Тематический форум ВМЕСТЕ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Малая проза » Алана Инош - Зачем и почему


Алана Инош - Зачем и почему

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Алана Инош

Зачем и почему

Аннотация: Выбор между испепеляющим июлем и мягким бабьим летом — очень непростой выбор для сердца. Выбор между землёй и небом — ещё более тяжёлый, и только время может расставить всё по местам. Зачем и почему — вопросы, поиск ответов на которые может занять и десять лет, и лишь одно-единственное лето.



1

Худая рука с тонкими пальцами легла на оконное стекло, скользнула по нему то ли ласкающим, то ли отчаянным движением. Хрупкость запястья и проступающие под кожей жилки производили впечатление слабости этой руки, но то было лишь впечатление. На самом же деле... Впрочем, пусть говорят не слова-описания, а дела.
За окном колыхался взъерошенный ветром и мокрый от дождя сад, в котором эти руки делали всё: сажали деревья и кусты, копали грядки, ухаживали за теплицами, собирали урожай. Он всегда был обильным. Могли ли слабые руки добиться такого результата? Вряд ли.
Гнетущая серость туч давила на душу, листва не знала покоя, волнуемая ветром, а пронзительно-горькие, но светлые и пристально-задумчивые серовато-зелёные глаза смотрели с влажным блеском куда-то поверх яблоневых крон.
Плечи тоже выглядели хрупкими, с болезненно выпирающими ключицами. Одежда — самая обычная: простое платье с незамысловатым цветочным принтом, бежевый уютный кардиган, мешковато сидевший на тонкой фигуре.
— Жизнь уже никогда не будет прежней, Лен. Приходится принять это как факт. И как-то жить дальше...
Елена немного напряглась, когда ей на плечи опустились тёплые сильные руки... У Любимой они были такими же. Любимая вот так же порой брала её за плечи, подходя сзади. Лишь для неё Елена делала исключение, подпуская к себе с тыла. Прочим она спину не показывала никогда, насторожённая и чуткая, недоверчивая, как волк-одиночка.
Но Нику почему-то подпустила сейчас, хотя плечи и дрогнули. Та почувствовала это напряжение и улыбнулась. И даже позволила себе легонько погладить — очень осторожно и ласково.
— Я никогда тебя не обижу, Лен, ты это знаешь. Мне ты можешь верить.
Елена кивнула.
— Я верю.
Её глаза уже не смотрели вдаль с влажным блеском, а были закрыты, но слезинка предательски просочилась между сомкнутыми веками. Мягкий голос Ники тепло и щекотно провибрировал совсем рядом с ухом, вызывая странные, но приятные мурашки, и она вслушивалась в его эхо — светлое и солнечное, летнее.
Десять лет назад ей довелось делать выбор между жизнерадостной и обаятельной, энергичной, напористой Никой и спокойной, надёжной, сдержанной Любимой. Обе были дороги ей — каждая по-своему, но упругая, мощная энергетика Ники порой напрягала её, как чересчур громкая весёлая музыка. Елена всегда любила тишину. Да, Ника была слишком «громкая», её было слишком много, она заполняла собой пространство без остатка. Её лучистая улыбка и тёплые, живые светло-карие глаза покоряли с первого взгляда, но Елене невольно хотелось «сделать потише» этот немного нахальный, ласковый напор, уклониться от игриво обнимающих рук... И десять лет назад она уклонилась, нырнула в надёжные объятия Любимой, в которых ей было хорошо и уютно все эти годы, пока Вирус не разлучил их.
Любимая не умела играть на гитаре, не прыгала с парашютом, не ныряла с аквалангом, не покоряла горные тропы. Это Ника вечно куда-то рвалась, не могла усидеть на месте, а домоседке Елене такая активная жизнь была не очень по душе. Понимая, что они слишком разные и вряд ли уживутся, она и сделала тогда свой выбор в пользу Любимой.
С Любимой их связывали общие интересы и взгляды на жизнь. Вместе они построили этот дом и вырастили этот сад. Всё здесь было наполнено их душевным теплом, их любовью, их заботой. И теперь, глядя на знакомые вещи, которые они выбирали и покупали вместе, выть хотелось... Но Елена могла позволить себе только стон сквозь оскаленные зубы, когда никто не видит. «Опустела без тебя земля...» Опустели дом и сад. Проклятый Вирус и саму Елену чуть не убил, она ничего не ела три недели и потеряла пятнадцать килограммов, которые до сих пор не могла восстановить, но выжила. Зачем? Она не знала. Жила по инерции. Вирус расшатал её сердце, и весной она даже рассаду сеять сперва не хотела, не уверенная, сможет ли возиться в саду в этом сезоне, хватит ли у неё сил и здоровья. Но всё-таки посеяла... Зачем? Наверно, потому что цеплялась за что-то привычное, чтобы не было так холодно, пусто и страшно.
Да, жизнь уже не будет прежней. Это была жестокая реальность, о которую её сердце разбилось вдребезги, и она до сих пор не могла склеить осколки. Так и хромало оно, треснутое. Таблетки лишь смягчали симптомы, но причину исцелить не могли.

