Тематический форум ВМЕСТЕ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Творческая гостиная » Исповедь послушания


Исповедь послушания

Сообщений 1 страница 20 из 103

1

Послушной я была, домашней. Им бы стукнуть по столу, заорать, что я сошла с ума. Что мне нужно получать образование, а не уходить в монастырь. Наверное, тогда бы ничего этого не было.

Отредактировано Ева9_ficbook (09.06.17 14:24:24)

+4

2

От автора

Я режу соленый огурец на оливье, волнуюсь. С минуты на минуту ко мне должны прийти. Вера позвонила мне в четверг, попросила о встрече. Сама. После её короткого звонка ноги почти что станцевали лезгинку.

Для любого голодного журналиста Вера - подарок судьбы.

О Вере я знаю немного - ей около сорока. Кажется, тридцать восемь. Она красивая брюнетка, не замужем, без детей. У нее нет Инстаграма и Фейсбука. Вера - бывшая послушница одного из монастырей в Подмосковье. Не знаю, есть ли смысл писать здесь его название. Возможно, она сама назовет его позже.

В дверь звонят, я бегу открывать. Улыбаюсь, пропускаю дорогую гостью в квартиру. Предлагаю тапочки. Мы садимся за стол и напрочь забываем об оливье.

Вера уходит под утро. Я не провожаю её взглядом из окна, а сразу сажусь за выправку текста. Слабо надеясь, что очерк перерастет в полноценную книгу. Жаль, что не курю. И, наверное, жаль, что с Верой мы больше не увидимся.

Надеюсь, её исповедь не оставит вас равнодушными.

+3

3

Глава 1

Когда мне было лет двенадцать, я серьезно увлеклась биологией. Мне нравилось часами сидеть в классе и перерисовывать картинки из учебника. Пока сверстники вовсю гоняли мяч во дворе и старательно прожигали подростковую жизнь, я дышала над книгами. Я была очень серьезной девочкой. Сначала читала всё, что выдавала мне учительница (Дай Бог ей здоровья!), потом, когда все "кабинетные учебники" были изучены от корки до корки, я направилась в школьную библиотеку. Там я, двенадцатилетняя девочка, сидела каждый день до самого закрытия. Мне не могли отказать (смеётся - прим.автора).

Разумеется, я не скрывалась. И как только мой интерес был замечен родителями, они были в шоке. Поймите правильно, шел девяносто первый год. Наука развалилась вместе с режимом под легкий танец маленьких лебедей. Желать своему ребенку научное будущее мог только мечтатель, либо полный идиот. Наука была не нужна. На первое место встали деньги и пути их добычи.

В первый и последний раз родители были твёрдо против моего решения.

Они и слушать не хотели, что биология мне действительно интересна. Что, возможно, я смогу когда-нибудь помочь человечеству. Жаль, потому что мне действительно это нравилось.

Мои родители по очереди ходили в школу и подолгу разговаривали с учителями. Я знала, о чем они говорят, но повлиять не могла. От меня отмахивались. Кончилось все тем, что на нервной почве у меня началась страшная крапивница, и меня госпитализировали в больницу. Больше к биологии я не вернулась.

Наверное, стоит рассказать о моей семье. Ну, что же. Папа и мама из обычных, не блатных, как сейчас говорят. Учились в одном ПТУ. Потом работали вместе на одном столичном предприятии, там и познакомились.

Сначала родилась я. В семьдесят девятом. Некрасивая, с щеками, как у хомяка - я фотки видела, реально смешная. Видимо, родители тоже расстраивались. Они-то смотрели на меня каждый день, ну и решили исправить положение. Не теряя времени, заделали второго ребенка - тогда и родилась моя сестра. У нас с ней разница в три года.

Разумеется, наша семья всегда была далека от религии. Даже не знаю, крестили ли меня в детстве. Сама я креститься-то научилась лет в десять, не раньше. Вру, это было в одиннадцать - тогда мы впервые поехали с классом в Троице-Сергиеву лавру, что в Подмосковье. До сих помню её величественные храмы, а еще там безумная энергетика спокойствия и умиротворения. Потом только я узнала, что попасть туда почти нереально. По крайней мере, такой суммы у меня никогда на руках не было.

Ну, а с семьей в церковь мы ходили редко - в основном, только когда нужно было освятить куличи на праздник великой Пасхи. Тогда в храмах тоже был нелегкий период - в батюшки шли все, кому не лень. Мало кто знал, что это - всего лишь временные трудности перед рассветом восстановления монастырей. Что скоро под своды золотых куполов польются реки денег. Конечно, мы этого не знали.

Хочется подробнее рассказать о моей сестре. В принципе, в дальнейшем, именно из-за нее вся наша налаженная жизнь обычной ячейки общества полетит к чертям. Конечно, грешно так говорить. Но я хочу рассказать всё, ничего не утаивая.

Её звали Людмила, меня - Вера. Мы почему-то никогда не дружили. Не знаю, с чем это было связано. Возможно, мы просто были очень разные: с возрастом она превратилась в пухлую светлокожую блондинку, а я - вечно поджарая брюнетка. И куда только щеки делись (смеётся - прим.автора).

Родители всегда любили Люду чуть больше.

Моя сестра никогда не любила читать, и для меня, девочки крайне начитанной, это была катастрофа. Она предпочитала листать журналы Burda, тратить свое время в изучении картинок, так как шить Люда не умела. Как вспомню, мы постоянно дрались. О, это были времена великих битв ради очередной ерунды. Потом считали синяки - у кого меньше, тот выиграл.

Сестра была очень живым ребенком, наверное, поэтому мне до сих пор дико, что она умерла.

"Это" произошло в воскресенье черного августа. Почему "это", потому что трудно говорить про смерть в отношении моей сестры. Шёл дождь, в школу идти не надо (каникулы), мы мирно спали в своих кроватях. Я помню тот день в деталях. Как проснулась в девять, прошла на кухню, как через час проснулись родители. Нас не смутило, что Люда до сих пор спит - она могла спать и до обеда. Как сама говорила "пока морда не треснет".

Мы забили тревогу слишком поздно. Моя сестра Люда умерла во сне.

Если честно, я до сих пор не могу в это поверить. Не могу понять, почему ребенок, пышущий здоровьем, мог вот так просто умереть. Она никогда не болела, даже ветрянкой. Абсолютно здоровый маленький человечек. Врачи тоже разводили руками - раньше медицина не была такой прогрессивной. Приехал врач на скорой - совсем зеленый. До сих пор помню, как его затошнило при виде мертвой сестры. Мы все сами там чуть трупами не стали.

Вера замолкает.
- Можно я покурю? Потом продолжим.
Я киваю. Разрешаю курить на кухне.

Я не знаю, почему Люду повезли в реанимацию. Такой цирк устроили. Ну, видимо, это потому что врач такой был. Нам же было плевать, куда ехать. У нас жизнь кончилась. (затягивается - прим.автора). Мир погас.

+3

4

Глава 2

Знаешь, что меня удивляет? Что осознание, как нам больно, пришло в нашу семью не в ту минуту, когда мы нашли тело. И даже не в тот момент, когда врачи диагностировали смерть. Мы тогда вообще ни во что не верили, как слепые, думали, что происходящее - это глупая Людина шутка. Ну да, нас же повезли в реанимацию, а не в морг!

Вообще, то утро, когда я узнала о смерти сестры, у меня навсегда отложилось в памяти. Но когда я начинаю прокручивать события в голове, ярче всего вспоминаю бесконечные коридоры, двери, лифты больницы - всё очень обшарпанное. Нам пришлось много побегать. В реанимации трупы не нужны, а мы со скорой. Куда вот нас? (Грустно улыбается - прим.автора).

Ну, а уже последующие дни - это те самые зарубки невыносимой боли. До сих пор тяжело думать об этом. Вот нам выдали тело мой сестры, считай, на руки - мертвая Люда лежит у нас дома, на той же кровати, на которой умерла. Я тогда очень удивилась, почему меня не отправили к бабушке, а заставили меня, ребенка, переживать то, что не могут пережить некоторые взрослые.

Нет, мои родители не были жестокими, но они готовы были принести некоторые жертвы в угоду собственной боли. Я отлично подходила на роль той самой жертвы.

Похороны плохо помню. Что есть, то есть. За день до похорон мама ушла в магазин, а вернулась с платьем принцессы на руках. Почему принцессы? Оно было таким розовым, с бусинами, с красивой талией и спинкой. Очень красивое платье. Это предпоследний подарок Люде от родителей. Последним был памятник - кстати, тоже шикарный. Тогда мода пошла изображать умерших в полный рост, и вот на Воскресенском есть такое изображение нашей Люды в розовом платье. Мама, наверное, постоянно туда ходит. Не знаю, мы не общаемся.

(- Не можешь простить? - Прим.автора)

Ну как не могу. Скорее, не понимаю их. Вот с той же Людиной кроватью. Она ведь так и стояла в комнате до моего ухода из дома. Представляешь? Вот спит ребенок, а рядом, по логике, должна лежать Люда. Причем, я просила маму убрать её или хотя бы накрыть. Всё остальное меня не так задевало, как эта незаправленная кровать. С тем же одеялом, под которым она умерла, с подушкой, которая повторяла очертания Людиного лица. Ужас, тут же плохо становится, как это вспоминаю.

Но родители меня не понимали. Они никогда и не стремились меня понять. Я всегда была домашним, спокойным ребенком - мальчики и гулянки меня вообще не интересовали, а вот в заботе папы и мамы я нуждалась очень сильно, но чего уж теперь.

А, вот еще вспомнила, как отец закупался на поминки. Ему все говорят - ты бы поскромнее. Денег тогда ни у кого не было, а он и водку нёс самую дорогую ящиками, и колбасу покупал. До сих пор не знаю, что это был за сорт колбасы, но у него имелся такой странный привкус. Наверное, с колбасой-то было всё в порядке, просто это был привкус нашей боли. Не знаю.

Вообще, этап похорон и неделя после них для меня, как отдельная жизнь. Я бы вынесла это время в отдельную главу. Кто-то скажет, что это смерть сестры отобрала у меня детство, но это не так - наоборот, продлила период наивного ребячества. Сейчас я немного жалею об этом.

Мне приходилось ходить в школу, делать уроки - всё, как будто ничего и не произошло, но вот как вести себя дома, этого я не знала. А мне нужен был порядок. Каждому ребенку он необходим, если планируешь воспитать порядочного человека. Как я пришла в религию - это в следующей главе, хорошо? Я лучше ещё расскажу, как мне жилось в то время.

Похороны вымотали все деньги. Я снова грешу, раз так рассуждаю, но это правда. Помню, как упала и порвала колготки прямо на коленке, сделала огромную дыру. О, это был настоящий кошмар, потому что у нас не было денег купить новые, и я не знала, как сказать об этом маме. Она узнала тем же вечером, когда поливала цветы.

(- Ругалась? - прим. автора)

Нет, она не ругалась. Одолжила деньги у соседки и купила мне с десяток этих злосчастных колготок. Мне было очень стыдно. Зато мама, кажется, впервые поняла, что жизнь продолжается, и пришло время проснуться. И что у них есть второй ребенок.

Мне неприятно об этом говорить, а тем более, вспоминать, но это были дни абсолютной эгоистичной любви. Родители обратили на меня всю свою ласку, а я, по жизни недолюбленная, этим пользовалась. Я была ребенком, что с меня взять? Теперь только мне доставались лучшие игрушки. Теперь только меня водили по паркам аттракционов. И я была очень счастлива.