2

Когда неделей раньше вдруг позвонила Ника, сердце чудовищно загрохотало в груди и чуть не утонуло, как «Титаник», наскочивший на айсберг. После того как их пути разошлись, они не общались несколько лет, и Елена не знала толком, как складывалась дальнейшая жизнь Ники. Краем уха от общих знакомых она слышала, что та вроде с кем-то сошлась и не осталась одна. Ну, оно и неудивительно — с её-то обаянием она без девушки никогда не останется. Елена тогда облегчённо вздохнула: не любила она разбивать людям сердца, и мысль о том, что кто-то из-за неё страдал, мучила и её саму. «Мы выбираем, нас выбирают. Как это часто не совпадает». Несмотря на все их различия, Ника была хорошим человеком, достойным любви, и Елена искренне желала ей счастья.
Номер был незнакомый, Елена боялась их и редко брала трубку. Несколько секунд она смотрела на звонящий аппарат, и сердце страшно бухало в груди, тяжёлым холодным камнем ломилось сквозь рёбра, но что-то настойчиво подсказывало: «Ответь». Тихий, как комариный звон, внутренний голос... Елена послушалась его подсказки. Дрожащей рукой она взяла телефон, нажала на зелёную кнопочку и тихим, глухим голосом сказала:
— Да...
А из динамика мягко провибрировал знакомый голос:
— Леночка, привет... Это Ника Лежнёва. Если ты меня, конечно, ещё помнишь...
Смешно и глупо было даже предполагать такое: она никого и никогда не забывала. По крайней мере тех, кто оставлял в её жизни значимый след, она помнила всегда, даже если знакомство было совсем коротким.
Бешеный, болезненный стук сердца пришлось успокаивать глубокими вздохами. Наконец Елена выговорила:
— Да, Ник, я помню тебя. Привет.
Ника на том конце линии помолчала несколько секунд, а потом её улыбчивый, ласковый голос ответил:
— Так здорово снова слышать тебя, Лен.
Елена не знала, что на это сказать. Письменно она общалась легче, а в устном разговоре спотыкалась и долго подыскивала слова.
— Я тоже рада тебя слышать.
— Правда?
Елена не знала, как отвечать на подобное, на язык просилась колкость, и она усмехнулась.
— Нет, я соврала.
На том конце линии послышался смех Ники — звучный, мягкими раскатами летней грозы обнимающий сердце.
— Узнаю твой юмор, Леночка. Да, много воды утекло, а ты ничуть не изменилась, будто мы вчера расстались... — Тихий вздох, и Ника, посерьёзнев, добавила: — Я знаю, что случилось. Соболезную тебе, солнышко. Вирус и по моей семье прошёлся, собрал свою жатву.
Она потеряла обоих родителей и девушку, отношениям с которой на тот момент было всего три месяца. Переболела и сама, но в лёгкой форме. Невероятно, думалось Елене. После свалившегося на неё горя она ещё была способна смеяться!..
— Лен, можно с тобой увидеться?
Этот вопрос застиг Елену врасплох. А стоило ли им встречаться? Зачем? Мозг переполошился, сразу начал прокручивать разные сценарии, лихорадочно строить догадки, но Елена поморщилась и сказала этому паникёру: «Просто заткнись, ладно? У неё все погибли. Ты поступишь как самая последняя свинья, если пошлёшь её в такой ситуации».
— Я... — Вдох, жутковатые удары под рёбрами, длинный выдох. — Да, Ник... Конечно. Буду рада тебя увидеть.
Пауза, и Ника спросила серьёзно:
— Уверена?
Она, видимо, уловила внутреннюю борьбу Елены в её голосе. Елена мысленно приложила свой мозг-паникёр крепким словцом, а вслух поспешила заверить:
— Да, Ника. Всё хорошо, приходи.
Ника после паузы спросила:
— Ты живёшь всё там же?
— Нет, у нас теперь свой дом, — ответила Елена и смолкла от горького кома в горле. Голос просто оборвался на глухой и сиплой ноте.
Не было уже никаких «нас». И «теперь» тоже было совсем другое, страшное. Когда-то оно было светлым, полным любви и единства душ, а сейчас... За окном плыли хмурые тучи, сад шелестел мокрыми листьями. Сырая, холодная, затяжная весна была под стать душевному состоянию. Она как будто колебалась, сомневалась, приходить или нет. Зачем ей приходить, если «нас» уже не было?!