Разумеется, это не могло длиться вечно, и вскоре я вновь стала тем самым, нелюбимым ребенком. С чего всё началось? Я думаю, с маминых снов. На сорок дней ей впервые приснилась моя покойная сестра Люда. Какая-то ерундистика, но мама очень серьезно к этому отнеслась, и мы вновь отдалились.

Мне помогала школа, и я по ней очень скучаю. Там я не просто забывалась, а полностью вживалась в заученную роль, что у меня все хорошо. Учителя? Ну, конечно же, они всё знали. Очень скоро меня стали оставлять на продленку, где я спокойно делала домашнее задание. Я хорошо училась, и школу закончила без троек. Немного не хватило до медали, но я не расстраиваюсь. Кому нужна была эта медаль?

+4

5

Глава 3

Понимаешь, да? Психика моя была не просто разрушена, взорвана. Кстати, не так давно читала в интернете жж человека, который выжил в Беслане - как будто про меня написано. Наверное, я до сих пор до конца не понимаю, что вообще со мной сделала моя семья.

Мне было четырнадцать, и у меня было слишком много важных вопросов. Родители предпочитали избегать мои извечные "почему", а с другими родственники мы вообще не общались. Это из-за мамы - она не хотела жалости. Была школа, но мои проблемы там тоже были никому не интересны. Короче, мне были не рады - это очень травмировало. Сейчас все жалуются на ювенальную юстицию - честно, я этого не понимаю. Очень важно, если ты кому-то нужен, если на тебя не плевать.

Единственное место, где меня всегда ждали и принимали - это храм.

Я не помню день недели, но точно знаю - была весна. Как обычно, я шла со школы, но не через дворы, а по проспекту и, видимо, так задумалась (такое часто случалось), что в буквальном смысле поцеловала забор. Помню цвет - насыщенный зеленый, но это ворота, а ограда храма была выкрашена в белый. Не знаю, почему я не прошла мимо, а поднялась по ступенькам.

Первое, что поразило меня - это спокойствие. Было много людей, но никто не толпился и не разговаривал. На секунду я даже забыла о том, как мне больно. В воздухе стоял запах ладана, чье-то пение буквально обволакивало меня теплом и заботой - сейчас я знаю, что это было то самое знаменное пение. Всё это добавило в мою копилку ещё больше вопросов. Зачем эти люди здесь? Кому они молятся? Помню, мне было очень дико.

Наверное, всё это отразилось на моём лице - ко мне подошла какая-то женщина в сером платке и почти что за руку отвела меня в сторону. Она попросила дождаться конца службы и поговорить с батюшкой - не знаю почему, но я согласилась. Как оказалось, ждать пришлось не меньше часа.

Мне было скучновато - молитв я не знала, поэтому рассматривала иконки в витрине, книжечки, крестики. Тогда я не чувствовала, в чем соль. Что такого интересного может быть в религии.

Прошло, наверное, минут пятнадцать, за мной пришла та же женщина в платке. Она позвала меня, а я пошла за ней, как доверчивый теленок. Ну, я же уже говорила, что мое развитие было на уровне десятилетнего ребенка - очень наивная. До сих пор помню лицо той женщины (жаль, я не запомнила её имя) - белёсое, почти без морщин, но очень усталое. Сейчас я знаю, что так выглядят почти все женщины, прошедшие изнурительную школу православного монашества.

Она привела меня в новое место - какой-то то ли закуток, то ли застенок. Там стоял грубо сколоченный стол, одна лавка, и очень пахло какими-то маслами. Женщина усадила меня на лавку и поставила передо мной тарелку горячего супа. Помню, как съела его целиком, хоть он и был не очень вкусным (Смеется - прим. автора). Пресный, разумеется.

На самом деле, для меня это было открытие вселенского масштаба - впервые я столкнулась не с агрессией и пофигизмом, а с сочувствием, с желанием мне помочь, выслушать. Слушайте своих детей - это очень поможет не потерять их в дальнейшем.

Знаешь, я очень хорошо запомнила глаза этой женщины - они были так похожи на глаза, смотрящие на меня с икон за богатой ризой. Тогда я еще очень многого не знала.

О чем мы говорили с той женщиной? Не помню. Кажется, она спрашивала меня о семье, о том, хожу ли я в школу. Короче, выполняла роль современной опеки по делам несовершеннолетних. Я, конечно же, рассказала, что у меня всё хорошо. За годы я научилась мастерски врать, взять ту же школу. Не знаю, поверили ли мне здесь. Помню, мне очень понравилось, что та женщина не перебивала меня, а действительно слушала. Я очень быстро начала ей доверять, по сути, абсолютно незнакомому человеку.

Я так подробно рассказываю тебе обо всем этом, потому что это действительно нужно понять.

Когда я доела суп, в комнатку протиснулся настоятель храма, очень тучный батюшка Никита. Мне, как девочке, было боязно смотреть в его суровое лицо, поэтому я не поднимала взгляд с пустой тарелки. Разговор с батюшкой не клеился, не знаю, почему. Может, я просто не доверяла мужчинам - в моем окружении их почти не было.

Его вопросы очень отличались от тех житейских, которые задавала женщина в сером платке. В основном, они касались религии, насколько верующая моя семья и, самое главное, как я попала в этот храм. Он зацепился за короткую историю о "поцелуе" оградки, сказал, что это - чудо и прозрение. Честно, я верила и не верила. С одной стороны, мне было очень спокойно, а с другой - хотелось уйти от переизбытка внимания. Мое состояние быстро раскусили, подарили Библию и написали на бумажке адрес. Там мне должны были помочь.

Не помню то время, оно у меня как-то смазано. Помню, что действительно много читала и ходила по адресам, что мне давали. От родителей не скрывала - не видела смысла. Да и они особо не интересовались - были полностью поглощены новым памятником для Людочки. На все их вопросы из серии "где была?", я лаконично отвечала, что ходила в храм. Это было правдой. Теперь я старалась не врать, потому что знала, что любая ложь - большой грех.

Я была во многих храмах, но, в основном, в Москве. Ехать куда-то дальше не позволяли возраст и отсутствие денег, но мне и этого хватало, правда. В каждом храме меня встречали очень ласково, часто сажали трапезничать, а потом подолгу говорили со мной. Сейчас, получив опыт жизни послушницы, я понимаю, что это был мой личный путь поиска духовника, того человека, который помог бы мне встать на правильный путь.

Видимо, я была, как благодатный пластилин (смеется - прим. автора), я соглашалась со всем, что мне говорили и читала всё, что мне давали читать. Путь этот занял долгие три года. Три года я скиталась по храмам, ища то место, где мне будет полностью спокойно. Наверное, так я пыталась убежать от горя, и очень скоро у меня это получилось.

Я скажу так - православие дарит успокоение душе, это правда. Оно направлено на каждого, кто готов открыть ему душу. Моя боль ушла довольно быстро. Я стала спокойнее, моя комната уже не воспринималась, как пыльный склеп (мама очень редко убиралась у нас в детской и еще реже разрешала делать это мне).

Я по-другому взглянула на горесть родителей и простила их. Это прощение поставило окончательную точку в наших отношениях.

Тогда мне только стукнуло семнадцать. Да, я все еще была тем самым недолюбленным ребенком, но ко всему прочему добавились хорошо промытые мозги. Тогда, в девяностые, и литературы-то духовной толком не было, только отксерокопированные экземпляры Откровений Афонских старцев. Стрёмные книжечки очень плохого качества, но на них тогда плотно сидели.

Я уж не вспомню, где мне дали бумажку с этим адресом - их было так много. Это был очень скромный храм, лаконичный, даже, я бы сказала, аскетичный - возможно, из-за того, что его недавно отреставрировали. Помню, что он находился на юго-западе Москвы, и до него нужно было ехать на автобусе минут двадцать. Икон там было очень мало.

Это было первое место, где меня с порога потянуло на молитву. Помню, как заплакала от чувства всеобъемлющей Благодати.

Батюшка заметил меня, поздоровался, я поцеловала ему руку и рассказала всю мою жизнь. Первый раз я изливала душу незнакомому человеку. Кто жил религией, меня поймет. Это необъяснимое чувство. Мы проговорили до поздней ночи, я не могла остаться на ночь, и батюшка вызвал мне такси. На следующее утро, как только открылось метро, я снова поехала к нему.

Не хочу здесь называть его имя, потом поймешь, почему. Я знала, что батюшка ждал меня. Мы снова разговаривали. О чем? О моём пути в этом мире. Я уверяла его, что не пойду получать высшее образование - это правда, я до сих пор не выбрала профессию. Мы долго говорили.

Я ездила туда неделю, а потом батюшка дал мне благословение отправиться в монастырь. Сначала просто пожить послушницей, попробовать, помолиться, посмотреть, как всё устроено. Ехать надо было в Коломну. Почему туда? Всё очень просто - монастырь лишь недавно стал восстанавливаться, и им нужна была физическая помощь. Я согласилась.

Послушной я была, домашней. Им бы (родителям) стукнуть по столу, заорать, что я сошла с ума. Что мне нужно получать образование, а не уходить в монастырь. Наверное, тогда бы ничего этого не было.

+3

6

Глава 4

Если человеку резко приспичило уйти из внешнего мира в монастырь, поверь, он найдет пути, как это сделать. Соглашусь, что сейчас это труднее, чем двадцать лет назад. Может, из-за чрезмерной гласности - слишком много интернета, скандалов, чернухи вокруг РПЦ.

В последнее время, я часто думаю, что изменилось бы, не получи я тогда благословения. Это трудно. Многие, вон, приезжают в первый попавшийся монастырь и просятся жить в качестве паломника. Это, как сейчас говорят, лайт-версия (улыбается - прим. автора), такое проживание ни к чему не обязывает - просто живи и молись. Но знаешь, в наших монастырях не очень-то приветствуют поток паломников - их надо кормить, учить и показывать, чем живет обитель.

Другое дело, если послушников приводят благочинные, старцы - обычно, они плотно "работают" с определенным монастырем. Грубо говоря, новеньким промывают мозги, и ставят на поток. Я видела таких сестёр - они все в вере, не знают или забыли другую, мирскую жизнь, где у них остались мужья и дети. Наивные и такие же, до наивности, злые. Слава Богу, мы с ними почти не пересекались, а когда появилась Ольга, они ушли сами. Не знаю, что с ними сейчас.

Мне повезло - несмотря на возраст и мирскую жизнь, именно батюшка дал мне благословение. В Коломну я решила ехать на электричке - раньше автобусного сообщения-то толком не было, тем более, я очень боялась, что в пути случится какая-нибудь авария, и меня вернут домой. Вообще, все эти решения без поддержки даются очень тяжело. Я не совсем понимала, что за жизнь меня ждет, просто расслабилась, позволив себе плыть по течению. Да, папа с мамой всё знали, но на тот момент мы почти не общались. Единственное, что я попросила тогда у родителей - деньги на билет и на такси, потому что своих у меня не было. Они дали даже больше, чем нужно, на них я купила себе булочку и чай на вокзале.

Зачем такси? А без него я бы не успела - электричка отправлялась рано, как помню, ровно в пять утра с Казанского вокзала. Очень мне нравилось тогда, что пребываю я на станцию "Голутвин". Название, почти такое же, как у монастыря, в который я получила благословение. Даже сейчас чувствую это волнение, скрипучее, как сахар на губах. Впервые я уезжала так далеко, еще и абсолютно одна. С собой у меня была лишь небольшая хозяйственная сумка - в нее я сложила пару свитеров, зубную щетку и свадебную фотографию родителей. Не знаю, зачем я взяла эту фотографию - за все годы, проведенные в монастыре, я ни разу её не доставала. Сейчас даже не вспомню, где она - потерялась где-то, я не жалею.

Помню, как душно было в электричке. Еще хорошо запомнила деревянные сидения в вагоне и грязное окно. Я взяла с собой святоотеческие буклеты в надежде забыться в чтении, но незнакомый пейзаж за окном напрочь отбил всё мое желание. Это был абсолютно другой мир - яркий, изумрудный, в нем не было места моим эгоистичным родителям и моей мертвой сестре.

По приезду, я еще долго стояла на перроне - от страха у меня жутко болели ноги. Когда мне стало физически плохо от отчаяния (да-да, вот таким ребенком я была в семнадцать), неожиданно над городом проплыл колокольный звон. Не знаю как, но он успокоил испуганного ребенка внутри меня. Тогда я восприняла это как знак свыше, что так Боженька дал мне свое благословение.

(- С чего началась твоя новая жизнь? - прим.автора)

Я приехала как раз в то время, когда у всех шли долгие часы послушания. Это физическая работа, которую каждый должен выполнять с особой старательностью. Как началась моя новая жизнь? Мне быстро определили швабру в руки и отправили драить пол в сестринском корпусе (улыбается - прим. автора). Я не перечила, хоть физическая работа и была для меня, мягко скажем, непривычной. В первый же день я заработала себе страшные мозоли - стыдно вспоминать, какой я была.

Сейчас кратко расскажу тебе наш распорядок дня, чтобы ты понимала. Вставали мы рано - обычно в пять, так как нужно было успеть к утренней службе, а она начиналась в полшестого утра. Службу проводили по всем канонам - очень красиво, потом шла литургия и наступала утренняя трапеза. Ели кашу (ровно четыре столовые ложки), из сладкого каждой из нас полагалась одна маленькая ложка варенья, еще пили чай. Трапезничать долго не разрешалось - максимум минут десять, потом все бежали к Матушке-настоятельнице.

Благочинная каждое утро по списку зачитывала нам послушания. Каждому свое - в зависимости от физического состояния. Например, была у нас сестра вся скрюченная с больной спиной - ей давали что-нибудь совсем лёгкое. Ещё, если шли месячные - тоже жалели.

После того, как получишь послушания, идешь переодеваться в рабочую одежду - обычно это была ветошь, которую приносили в храм добрые люди. Хорошо помню, что в монастыре ничего не выкидывали. Однажды мне достались древнее платье, проеденное молью, и старые-старые мужские туфли. Повезло, что моего размера (смеётся - прим.автора).

Работа была самая разная, но неизменно тяжелая - монастырь только-только встал на ноги. По всей территории валялись огромные кучи строительного мусора, нужно было собирать этот мусор в большие мешки и тащить на свалку. Могли так же благословить на помывку всех окон в трапезной. Но самое тяжелое послушание, которого боялись все без исключения - это уборка в старом корпусе. Там было ужасно загажено, и бегали огромные крысы. Его еще толком не отреставрировали - вставили окна и повесили замок на дверь. Насколько я знаю, сейчас там крутая гостиница для паломников.

Монахини работали до полудня, инокини, порой, трудились и до часу дня. Я и другие послушницы работали дольше, примерно, до трёх, затем полагался отдых - час драгоценного времени, после чего шла вторая трапеза, потом молитва. После молитвы снова послушания. И так каждый день.

Первые недели две, как я пришла, полагался еще чай перед сном, но его почему-то быстро убрали. Возражений не было, хотя я лично знала несколько послушниц, которые очень любили вечерние чаепития.

Да, еще нас иногда поднимали ночью - читать псалтирь, но это уже на усмотрение и по благословению Матушки-настоятельницы. Подобные чтения считались чем-то особенным, выделением из толпы. Разумеется, никаких поблажек с утра не было, и несчастные сестры едва передвигали ноги после такой "благодати".

Многие паломницы удивлялись нашему спартанскому режиму, потому что в других монастырях всегда было деление на летнюю и зимнюю смены - от этого зависело количество часов, выделенных на отдых. У нас такого не было. Возможно, это связано с тем, что работы действительно было очень много, и позволить нам лишний час отдыха, перекраивать систему, Матушка-настоятельница не хотела.

(- А как же выходные? - прим.автора)

В воскресенье обязательное причастие, а перед ним - ночная молитва. Ради этого нам разрешали лечь спать на два часа раньше - вот и все выходные. Знаешь, поначалу я очень старательно исполняла все эти правила и исправно молилась. Не знаю, откуда это во мне, в мирской девчонке (смеется - прим.автора), ведь в монастыре нас никто специально не "обрабатывал". Не нравится - уходи. Но у меня и в мыслях не было - я была полностью отдана вере, по-другому там нельзя.

+3

7

Глава 5

Мой первый день в монастыре я помню очень хорошо, очень теплые воспоминания остались в памяти. В тот день на меня снизошло какое-то, как это объяснить, озарение что ли - я, самая обычная домашняя девчонка, не поплыла по течению, не смирилась с обстоятельствами, а самостоятельно встала на путь к Свету Божьему. Лёжа ночью в своей новой постели, я с упоением прокручивала в уме все испытания и трудности, которые обязательно должны были встать на моем пути, и которые я с легкостью смогла бы преодолеть одной лишь силой веры.

По правде говоря, такое "озарение" случается с каждым глубоко верующим или потерявшимся в себе человеком. В этом нет ничего особенного, это не делает тебя каким-то избранным.

Я до сих пор считаю, что вся эта возвышенная истерия случилась со мной из-за книг (прикуривает - прим.автора) - если задумываешься о дальнейшем постриге, надо очень внимательно подходить к выбору религиозной литературы, а не как я. Мне, например, было всё равно. Я читала, читала, читала - всё подряд, что давали мне в храмах, целыми пачками. Смысл в том, что во всей этой псевдолитературе жизнь монаха выставлена каким-то апофеозом всего, великим благом или наивысшей ступенью человеческого подвига. Для православного человека эти слова очень многое значат. Мозг не соображает, ты просто тупо веришь.

Такая вера очень отдалила меня от последних близких мне людей, тех же учителей - они вообще не понимали меня, а я не понимала их. Мы не ругались, просто я свела наше общение к минимуму. Ещё я каждый день посещала храм, правда молиться при всех почему-то стеснялась.

Конечно, то, что я увидела по приезду в монастырь, меня повергло в тихий ужас (смеётся - прим.автора). Я знала, что подворье только-только начало восстанавливаться, и слава Богу, что впервые за долгие годы его решили возродить, но если бы ты видела эти полуразрушенные бараки и выбитые окна, горы мусора и поваленные деревья. Передвигаться нужно было очень осторожно, строго по спиленным доскам-дорожкам. Честно, я вообще не понимала, как всё это можно восстановить своими силами - я благодарила Бога за такое испытание и одновременно плакала от страха.

Кстати, встретили меня тепло, я представилась, сказала, что получила благословение на послушание. На тот момент, я с трудом представляла себе распорядок дня в монастыре, но всё равно удивилась, что мне не предложили передохнуть с дороги. Вместо этого, меня завели в приземистое здание (сестринский корпус) и попросили подождать. Представь себе прямоугольную коробку с желтыми стенами, без намёка на мебель, а, да, там еще на полу лежал такой грязный отрез старого линолеума - вот там меня оставили. Ждать пришлось долго.

Помню, когда насельница вернулась, я была уже на грани обморока. Она сразу же протянула мне скомканный свёрток и пояснила, что теперь это моя рабочая одежда. И что как только я познакомлюсь с Матушкой-настоятельницей и получу от нее послушание, мне покажут комнату, где мне предстоит жить. Я не спорила, молча взяла свёрток.

По дороге насельница рассказала мне, что на данный момент в монастыре проживает тридцать сестёр. В то время эта цифра считалась очень внушительной. Потом, при Ольге, их количество увеличилось примерно втрое. Поэтому, конечно, всё очень относительно.

Мне было очень нехорошо, может, поэтому я не испытывала страх. Я знала, что мне нужно сесть перед Благочинной на колени и поцеловать ей руку. Стасидия стояла в углу, сама Матушка-настоятельница скромно сидела на табуретке. Не знаю, наверное, я ожидала увидеть степенную старицу из моих грёз, но передо мной предстала женщина лет тридцати пяти. У нее было одутловатое лицо и добрый, мудрый взгляд. Она похвалила меня, спросила про благословение и попросила отдать паспорт. Матушка объяснила, что это обычное правило, и скоро я привыкну. Она зачитала мне послушание, я снова поцеловала ей руку и вышла. Страха так и не было - я даже улыбнулась ожидавшей меня насельнице. Очень скоро она привела меня в комнату без окон примерно шесть на четыре метра. В ней стояли пять узких железных кроватей, несколько тумбочек и всё. Больше там ничего не помещалось. Разумеется, монастырь - это не то место, куда идут за большими удобствами.

Как я уже говорила, первым моим послушанием было мытьё полов. До сих пор вспоминаю эти огромные неподъемные швабры из грубого деревянного опила. Среди послушниц даже ходили легенды о том, что их изготавливают специально для монастырей. Кто когда-нибудь держал в руках эти орудия уборки, меня поймет.

Знаешь, я правда очень старалась всё сделать правильно и хорошо, даже во время мытья полов постоянно читала Иисусову молитву. Помню, как мимо меня прошла тучная матушка Елисавета и негромко похвалила меня за мои старания - как же радостно мне стало! Мне кажется, я даже начала драить эти полы с тройным усилием. Очень хорошая была женщина, очень многим она помогла своей поддержкой - до сих пор вспоминаю о ней с теплотой. Когда Ольга начала вести свою игру по отсеиванию лишних и неугодных, способных так или иначе влиять на Матушку-настоятельницу, Матушка Елисавета ушла из нашего монастыря. Вот думаю, что мешало уйти мне?

+3

8

Глава 6

Мы пахали каждый божий день, в таком темпе и с таким режимом питания у меня быстро наступило состояние, близкое к анемии. Может быть, и сама анемия, не знаю. С самого утра меня преследовала тошнота, кружилась голова, меня жутко знобило. Однажды мне стало плохо прямо на службе, видимо, гемоглобин резко упал, лишь каким-то чудом я не упала в обморок.

Таких, как я, было большинство, но все держались. Если кто-то из насельниц испытывал видимые проблемы со здоровьем, её отправляли на принудительное лечение в стационар. Для человека, живущего голой верой и мыслями, что только Господь может даровать здоровье - это сродни позору. Со временем, я научилась терпеть скачки боли, пережидать. В минуты приступа пряталась или садилась на корточки, притворялась, что что-то уронила на землю. А как по-другому? Мы должны были быть готовы к любой работе, болеть было некогда.

Чтобы хоть как-то нас контролировать, Матушка-настоятельница ввела традицию (пока еще просто традицию), так называемых, открытых помыслов. Каждый из нас был обязан ежедневно брать в руки лист бумаги, и как можно точно описывать свои проблемы, как физические, так и духовные метания. Каждое утро, перед тем как получить послушание, нужно было отдать свой листок с внутренними помыслами.

Поначалу, мне все это очень нравилось, потому что я любила всякого рода исповеди. В монастыре у меня не было особых искушений, поэтому я заполняла свой лист чем-нибудь нейтральным. Матушка-настоятельница хвалила меня за чистоту моих помыслов. Знаю, что ни в коем случае нельзя было писать о гордыне, возжелании или воровстве. За такие прегрешения можно было вылететь из монастыря, даже если сознаешься в содеянном и покаешься.

Не знаю о возжелании, но случаи воровства были - и видела такое, и слышала. От голода и слабости многие тащили с кухни сахар, иногда чай, правда до сих пор не понимаю, где насельницы брали кипяток.

Совсем ничего не писать, тоже возбранялось, значит, в тебе сидит гордыня. Я помню тех, кто исписывал и по три-четыре листа за день - в основном, это приближенные к Благочинной фанатики. Матушка-настоятельница никогда никому не оглашала наши помыслы, это была тайна. Запоминай эти детали, потом сравнишь.

Почему-то моя первая осень в монастыре вообще не отложилась в памяти. Помню только, что дождей толком не было, и мы почти всё время проводили на улице - жара спала, стало намного легче работать. С сентября по октябрь мы полностью очистили территорию, даже убрали доски, по которым раньше передвигались. Гордится собой было не принято, но тайком мы очень радовались нашим успехам.

Мы по-прежнему очень плохо питались. Помню, как счастливые мы проходили в трапезную, садились за свои столы и ждали той жалкой порции, что была нам положена. За одним столом со мной сидели еще четыре насельницы - те, с кем я делила кров. Вечером нам подавали кашу, иногда яйца или рыбные консервы. Овощей почти не было, но раз в неделю нам полагалась ложка консервированного горошка.

Помню, однажды нашу скромную вечернюю трапезу разбавил запеченный картофель. Ты бы видела мои глаза, когда дымящаяся тарелка опустилась на наш стол. Причем, другим столам пришлось довольствоваться только вареными яйцами. Никто не роптал и не высказывал удивления, благодарить тоже было не принято. На всё - Спаси Господи.

Я знала, что Матушка-настоятельница мне симпатизировала - часто ставила меня во главе нескольких послушниц, когда мы проводили работы по расчистке. Я думаю, это от того, что меня легко было читать и контролировать - я была слишком юной для монастыря, слишком неопытной и честной. Как бы то ни было, но тот день, когда мне в рот попал кусок несоленого картофеля, запомнился мне на всю жизнь.

Где-то через неделю после той трапезы, многие насельницы стали с волнением обсуждать скорую зиму с ее морозами, прогнозировали что-то совсем страшное - то ли до минус тридцати, то ли около того. Почему-то я не вслушивалась, как сейчас говорят, была на позитиве (смеётся - прим.автора), я порхала, постоянно молилась, даже приступы боли куда-то ушли.

В начале ноября мы уже вовсю заклеивали окна, утепляли их ватой и бумажным скотчем, пытались заделывать и дыры в полу. Открытыми оставались вопросы с отоплением, которого попросту не было, и туалетом на улице. Насельницы постарше, у кого уже имелся опыт жизни в монастырях, очень переживали. Честно, я их не понимала и была настроена очень жизнерадостно - Бог в очередной раз посылал мне испытания, которые, как мне казалось, я была в состоянии пройти.

Но когда температура упала до нуля, меня реальность, как обухом по голове ударила - честно, я просто не ожидала, что будет так нестерпимо холодно. Холод в кельях стоял такой дикий, что в них невозможно было нормально прочитать молитву. Даже просто спать было нереально. Первой заболела Матушка Адриана - то ли гриппом, то ли воспалением легких, точно не помню. Ночью ей стало совсем плохо, и её увезли на скорой в больницу.

Вскоре, послушания, касающиеся уборки территории заменили на расчистку мусора внутри второго корпуса, хотя в нем было чуть теплее, чем на улице. Озябшими руками мы старательно выгребали целые ямы нечистот, помню, как поскользнулась и чуть не упала в одну такую - послушница вовремя схватила меня за руку и помогла удержать равновесие.

На следующий день меня вызвала к себе Матушка-настоятельница - видимо, у нее имелись опасения на мой счет, не сбегу ли я. Она задала мне пару ничего не значащих вопросов и сказала, что теперь я буду жить в келейном корпусе, где размещались монахини и сама Матушка-настоятельница. Их корпус отреставрировали в прошлом году, там не было проблем с отоплением и туалетом. Вот так мне снова повезло. Честно, я тогда настолько отмороженной была (в прямом смысле), что даже не помню, как ползала перед Благочинной.

Переехала я в тот же день. Кстати, до сих пор не могу спать, если в комнате больше двух человек (смеётся - прим.автора). Разумеется, мой переезд добавил пересудов - насельницы негодовали, почему меня так выделяет Матушка-настоятельница. Некоторые за моей спиной обсуждали откровенную грязь, но мне было все равно - наконец-то я была абсолютно одна. Сильных перемен в обустройстве не было - та же узкая кровать с тонким матрацем и единственная тумбочка, а, ну еще иконы Спасителя и Троицы на стене.

Я прожила в абсолютном счастье еще два месяца, потом появилась Ольга.

+4

9

Ева9_ficbookhttp://s7.uploads.ru/t/fFOph.png 
а даааальше? очень интересно

0

10

Карабелла|0011/7a/32/5684-1496861833.jpg написал(а):

Ева9_ficbook,   
а даааальше? очень интересно

Сейчас продолжу выкладывать)
пока только 14 глав готово

+1

11

Ева9_ficbook, мне понравилось) Буду читать.
http://s6.uploads.ru/t/x9XVG.png

+1

12

Глава 7

Как помню, шестое апреля девяносто седьмого года совпало с воскресным днем, для всех верующих наступил канун великого праздника - Благовещение Пресвятой Богородицы. До самого вечера в нашем храме шли приготовления к завтрашней литургии - очень красиво распевался хор, глубоким византийским распевом на два голоса. Помню, как под это пение Матушка Татьяна и Матушка Ия негромко читали Иисусову молитву и украшали иконостас белыми искусственными лилиями. Храм не закрывали, поэтому к нам спокойно заглядывали прихожане, покупали свечи и оставляли пожертвование.

В тот вечер я чувствовала какую-то особенную радость переживания, поэтому попросилась у Матушки-настоятельницы пойти в холодный престол и навести там порядок. Она с доброй улыбкой благословила меня на это ночное послушание. От предвкушения праздника я абсолютно не чувствовала усталости - вот такая благодать у меня на душе была! (улыбается - прим.автора)

Сейчас постараюсь объяснить, чтобы ты понимала - смотри, если брать алтарь, то холодный престол находится как бы в противоположной части храма. Когда я жила в монастыре, его тоже начали восстанавливать - помню, что там всё было в едкой побелке, а вдоль стен стояли огромные строительные леса. В холодном престоле был свой выход на улицу (такая неприметная деревянная дверь без ручки), им я пользовалась, когда требовалось выкинуть очередной мешок с мусором. Я долго там трудилась - помню, как стих хор, как ушли насельницы, и я осталась в храме одна. Это особое чувство, его трудно передать - наверное, это и есть истинное единение со своими мыслями, с Богом внутри себя.

В этих чувствах я даже не сразу услышала шум, сначала мне показалось, что это мыши копошатся. Я не боялась мышей, но всё равно стало как-то неприятно. В тот момент, я посчитала нужным просто продолжить исполнять свое послушание, но шум не стихал, почему-то я решила открыть дверь и выйти на улицу. Серьезно, я больше опасалась крыс, чем грабителей (смеётся - прим.автора).

Знаешь, как это выглядело? Луна на небе, тусклый свет падает на крыльцо, залитое кровью. Разумеется, я не могла не заорать, когда увидела на пороге храма окровавленного человека. Я вообще никогда так не кричала. Ещё я никогда не клала себе кого-то на колени и не гладила его по слипшимся волосам, как полоумная.

Так мы с Ольгой и встретились. Дай спички, у меня с зажигалкой фигня какая-то.

Представь себе, я орала и одновременно читала молитву (смеётся и прикуривает - прим.автора) - даже не знала, что так можно. Я держала на коленях женщину, намного старше себя, хотя на тот момент я её как-то не рассматривала, я даже не знала, жива она или мертва. Помню только, что на ней была кожаная куртка, холодная такая, неприятно было прикасаться к ней, потому что кровь еще сильнее размазывалась. Крови, конечно, было очень много.

Матушка-настоятельница и насельницы прибежали очень быстро - не знаю, что они подумали, увидев нас. Мне потом рассказывали, что я никого не подпускала к Ольге, качала её, точно ребенка укачивала - я ничего этого не помню, у меня в голове какой-то вакуум был. Но я всё слышала. Помню, как одна инокиня всё шептала другой, мол, под Благовещение такие вещи - грех большой. Мне было все равно, я не реагировала. Потом приехала скорая, и врачи быстро определили мое состояние, как истерию, поставили мне укол. Помню, от этого укола мне стало очень тепло и дико захотелось спать, сёстры помогли мне дойти в келью. Уснула я мгновенно.

Очень жалею, что на праздничную службу я так и не попала, меня разбудили лишь к утренней трапезе - это Матушка-настоятельница обо всём позаботилась. Помню, как сильно гудела голова, как каша не лезла в горло. Еще помню, как за столом негромко перешептывались, сёстры выглядели напуганными, подавленными, они косились на меня, я чувствовала их напряженные взгляды. Мне все же пришлось съесть всю положенную порцию каши, после чего я ненадолго вернулась в свою келью. К полудню мне стало лучше, и я отправилась на поиски Матушки-настоятельницы.

На Благовещение в нашем монастыре было очень многолюдно, бесконечным потоком в храм тянулись всё новые прихожане, поэтому я даже немного растерялась, где же мне следовало искать Благочинную. Оказалось, она стояла на том самом месте, где я нашла Ольгу. Под её личным надзором послушницы сидели на корточках и тщательно намывали крыльцо темно-серой ветошью. Когда я увидела кровь в ведре, мне стало дурно.

Я села перед Матушкой-настоятельницей на колени и попросила меня благословить. Она до сих пор была ласкова со мной, точно с дитём - спросила, хорошо ли я себя чувствую, на что я ответила, что да, мне намного лучше. Мы немного поговорили, за это время послушницы отлучились сменить воду.

Когда мы остались одни, Благочинная негромко сказала мне, что вчера я спасла человека, что Боженька дал мне такое благо за мое безмерное послушание и преданность. Она говорила очень ласковые вещи. Еще она сказала, что сейчас спасенная мною женщина отдыхает в келье, она пришла в сознание и даже назвала своё имя - Ольга. Врачи сказали, что раны у Ольги несерьезные, хоть и выглядят жутко - их можно залечить и у нас в монастыре. Помню, тогда я очень обрадовалась. Мне и в голову не пришло, что с обычным человеком такого бы не сделали, обычного человека не за что убивать.

Благочинная спросила у меня, готова ли я к послушанию, на что я, конечно, ответила согласием. Моя голова гудела, но уже не от боли, а от мыслей. Матушка-настоятельница велела мне выйти в город - нужно было купить лекарства для Ольги. Я прекрасно знала, как другие насельницы обрадовались бы такому послушанию - выйти в город, да еще и с благословения Благочинной! Не могу вспомнить свое состояние в те минуты. Возможно, у меня была просто передозировка эмоциями. Поверь, это возможно, если привыкаешь постоянно сдерживать свои чувства.

Я сразу поняла, что что-то не так, стоило мне выйти за пределы монастыря. Повсюду стояли люди в милицейской форме и с рациями, некоторые из них были с собаками. На моих глазах милиционеры останавливали прохожих для проверки документов. На меня они не обращали никакого внимания, но мне почему-то было очень страшно. Как только я вернулась, тут же кинулась в храм, молиться. Очень долго молилась. Я не знаю, за что, честно - за здравие, за радости. Мне кажется, я молилась, чтобы не думать.

Блин, снова курить хочу. Вообще накуриться не могу.

Очень скоро (дня через три) Ольге стало гораздо лучше - об этом нам всем сообщила Благочинная на вечерней трапезе. Помню ее радость в голосе, мы, насельницы, как будто тоже радовались. О том, как Ольга попала к нам, Матушка-настоятельница не сказала ни слова. Она говорила о бесконечной благодетели, о том, какой правильный путь мы выбрали. В конце ее речи в трапезную внесли блюда с запеченным осётром (невиданный для нас деликатес) и поставили по рыбине на каждый стол.

Мы не верили своим глазам, несмотря на голод, никто не рисковал самовольно взять и попробовать кусочек. Помню, как наша Матушка Благочинная нежно улыбнулась нам и сказала, что так спасённая Ольга захотела нас всех отблагодарить за то тепло и ту помощь, что мы ей оказали, и что сегодня мы можем кушать столько, сколько захотим. В тот момент я обернулась на дверь, и меня затошнило.

+3

13

Глава 8

Представляешь, никто, кроме меня, не заметил силуэт Ольги в дверях. В принципе, чему я удивляюсь. К нам в трапезную она так и не зашла, просто стояла и смотрела, как насельницы монастыря, прости Господи, жрут рыбу. Тогда мне почему-то показалось, что она улыбалась, что ей очень понравилась такая реакция окружающих на свой подарок. Сама я не ела, меня тошнило - от тихого чавканья сёстер, от их жадности, от запаха рыбы, от того, что это я нашла Ольгу, окровавленную, на крыльце и притащила её в монастырь. Я не ждала никаких речей от Ольги, её публичной или личной благодарности, но это было бы логично, всё-таки ей жизнь спасли.

Со своего места мне было прекрасно видно, как Матушка-настоятельница поднимается из-за своего стола и быстро идет к выходу, к Ольге. Они обе куда-то уходят. Почему-то это очень взволновало меня, я испытала что-то вроде ревности, отодвинула свою тарелку, но никто не заметил моего состояния. Мою несчастную голову просто разрывало от вопросов, но я не знала, как получить ответы. Я не могла просто встать из-за стола и уйти.

Так как меня переселили в келейный корпус, насельницы за моим столом тоже сменились. Я очень плохо знала этих сестёр, мы почти не общались - чтобы Ангел не отступил и Лукавый не пробрался, кушать мы должны были молча (улыбается - прим.автора). Помню, они были какими-то странными, до ортодоксальности верующими - предпочитали спать на голых топчанах, тяжело работать, отчего у них пропали месячные, и постоянно молиться. Это их выражения и поучения "учись благочестию", "от вольности все грехи", "Бог любит послушных". Надеюсь, потом они все-таки пришли в себя.

Как только с трапезой было покончено, на меня стали поглядывать и перешептываться. Это делали насельницы с соседних столов. Я не знаю, о чем они думали и о чем говорили, но в их взглядах читались любопытство и благодарность. Мне же было физически плохо - впервые за месяцы жизни в монастыре у меня поднялась температура. Этого я скрыть не могла, у меня началась лихорадка.

Помню, как лежала в своей келье и тряслась от страха - я совершенно не боялась смерти или каких-то других физических мучений, но боялась, что из-за болезни меня выгонят из монастыря. Я не учитывала, что Матушка-настоятельница всё еще жалеет меня. Хорошо помню, как она зашла ко мне в келью, нежно погладила мой пылающий лоб и благословила на вызов скорой помощи. А теперь представь, что ко мне приехали те же врачи, что недавно ставили мне укол (улыбается - прим.автора). Они тут же меня узнали, поэтому совсем не удивились моему состоянию - я, как минимум, полчаса провела на ледяных ступенях, прижимая к себе Ольгу. Конечно же, это и послужило причиной моей серьезной простуды. Мне выписали лекарства, от госпитализации я отказалась.

Помню, как меня тянуло спросить у врачей про Ольгу, узнать у них, что могло нанести ей такие раны, но природная нерешительность и воспитанная в монастыре осторожность победили любопытство.

За мной должна была ухаживать одна из послушниц, на это послушание её благословила Благочинная. Пять раз в сутки послушница приносила мне воду, еду и необходимые лекарства, а так же измеряла мне температуру. Почему-то не помню, как её звали. Она была очень тихая и молчаливая, и как бы я ни старалась, мне так и не удалось узнать от нее никаких новостей. На выздоровление моему организму потребовалось чуть больше недели.

Нет, Ольга ко мне не приходила. За это время она ни разу ко мне не пришла. Но знаешь, я была так благодарна возможности снова увидеть весеннее солнце, других насельниц и вновь читать молитвы в храме, что мысли об Ольге меня больше не тревожили. Я постаралась убедить себя, что логичнее всего, что эта женщина уже давно уехала. Я со спокойной душой пожелала ей счастья.

Вообще, моё выздоровление ознаменовалось таинством исповеди - тогда к нам в монастырь приехал довольно известный Архиепископ. Я не хочу называть имён, пусть это останется тайной. Помню, нас выстроили шеренгой и по очереди благословили. Это была одна из самых коротких исповедей в моей жизни (смеётся - прим.автора). Я тогда так и не решилась признаться Архиепископу в своих эмоциях по отношению к Ольге, поэтому соврала, что украла с кухни пакетик чая.

После этой ложной исповеди, мне было очень неспокойно - я не знала, куда себя деть (Благочинная пока не давала мне серьезных послушаний), а потому я просто бесцельно бродила по территории монастыря. На пятом круге мой взгляд зацепился за новые строительные леса около второго корпуса. Судя по их добротности и крепости, их сбивали не женские руки насельниц. Подойдя ближе, я заметила Матушку-настоятельницу, разговаривающую с каким-то мужчиной, в руках у него было ведро с краской. Увиденное так поразило меня, что я без страха подошла ближе. Я вообще не понимала, что происходит.

Благочинная улыбнулась мне и рассказала, что Ольга выразила желание и готовность помочь монастырю в восстановлении. Вчера они обсудили смету, а сегодня с утра уже приехала бригада рабочих. Веришь, у меня её слова вообще в голове не складывались, я стояла, как полная дура, хлопала глазами и совершенно не понимала, как мне на это всё реагировать. С одной стороны, подобные помыслы - великая радость, с другой - огромные деньги, которых у монастыря не было, но, судя по всему, они были у Ольги.

Честно, тогда я решила, что раз Матушка- настоятельница радуется, а не тревожится, то мне тем более грех большой находиться в печали.

Помню, я только уходить собралась, уже развернулась, но Благочинная остановила меня, быстро сунула мне в руку смятые купюры, после чего негромко попросила меня выйти в город. Всё, что от меня требовалось -осторожно сбегать до магазина, купить алкоголь и кое-какие продукты (читай, закуску). Матушка-настоятельница объяснила мне, что всё это для Ольги, так как та обещалась приехать в монастырь сегодня вечером. Я запоминала, кивала, потом встала на колени и поцеловала ей руку - благословите, Матушка.

+3

14

Глава 9

Я очень старалась исполнить данное мне послушание, как следует - долго ходила, разглядывала прилавки, выбирала только самое лучшее из крайне скудного, и в итоге, набрала пять неподъёмных пакетов (смеётся - прим.автора). На меня продавцы смотрели вот такими глазами - тогда я не врубалась, только сейчас понимаю, как смешно я смотрелась со стороны. Девяносто седьмой год. Представь, разодетую в какую-то рванину молодую деваху в платке, которая замахивается на дорогую водку, да ещё и выбирает - эта ей нужна или подороже.

Но мне тогда вообще не до этого было, не до шмоток, я ничего не замечала, я была зомби, и у меня была цель. Почему-то я зависла на сёледке - смотрела на банки и вспоминала поминки сестры. Меня в тот момент как молния ударила, ну, или тумблер щелкнул, проще говоря, мозги включились, понимаешь?

Кажется, я стояла в магазине, держала в руках эту злосчастную упаковку слабосолёной сельди и усилием воли пыталась понять, что я вообще здесь делаю, и какие отношения меня связывают с Матушкой-настоятельницей. Выходило так, что за каждое щекотливое послушание я получала от Благочинной всевозможные преимущества да поблажки, которыми, в свою очередь, были обделены другие, не менее достойные насельницы. Может, потому что они не соглашались на такое? Почему-то тогда мне казалось, что я не понимаю, о чем речь, хотя, конечно, я всё прекрасно понимала. Помню, как от этих мыслей у меня закружилась голова.

Я была чистой девушкой, я всем сердцем верила в Господа нашего и любила свою обитель. Правда, раньше я и помыслить бы не смела о подобном, но вот она я, всё та же, вроде бы чистая девушка, стою на кассе с большими деньгами в руках и покупаю алкоголь, потому что на всё это я получила благословение (!).

Морально мне было очень плохо, не помню, как я возвращалась. Помню только, что заходить я решила не с главного входа, а через калитку - для этого мне нужно было сделать внушительный крюк, и идти по тропинке в обход монастыря. Не знаю, почему так, не спрашивай. Скорее всего, не хотела встречаться с другими насельницами. К тому моменту, я уже знала, какие именно слухи обо мне ходят.

Насколько мне известно, той сестре, что это выдумала, полагались какие-то специальные таблетки для психики, но я не уверена, что она их принимала. Вообще, в монастырь обычно не берут людей с зависимостями или с психическими отклонениями, такое случается очень редко. Хотя бы потому что в монастырях некогда и некому возиться с такими людьми. Но что, например, делать с теми, кто съехал с катушек уже будучи в монашеском постриге?

Помню, что я очень нервничала и постоянно пряталась, если видела кого-то из насельниц, и выдохнула, только когда поставила пакеты перед Матушкой-настоятельницей. Она, по обыкновению, спросила у меня, хорошо ли я сходила (читай, никто ли меня не заметил), не было ли мне плохо по дороге. Я отвечала, что все хорошо, и что чувствую себя нормально. Она похвалила меня и благословила.

Так совпало, что в тот день в наш монастырь прибывала небольшая группа паломников, вроде бы, из Екатеринбурга, но точно не вспомню, могу ошибаться. Я вызвалась обустроить им ночлег в неотапливаемом корпусе, Матушка-настоятельница поддержала мой порыв и дала мне свое благословение на послушание.

На самом деле, я искала любой повод побыть наедине с собой, подумать или просто помолиться. Понимаешь, в монастыре не принято было иметь свою точку зрения, у нас была модель правильного поведения и модель неправильного поведения, как следует себя вести и как вести себя не надо, если, конечно, не планируешь всю жизнь испытывать нестерпимые муки. Мои мысли и сомнения в адрес Матушки-настоятельницы как раз и были тем самым "как не надо". Я стелила жесткие кровати, мела полы, убиралась в комнатах, я плакала и просила Бога помочь мне.

Помню, когда работа по уборке была выполнена, я вновь предстала перед Матушкой-настоятельницей. Пакеты с деликатесами и алкоголем я не заметила, видимо, их уже отнесли в трапезную. Я стояла абсолютно пунцовая, Благочинная заметила моё смущение и спросила, что меня тревожит. В тот момент она была очень ласкова со мной, подошла ко мне, нежно провела рукой по моей щеке и поцеловала в лоб. Она хотела меня обнять, наверное, хотела, чтобы и я обняла ее в ответ. Я не знаю. Я не знаю, откуда вообще взялись все эти мысли - или я действительно очень запуталась в себе, или вот он, мой Ад, прямо здесь.

Помню, как я дернулась, тогда Матушка-настоятельница убрала руки, продолжая внимательно смотреть на меня, но уже не так. Что-то в её взгляде поменялось - возможно, она, как неплохой психолог, просто прочитала мои метания. Такое же возможно? Я же была простой девчонкой, помнишь, я вообще не умела закрываться, не понимала, как это.

Тогда Матушка просто ласково заговорила со мной, сначала о моей вере, о том, что мой путь всегда будет нелёгким, потому что любой путь к Богу - это тяжело и больно. После, она, будто невзначай, предложила мне прийти поздним вечером в трапезную, после того, как все уснут, потому что именно я спасла такого хорошего человека, нашего благодетеля. Она так и сказала "нашего благодетеля", словно Ольга была каким-то ангелом во плоти. Так же Матушка-настоятельница добавила, что этим вечером мне можно будет на время снять послушание и отдохнуть. И что она и Ольга будут меня ждать.

Черт, до сих пор в прострации, когда это вспоминаю.

Я знаю, что тогда Благочинная ждала от меня моего согласия, потому что до этого я всегда была готова на всё. Мне кажется, в тот момент она просто не понимала, какую пропасть возводит в моей душе. Мне было страшно взрослеть.

+2

15

Глава 10

( - Так ты тогда пришла к ним? - прим.автора)

Смеёшься? Никуда я не пришла. Я лежала на кровати в своей келье, от страха с головой спрятавшись под одеяло, и изо всех сил пыталась то ли забыть, то ли заорать, то ли уснуть. От нервов у меня ничего не получалось, поэтому я вставала, делала круг до тумбочки, потом садилась на колени и читала какую-то самодельную молитву - я просила Боженьку о защите, о здоровье, о помощи в избавления от дурных помыслов, ещё о какой-то ерунде.

Это была одна из самых запоминающихся ночей в монастыре. Тогда со мной произошла какая-то моральная дефлорация. Вокруг меня было так много сестёр, казалось бы милосердных, но я знала, что не могу обратиться ни к кому из них. Мое смиренное стремление к религии, к вере и послушанию тогда обратились против меня. Я помню, как удавалось забыться на минуту-другую, потом я просыпалась снова, вскакивала и прислушивалась. Не знаю, чего я боялась - может, думала, что ко мне заявится Благочинная и за ноги потащит.

Но, если честно, с утра было еще хуже. Я встала очень рано, еще раньше обычного, но смиренно ждала, когда проснутся остальные. Я не хотела оставаться одна, одиночество стало мне претить. Помню, как я еле-еле дождалась благословения на послушание, я ловила каждое слово, брошенное мне Матушкой, видимо, ожидая кары за отказ.

Но никакой кары не последовало - Благочинная не отправила меня на тяжелые строительные работы, не выгнала из кельи, не отчитала, не наказала и вообще не предприняла никаких попыток унизить мое достоинство. Единственное, я не получила от нее привычной ласки, другие послушницы это тоже заметили и стали сторониться меня. Наверное, в этом и была суть моего наказания. Я физически чувствовала, как вокруг меня разрастается вакуум (прикуривает - прим.автора). Разумеется, думать так было полнейшим самообманом - за мной присматривали, а, лучше сказать, следили, но тогда я об этом не знала, моя наивность спасала мне психику.

Курю, вспоминаю, каким я была все-таки странным ребёнком (улыбается - прим.автора) - например, мне почти никогда ничего не снилось. Очень редко такое случалось, что засыпая, я видела какие-то цветные картинки, наверное, поэтому я помню все свои сны. Сейчас расскажу тебе один из них. Это случилось со мной еще до смерти Люды, может, мне было тогда лет восемь. Мне приснилась, знаешь, такая большая породистая собака. Очень красивая - у неё было такое тонкое, пружинистое тело, коричневая шерсть и бешеная жажда охоты, в моем сне она вообще не могла стоять на месте, постоянно вертелась. Я видела ее со стороны, сверху, рядом, сбоку, когда она побежала, я побежала вместе с ней. Не помню, чем тогда сон закончился - я быстро проснулась.

Потом, через каких-то пару лет, по телеку я увидела точно такую же собаку, представляешь, даже расцветка была такой же. Как-то я рассказала об этом сне Матушке-настоятельнице, писала о нем на бумажке как откровение моих помыслов (когда писать было особо нечего), не помню, какая у нее была реакция. Наверное, никакой.

Так я к чему веду - знаешь, в чем главная особенность этой породы? Такая собака может загонять добычу без устали, иногда, входя в раж охоты, она просто не может остановиться и умирает от разрыва сердца. Матушка остыла ко мне или хотела казаться таковой. Сейчас я провожу параллели и понимаю, что она была, как та самая гончая - у неё была своя охота, и она уже не могла остановиться. Звучит безумно, знаю, но всё было именно так, а мне просто не хватало женского опыта, я была ласковой, я нуждалась в этой ласке, поэтому мне очень хотелось вернуть её расположение.

Понимаешь, на Благочинной же держалось всё - весь наш замкнутый мирок, вся наша жизнь, в том числе, и отношения насельниц. Мне было восемнадцать, я не хотела стать изгоем в монастыре. Помню, как я пришла к ней, чтобы получить благословение на следующее послушание, встала перед ней на колени, как это делала обычно, и нежно поцеловала ей руку. Не так, как обычно. Матушка покровительственно мне улыбнулась и, совсем как раньше, с нежностью провела рукой по моим волосам.

Это тяжело вспоминать. Ладно.

Помню, была суббота, было очень тепло, светило солнце. Строители вовсю ремонтировали старый корпус - на тот момент, они уже успели вставить пластиковые стеклопакеты и теперь занимались укреплением фундамента. По мере возможности, им помогали и сёстры, в основном те, которые в чем-то провинились перед Матушкой-настоятельницей.

В то утро ко многим приехали родственники (это нормальная практика), они передавали насельницам какие-то личные вещи, лекарства или нижнее бельё. Почти все родственники вели себя очень скованно, редко, когда кто-то из них принимал решение остаться на службу, в основном, они только передавали пакеты и быстро уезжали в свою зону комфорта. Насельницы после таких визитов ходили в радости, а Ольга всегда присутствовала при этих встречах.

Я знала, что ей крайне не нравилось, когда в монастыре находились посторонние. По крайней мере, в тот день я несколько раз наблюдала выражение недовольства на ее лице. Сейчас мне кажется, что Ольге просто не хотелось спускать насельниц с тяжелого эмоционального контроля. Все-таки, семья - это довольно весомая причина для всего, семья могла попробовать вернуть своего члена семьи, семья имела рычаги давления, которых пока не было у Ольги. Видимо, ей быстро удалось донести эту простую истину и до Матушки-настоятельницы - с той субботы встречи с родственниками свели к минимуму. Знаю, что насельницы очень расстроились.

Мне было очень жаль насельниц. Почему-то за все происходящее я чувствовала свою личную ответственность. У моих родителей тоже был адрес монастыря, но они никогда не приезжали. Думаю, они вычеркнули меня из своей жизни сразу, как только я уехала из дома. Это странно для людей, у которых остался последний ребенок, и совершенно обычно для моих родителей.

Никогда не забуду, как сидела на заднем дворе и отмывала цветочные горшки в эмалированном тазу. В тот день на вечернюю трапезу должны были подавать дичь, меня тошнило, когда радостно перешептывающиеся сёстры смотрели, как тащат по Задворью тушу кабана. Кабан - очередной подарок от Ольги, на этот раз она не делала секрета из предстоящей трапезы. Я так и не поняла, откуда он, но не удивлюсь, если это Ольга его и застрелила. Для его разделки и приготовления рабочие оборудовали что-то вроде мангала на кирпичах, откуда-то принесли огромный казанок и теперь разводили костер. Я старалась не думать о смерти, о крови, о несчастном кабане, просто молила Бога прекратить это Средневековье.

Помню, как подняла глаза и увидела Ольгу, вальяжно сидевшую на тех самых ступенях. Она тоже смотрела на меня, но не более, чем на тупоголовую испуганную дичь. Потом я поняла, что притворяться пустотой - это единственно верная тактика при соприкосновениях с Ольгой. Но мне еще предстояло понять, как вести себя с Матушкой.

+2

16

Глава 11

Кстати, тогда мне мясо кабана показалось до жути отвратительным (смеётся - прим.автора). Больше я его в жизни не ела. Ладно, не в этом суть. Помнишь, я болела тогда? Шли дни, но скрытая инфекция никак не хотела покидать моё бренное тело, а я не хотела признаваться в этом Матушке-настоятельнице, в итоге, всё это вылилось в жуткий цистит. Днём все было более-менее терпимо, я была вечно занята послушаниями и молитвами, а ночами в буквальном смысле умирала от боли. В келейном корпусе был всего один общий туалет, и располагался он на первом этаже. Чтобы никто не раскрыл мой секрет с болезнью, мне приходилось соблюдать большую осторожность. Не я, а болезнь диктовала мне условия.

Через пару дней мне стало намного легче, но привычка блуждать по ночам никуда не делась. На автомате я просыпалась, вставала с кровати, наступала пятками на голый пол, ругала себя, но все-таки шла до туалета. Я не замечала, что всё время была не одна. В одну из таких вылазок я в буквальном смысле наткнулась на двух ласкающих друг друга сестёр. Это были не молоденькие послушницы, сбившиеся с Пути, а взрослые благочинные монахини, у которых были годы послушания, некогда полноценные семьи, даже дети за пределами монастыря.

Они очень испугались, помню их возбужденный шепот, они призывали к моей жалости, умоляли ничего не рассказывать Матушке-настоятельнице. Честно, я вообще не понимала, что происходит. Понимаешь, мой мозг даже не знал такого слова - лесбиянка. Ступор. Непонимание и отрицание. А я ведь даже ни разу ни с кем не целовалась. Поцелуи. Такая глупость. Пойми, я ни разу не видела секс, даже на картинках. Я ни разу не трогала себя там, я ничего не знала о плотском удовольствии.

Неожиданно мне стало их жаль. Я смотрела на двух абсолютно голых женщин, а видела бескрайнее, сломанное одиночество. Я пообещала им, что не расскажу об увиденном, и я исполнила эту клятву.

В то утро все вели себя как обычно, ничего не предвещало беды. Мы спокойно пошли к Благочинной, встали на колени и ждали своих послушаний. Помню, как, наконец, решилась поднять взгляд на Матушку-настоятельницу - она сидела на стасидии, но не улыбалась, как это было обычно, а молча смотрела на нас, на свою паству. Рядом с Матушкиной стасидией сидела Ольга. Вот тогда-то я и занервничала. Ужасные минуты ожидания! И вот, наконец, Матушка-настоятельница негромко назвала два имени и попросила этих монахинь встать с колен.

Все замерли, честно, мне кажется, никто не дышал. Когда монахини послушно поднялись с колен, Матушка сорвала с одной из них черный клобук (одно из серьезнейших наказаний) и кинула его в угол. Благочинная не орала, но было видно, какого труда ей это стоило. Она зачитывала строки из Лествицы наизусть, она, не стесняясь, била нас словами "лесбиянка" и "блуд". Она обращалась к двум согрешившим монахиням, но постоянно смотрела только на меня. Ни разу в её речи не прозвучало моё имя, но я знала, что теперь обо мне думают остальные.

Монахинь выгнали. Они куда-то уехали, не знаю куда, об их судьбе мне больше ничего не известно. Наверное, они до сих пор считают меня предательницей. Я налью воды, ладно?

Знаешь, что меня тогда поразило? Все насельницы вели себя довольно спокойно, обыденно, как будто ничего и не произошло. Помню, как спокойно Матушка раздавала всем послушания, как благословляла насельниц, как они целовали ей руки. Они сидели перед ней на коленях, некоторые плакали. Меня она к себе не подзывала. Вскоре, остались только мы втроем - Матушка-настоятельница, Ольга и я.

Мое состояние тогда было на грани истерики. Матушка видела, как трудно мне было сдерживать слёзы, она подошла ко мне и легонько дотронулась до спины, я до сих пор помню эти прикосновения. Она не обращала внимания на то, что мы были не одни, только негромко спросила у меня, почему я не сказала ей про свою болезнь, на что я ответила, что мне было стыдно. Благочинная улыбнулась мне, назвала меня глупым дитём и сказала, что если я чего-то хочу или мне что-то нужно, достаточно просто попросить. После чего, протянула пачку с таблетками. Представляешь, она держала их в руках всё это время. Потом она поцеловала меня в лоб, немного задержавшись в поцелуе. Не знаю, что я чувствовала тогда, правда. Я смотрела на Ольгу и очень старалась не заплакать.

Так вышло, что после того случая, качество моей жизни в монастыре снова изменилось, только тогда я еще не знала, какую цену мне придется за это заплатить (грустно улыбается - прим.автора).

Например, теперь мне каждый день полагалось париться в бане. Смешно? На самом деле, это невиданная роскошь для любой насельницы, это я тебе точно говорю. Я тебе не рассказывала про нашу гигиену, но, поверь, с этим всё было довольно плачевно. Баню топили каждый день, но париться так часто могла лишь Игуменья (Матушка-настоятельница) и приближенные к ней монахини, все остальные ходили в баню лишь два раза в неделю, строго по определенным дням. Предполагалось, что в другие дни мы сами найдем способы поддержания чистоты нашего тела и Духа.

Обслуживала баню Матушка Мария, добрая, очень ласковая женщина, в ней вообще отсутствовала агрессия к кому-либо. В ее послушание входило всё - растопка, уборка, подготовка дров. Она с легкостью справлялась с тяжелой, мужской работой, или просто хотела показать Игуменье, что это послушание ей по плечу.

Ходить в баню полагалось в чистой одежде, предварительно прочитав молитву по всем правилам. Долго париться не разрешалось - на все отводилось максимум минут двадцать. Шампуни, гели для душа, даже мочалки были под строгим запретом, на нас всех выделялся один единственный кусок хозяйственного или дегтярного мыла без отдушек. Разумеется, гигиена в монастыре очень хромала, но тут уж ничего не поделаешь - каждый выкручивался сам, как мог. Я, например, прятала в келье пластиковую бутылку, так и подмывалась. Оценила, какой царский подарок сделала мне Благочинная? (смеётся - прим.автора)

Второе изменение касалось моего питания, и в этот раз, как мне казалось, мне удалось проявить твердость - я наотрез отказалась от нового меню. Не потому что я так любила каши, просто мне не хотелось есть то, что по сути в монастыре и быть-то не должно: сельдь, макароны с подливой, свинина, рис, бефстроганов, овощи, каждый день фрукты, и это только малая толика. Благочинная будто согласилась со мной, но на следующее утро каши и другая привычная мне пища, которую подавали уже просто ради приличия, окончательно исчезли. Теперь я обязана была есть то, что мне дают или умереть с голоду.

Когда я приходила в баню (поздним вечером, после послушаний и молитвы), Матушка Мария с радостью встречала меня и отводила в парную. Помню, это единственная насельница монастыря, с кем я могла нормально разговаривать. Темы, конечно, касались только монастыря и жизни в строгости, послушании. Например, она могла спросить, слышала ли я, что подруга Матушки нашей Благочинной-то хочет заборы по всему монастырю поставить. Подруга Матушки - это Ольга. В таком случае, я отвечала, что давно пора, потому что не знала, какой ответ будет уместным.

Как-то раз, она спросила у меня, почему я не хочу уйти в другой монастырь. Это был очень странный вопрос, я замешкалась с ответом, а потом хлопнула дверь. Мы переглянулись с Матушкой Марией и поняли друг друга без слов.

На следующий день Матушку Марию отослали в Псковско-Печорский монастырь, больше я ее не видела. Я очень плакала тогда, серьезно, меня как прорвало - никак не могла успокоиться. Благочинная гладила меня по голове и шептала, что дружить с кем-то - это большой грех, что я должна понять это, а не подвергать себя соблазнам и искушениям. Вот уж не знаю, что за "искушения" могли быть у меня с Матушкой Марией, но после того, как очередная монахиня покинула наш монастырь, меня не просто обходили стороной, от меня шарахались.

+1

17

Глава 12

После случая с Матушкой Марией я стала осторожнее. Не знаю, как это объяснить, наверное, я еще больше замкнулась в себе - мне было, что сказать, но некому было говорить. Я вообще не понимала, как себя вести, и почему именно меня выделили из толпы насельниц. Я больше не могла найти ответы в месте, где всё для всех едино, где вещи сами по себе рождают простые помыслы, бесовский же прилог порождает помыслы злые. Я не могла найти ответы, но мне приходилось жить дальше.

Теперь банными делами заведовали аж три насельницы, видимо один человек физически не способен был заменить Матушку Марию. С одной из этих насельниц я когда-то делила комнату. Я знаю, что они общались между собой, я слышала их негромкие разговоры, но стоило мне только появиться, как они тут же замолкали.

Видимо, и этих мер было недостаточно, или Благочинная всё ещё сомневалась во мне - через пару дней приехала очередная бригада строителей и вскоре возвела новую добротную баню-сауну. Чтобы париться в ней, необязательно было наличие других сестёр рядом, поэтому я ходила туда в полном одиночестве.

Казалось бы, всё, апофеоз дебилизма, но нет (смеётся - прим.автора), теперь Ольге, видимо, не хватило контроля. Вообще, у нее вечно было какое-то болезненное состояние - всё и всех держать под собой. Помню это утро четверга, для насельниц большая радость - банный день. В минуты их купания я была предоставлена самой себе, странное состояние для послушницы, скажу я тебе. Погода ещё стояла не ахти - тучи, но тепло, я сидела на крыльце, смотрела, как вереница послушниц двигается в сторону бани. Буквально через секунду они почему-то останавливаются перед самым входом. Это меня удивило - неужели ввели какие-то новые правила? Нет, вроде, заходят, но как-то неуверенно, мнутся. Меня очень распирало любопытство, но любопытство - грех большой, если кто увидит мой интерес, добра не жди, поэтому я умирала от любопытства, но продолжала сидеть на месте.

Всё открылось глубоким вечером, когда настало время моих банных процедур, к слову, тогда я ещё пользовалась хозяйственным мылом, только мне его давали не лично в руки, а клали в маленький шкафчик при входе. Помню, как я подходила к бане и заметила красный огонёк, я была не совсем потеряна для жизни (смеётся - прим.автора) и прекрасно знала, что это такое. Глазок камеры был направлен на крыльцо, я зашла внутрь и снова наткнулась на красную точку. Теперь-то мне стало понятно роптание насельниц. А ещё мне стало страшно (я же была совершенно одна), помню, как едва дышала тогда, как на автомате полезла в шкаф за мылом, но в шкафу было пусто.

У меня не было другого выхода, кроме как пойти к Матушке-настоятельнице. Ну, мне почему-то тогда так казалось. Никакого страха не было, я молча старалась унять гнев внутри себя, и у меня даже почти получилось, но я продолжала негодовать, почему Благочинная дала согласие на установку камер. В общем, я очень быстро к ней пришла.

Я знала, что надо было сесть на колени - я села, и просить - я спросила. Помню, как Матушка взяла меня за подбородок, нежно, но властно, и не сводя с меня взгляда, сказала мне, что камеры - это только для порядка и исключительно нашей безопасности, мол, многие насельницы преклонного возраста, и им может стать плохо от жары и пара. Я не поверила ей, хоть и очень хотела верить. Тогда я спросила Матушку и про мыло - поверь, это было очень унизительно, сидеть на коленях и умолять, чтобы мне выдали плохо пахнувший омылок. Благочинная улыбнулась мне и сказала, чтобы я брала всё необходимое в шкафу на втором этаже.

Мне пришлось уйти ни с чем, я плелась до этой новой, неуютной бани, чувствуя себя совершенно разбитой. Раздеваться следовало под глазком камеры, потому что от неё было не спрятаться. Я постаралась снова убедить себя лишь в своей испорченности, раз думаю о Благочинной в таком плохом свете, но, веришь, у меня больше не получалось.

В новой монастырской бане было целых две парилки - Игуменская (для Игуменьи и ее приближенных) и обычная, для всех. Первое время я упорно ходила в обычную, но однажды я пришла и обнаружила замок на двери. Мне ничего не оставалось, как подняться в парилку самой Игуменьи. Вот так со мной играли.

Удивительно, но пока мы скребли себя плохим мылом, от которого жутко стягивало кожу, и которое едва промывало волосы, Игуменья не грешила пользоваться продуктами французских парфюмеров, помню, я, как зачарованная, разглядывала пузырьки, где ни слова не было по-русски. Я догадывалась, чьи это подарки, и какая на них цена, поэтому не рискнула взять и попробовать. Мне даже прикасаться к этому не хотелось.

Видимо, Матушка-настоятельница прекрасно видела мои сомнения и метания, ну, или меня уже неплохо глючило на подставы, но дня через два после установки камер, одна из насельниц, убираясь в бане, поскользнулась и сломала ногу. Помню, как приехала скорая и увезла несчастную в больницу, обратно в монастырь она, кстати, так и не вернулась, но это потом.

Сразу после того, как насельницу увезли на скорой, мы стояли на коленях перед Благочинной и её верной Ольгой, и слушали проповеди про заповеди Божьи, про благие помыслы, и что сам Бог велел нам установить камеры. Что Ольга послана нам Богом за нашу праведную жизнь и молитвы, что теперь она всегда будет с нами - охранять наш монастырь и помогать ему. Ольга не вступала, но почему-то тоже смотрела на меня. Все тогда в каком-то экстазе находились, насельницы каждое слово ловили, некоторые начинали бить поклоны. Они верили во всё это, а мне хотелось сквозь землю провалиться.

Помню, на следующий день, в воскресенье, к нам, как обычно, приехал отец Сергий, он нас всегда и исповедовал. Не знаю причин, но между отцом Сергием и Матушкой-настоятельницей всегда было какое-то напряжение или, лучше сказать, противостояние. Это вдвойне странно, потому что отец Сергий был очень добр к нам, всегда говорил, что мы, монахини, хоть и грешные, но Божии.

Исповедоваться мне ему очень нравилось. Знаю, что ему нередко жаловались на Матушку, на нашу тяжелую жизнь, только ему открывали душу. Но, наверное, опять вмешалась Ольга, я знаю, что это именно она нашептывала Благочинной, мол, к чему посторонний в монастыре, к чему ему наш уклад знать и лезть к нам со своим Уставом. Может, она говорила что-то другое, не знаю, но это была наша последняя исповедь отцу Сергию. Теперь исповедоваться нам полагалось только Матушке-настоятельнице.

+1

18

Глава 13

Один из самых жутких дней в моей жизни - шестнадцатое июля девяносто седьмого года, в тот день мне исполнилось девятнадцать лет.

Я проснулась очень рано, видимо, от шума строительной техники под окном, помню, как села на кровати и начала читать утреннюю молитву. Шум очень отвлекал, но я всё равно молилась, дошла до слов "Пресвятая Троице, помилуй нас", и тут в мою келью зашла Матушка-настоятельница. Её лицо источало доброту и благодушие, она нежно улыбнулась мне и тут же спросила, как я себя чувствую, какое у меня настроение в этот день.

Естественно, я растерялась, я до сих пор не знаю, что подтолкнуло её на этот шаг. Заметив мое состояние, Благочинная снова улыбнулась мне, она попросила меня встать и подойти к ней, я встала и подошла, после чего она одела мне на шею маленький золотой крестик на тонкой цепочке. Помню, я так растерялась, что не знала, как мне реагировать, как мне её благодарить. Кстати, я до сих пор ношу этот крестик с собой, почему-то мне кажется, если я его выложу из сумки, со мной обязательно что-то случится. Такие себе монастырские загоны (смеётся - прим.автора).

Это был очень неожиданный подарок, честно. Хотя бы потому что дни рождения в монастыре никто никогда не отмечал. Только с появлением Ольги стали отмечать дни рождения Матушки-настоятельницы, а вместе с ними, ещё и дни её ангелов, и святых - до кучи. В общем счете, поводов для праздников стало многовато.

Это выглядело примерно так - мы с одухотворенными лицами сидели в трапезной, кстати, очень красиво украшенной к такому великому дню, читали молитву вслух и ждали, пока вынесут основные блюда. Обычно, это были запеченные рыба или мясо, к ним обязательно полагалось несколько видов гарнира и несколько видов морса, алкоголь и десерты были под строгим запретом.

К тому моменту, когда Благочинная ввела традицию застолья, у нас была поделена не только баня, но и трапезные. "Обычные" насельницы кушали там же, где кушали прежде, а Матушка-настоятельница, Ольга и еще несколько приближенных к ним монахинь ели отдельно, в специально отведенной для них трапезной. На тот момент, приближенных было всего трое, и насколько я знаю, все они были непростым женщинами - в миру у них остались деньги, успешный бизнес и недвижимость. Почему они ушли в монастырь, мне неизвестно - может, прятались, а, может, действительно таким образом хотели замолить свои грехи.

Разумеется, в честь дня моего рождения никто не собирался устраивать банкет. Так что, в общем-то, это был обычный день в монастыре, если не считать рабочих, которые уже к полудню достали всех грохотом строительной техники. Как оказалось, они возводили забор, отделяющий сестринскую территорию от той, что могла быть доступной прихожанам. Разумеется, всем этим заправляла Ольга.

Помню, к обеду в наш монастырь прибыло пять женщин, они получили благословение на послушание от Оптинского старца. Благочинная проявила к ним одинаковый интерес и всех одинаково благословила на послушание. Помятуя недавние события, с ними никто не разговаривал.

На вечер мне досталось довольно лёгкое послушание - помочь Матушке Глаше с работой в алтаре. Ничего сложного - протереть пыль, да вымыть пол, но вся загвоздка состояла в том, что Матушка Глаша была немного с приветом, причем, это правда, у нее даже справка на руках имелась. Её буйного нрава побаивались почти все насельницы.

Помню, как мы мыли пол, я негромко читала Иисусову молитву, блаженная же, как мне казалось, тоже читала мне в такт. Всё было хорошо, правда, я даже расслабилась, пока Матушка Глаша неожиданно не толкнула ногой ведро с водой, причем, прямо мне под ноги. После чего она начала голосить во всё горло, пока на её крик не сбежались насельницы.

Ты бы видела, как Матушка Глаша истерично бегала по трапезной! При этом, она ещё размахивала руками, тыча пальцем в мою сторону. Она орала что-то про блуд, про то, что я падшая и еще какие-то ужасные вещи. Честно я вообще ничего не понимала, я просто стояла и тупо смотрела на этот концерт, мне было обидно до слёз, но я не могла заплакать.

За всем этим молча наблюдала Ольга, потом она вышла и вернулась уже с Матушкой-настоятельницей. Я не боялась, потому что я ничего не делала, я ни в чем не была виновата . Только при виде Благочинной, Матушка Глаша затихла и начала тихонечко плакать, она все ещё смотрела на меня глазами, полными ненависти. Когда Благочинная спросила у нее, что же такого произошло, та отвечала, что вышла сменить воду в ведре, а когда вернулась, застала меня за рукоблудием в алтаре. И всё это я, видите ли, делала перед иконой Спасителя нашего. Господи, как же я покраснела тогда!

Все насельницы ухмылялись, я видела их улыбочки, только Ольга и Благочинная оставались серьезными. Помню, как с трудом мне удалось открыть рот и залепетать что-то в свое оправдание. Но Матушка-настоятельница и не думала меня слушать, она молча подошла ко мне и ударила меня по лицу. Помню, как все замерли, потому что раньше физического насилия в монастыре не было.

( - Что было дальше? - прим.автора)

Я полночи стояла и била позорные поклоны у входа в монастырь. Потом потеряла сознание.

+1

19

Глава 14

Не знаю, как я очнулась, не помню. Я лежала на спине и не могла понять, что со мной и где я. Помню, как я открыла глаза, повернула голову и увидела Ольгу, она сидела рядом со мной, на её руке блестели золотые часы, а её пальцы играли с деревянными чётками. Она молча потрогала мой лоб своей холодной ладонью, я спросила у нее, почему я здесь, но она лишь задумчиво посмотрела на меня, будто что-то решала для себя, потом усмехнулась и сказала, что позовет Матушку.

Из её рта неприятно пахло алкоголем, такой запах частенько бывал у моего отца после смерти моей сестры. Ольга забросила чётки на подоконник, подмигнула мне и вышла из кельи. Когда она вышла, я смогла осмотреться, вернее, понять, как сильно отличается эта просторная келья от моей скромной обители. Здесь было куда больше мебели и личных вещей - книг, икон, одежды. Тогда я не узнала это место, потому что никогда до этого здесь не была.

Помню, как быстро пришла Благочинная, как прикрыла за собой дверь, помню, как она склонилась надо мной, как гладила меня по волосам, целовала мое лицо. Она шептала, спрашивала у меня, правда ли всё это, правда ли то, что про меня говорила Матушка Глаша. У меня не было слов, меня душили слёзы, я отрицательно качала головой и очень старалась не заплакать. Она продолжала меня целовать, но не было ни одного поцелуя в губы, она не переходила грань, но поцелуи эти были на грани целомудрия (курит - прим.автора).

Тогда ничего не было, пришла какая-то послушница и проводила меня в мою келью.

Странно, но именно после происшествия с публичным унижением, поклонами и обмороком ко мне потянулись насельницы. Они всё еще не решались со мной заговорить, но на их лицах читалось какое-то нетерпение, они напоминали мне живеньких, но испуганных зверьков, волей случая живущих со мной в одной норке. Я тоже не могла им открыться, потому что до сих пор не знала, кто же следит за мной, я старалась вести себя очень осторожно, лишний раз не поднимать глаз и не открывать рот, во всех насельницах я видела ростки предательства, но, конечно, это было не так. Сейчас я понимаю, что они просто боялись оказаться на моем месте.

Не уверена, что кто-то действительно мне сочувствовал, но однажды я готовилась ко сну и обнаружила яблоко под своей подушкой, видимо, яблоко положила туда какая-то послушница, когда убиралась в моей келье. После года тотального игнора, такое проявление внимания было для меня очень дикими и странными. Я не переставала быть зашуганной, я очень боялась последствий, поэтому то яблоко мне пришлось выкинуть.

Вообще, вспоминаю, странные, конечно, это были времена - постоянная стройка, шум, гвалт, к нам постоянно приезжали какие-то люди на дорогих машинах, им разрешалось ходить по территории монастыря, но они предпочитали оставлять щедрые пожертвования и уезжать. Мы должны были встречать этих людей, вести себя с ними очень скромно и даже не сметь улыбаться (смеётся - прим.автора). И вот, представляешь, на фоне всего этого у меня в жизни появляется Регина.

Тогда, кстати, уже началась "текучка" в монастыре - к нам тянулись верующие со всей России, были послушницы и с Украины, и с Польши, приезжали даже с Казахстана. Регина, лучик мой, приехала со Ставрополя, она получила благословение на постриг в монахини и очень просилась отправить её именно в Коломну, в наш монастырь. Я не знаю, как тебе описать её - светлая, добрая, чистая, задорная, правда, очень хорошая девчонка, вечный моторчик. Сейчас я не вспомню, как мы сблизились, наверное, она сама подошла ко мне, потому что я бы никогда не решилась сделать первый шаг. Так как разговоры и дружба всё ещё были под строгим запретом, мы писали друг другу записочки - всякую ерунду про послушание, чистые мысли, про нашу работу в монастыре.

Я так и не поняла, кто сдал нас Ольге, или она сама догадалась. Просто однажды Ольга подошла ко мне, сунула мне в руки наши с Региной записочки и сказала, что мне лучше не глупить и не расстраивать Матушку своими дурацкими выходками. Ольга сказала мне, что Матушка-настоятельница ничего не узнает, но для этого мне нужно отпустить Регину, потому что ей не место в нашем монастыре и не место рядом со мной. Тогда меня поразила эта холодная расчетливость - Ольга предлагала мне пойти на сделку, прекрасно понимая, что с Региной у меня ничего нет, она знала, что я соглашусь, и она была права - я согласилась.

Тем же вечером, после трапезы нас всех собрала Матушка-настоятельница и сказала, что сейчас нам сообщат кое-что важное. Помню, как Ольга вышла вперед, улыбнулась мне и начала говорить, она говорила, что Регина - лгунья и озабоченная лесбиянка, что Регина грязная, и никогда ей не видать монашеского пострига. Свой "разоблачающий" рассказ Ольга дополнила некоторыми личными подробностями, которые знала только я и Регина, я понятия не имею, откуда об этом узнала Ольга.

Разумеется, всё сказанное в адрес Регины было ложью, думаю, многие послушницы это прекрасно понимали, но молчали, потому что так было безопаснее - никто не хотел вылететь с позором из монастыря или, не дай Бог, однажды случайно сломать ногу. От этой Ольгиной "исповеди" меня затошнило, или меня просто тошнило от Ольги, я не знаю. Я видела, как плачет Регина, у меня разрывалось сердце, но, правда, я ничего не смогла сделать. Я никак не могла защитить своего друга, хотя прекрасно понимала, какую боль она сейчас испытывает.

Я не знаю, что сейчас с Региной и где она, не знаю, привел ли её Путь к Богу. У меня до сих пор сохранился в памяти ее адрес, я несколько раз порывалась написать ей письмо, и каждый раз меня что-то останавливало.

Знаешь, я правда очень страдала тогда, ведь я действительно была очень привязана к Регине, хоть и прекрасно понимала, что без нее мне лучше. Звучит жутко, я знаю, но, поверь, в монастыре свои законы. Да, я могла рыдать хоть ночи напролет, но потом наступало утро, я должна была встать, помолиться и надеть на себя маску смирения.

Прекрасно помню то первое воскресенье после отъезда Регины, для всех это был день Великого таинства Исповеди. Учитывая, что я полночи проревела, вместо того, чтобы молиться, поверь, утром мне было несладко (улыбается - прим.автора). Помню, как насельницы толпились в коридоре, мы все стояли в очереди и негромко перешептывались. То и дело ко мне подходили и говорили что-то ободряющее, я уже не помню, что они там говорили.

Когда подошла моя очередь, я зашла и смиренно встала на колени перед нашей Благочинной. Мне нужно было исповедоваться, но я почему-то молчала. Матушка не торопила меня, она встала со своей стасидии и села передо мной на колени, я видела ее светлые глаза. Неожиданно она попросила меня поцеловать её, она сказала, что это нормально, но я застеснялась, на что Благочинная улыбнулась мне и сказала, что всякая паства должна любить и ласкаться к своему Спасителю, что я не должна бояться, что мне нечего опасаться, когда мои помыслы направлены во Благо. Она говорила, а я верила и даже тянулась, не знаю, что отрезвило меня тогда, наверное, необычный запах, который источала Матушка-настоятельница, от неё непривычно пахло туалетной водой. Во мне снова щёлкнул тумблер. Я отстранилась и попросила благословение идти. Помню, светало рано, ещё четырех не было, а я уже стояла и бодро читала Полунощницу полным чином, с кафизмой - вот такоё было моё наказание за отказ.

+2

20

На сегодняшний день, написано 14 глав. Постараюсь выкладывать каждый день.

+1


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Творческая гостиная » Исповедь послушания