Но она всё же пришла, Елена высадила рассаду в теплицы, вскопала и засеяла грядки, хотя сама не понимала, какого чёрта она всё это делает. По привычке, видимо. Видимо, таков закон жизни. Люди умирают, сотни и тысячи людей, а весна приходит и будет приходить каждый год. И каждый год яблони будут ронять душистый снег своих лепестков на влажные от дождя дорожки. Жизнь всегда будет продолжаться, ведь не у всех же горе, есть и те, кто сейчас счастлив.
Справившись с комом в горле, Елена принялась объяснять, как найти её дом. Как обычно, запуталась в словах, потом просто назвала адрес и посоветовала посмотреть по карте «2Gis».
— Хорошо, Леночка, я найду, не волнуйся, — сказала Ника. — Тебе удобно, если я подъеду сегодня вечером, часиков в семь?
— Да, удобно. Нормально.
— Ну, что ж... Тогда до вечера, да?
— Да...
До встречи оставалось пять часов, и Елена не знала, куда себя девать. На неё накатило какое-то истеричное двигательное беспокойство, она не могла усидеть на месте — хваталась то за одно, то за другое. Сперва кинулась наводить блеск чистоты на своё жилище, потом бросила тряпку и осела на пол у шкафа, поникнув, как марионетка с обрезанными нитками. Её худые руки безжизненно лежали, перекрещенные на коленях, плечи ссутулились, выгнувшаяся колесом спина упиралась лопатками в дверцу шкафа.
«Вставай, солнышко, не сиди на холодном полу, замёрзнешь», — мысленно она сказала себе голосом Любимой.
Снова наружу рвался стон сквозь волчий оскал зубов, из глаз струились тёплые ручейки. Хотелось выть зверем, но она давила в себе этот вой, чтобы не тревожить родную душу своей тоской. Ведь Любимой тяжело видеть её ОТТУДА в таком состоянии... А в том, что она видит, Елена не сомневалась. Она продолжала с ней разговаривать, как если бы та была жива. Нет, не на глобальные и сложные темы, просто какие-то бытовые разговоры о мелочах... О рассаде, о погоде, о повысившейся цене на сердечные таблетки.  Пустота слушала сочувственно, ласково подбадривая: «Ничего, всё будет хорошо».
Будет ли? А может, уже ничего не будет? Ведь и инерция когда-то иссякает.
Елена всунула в уши наушники и слушала на повторе одну и ту же песню, а руки монотонно орудовали шваброй.
«Представить страшно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь...»
Представить страшно, что собственный дом может превратиться в клетку из воспоминаний, жить в которой — каждодневный ад. Нет, не ад, нечто иное. Серое, унылое и бесцветное существование между землёй и небом, подвешенное — ни туда, ни сюда. И не живётся, и не умирается.
«Тебя не встретил, не нашёл...» — подпевала она ломким, не поставленным, не очень умелым, но трепетно-ласковым сопрано. Впрочем, вибрато ей хорошо удавалось в этой песне. От природы у неё был довольно низкий голос, но петь у неё почему-то лучше получалось в высоком регистре.
Дождь кончился, и она вышла в сад. Спохватилась, что не переобулась из домашних тапочек в рабочие калоши, вернулась и сменила обувь. Из теплицы снова слышалось её серебристое, вибрирующее сопрано: «Представить страшно мне теперь...» У высаженных и тронувшихся в рост томатов уже показались пасынки, и она методично отщипывала их ловкими опытными пальцами.
Нужно было чем-то угостить Нику, и Елена принялась за стряпню. Неловко ведь встречать человека с пустым столом... Для себя одной ей иногда было лень готовить, но сейчас нашёлся повод занять руки кухонной работой. Замешивая тесто, она мурлыкала всё ту же песню, но уже без слов: то тянула «а-а-а», то мычала себе под нос «м-м-м».
Приведение себя самой в порядок она оставила напоследок, а если точнее — совсем забыла. Занимаясь формировкой своих ампельных петуний, с наушниками в ушах она напевала: «Тебя не встретил, не нашёл...» — когда краем бокового зрения заметила высокую фигуру у себя за плечом. Вздрогнув, она смущённо смолкла и застыла.
Ника смотрела на неё с задумчивой улыбкой — пристально, с грустноватой лаской.
— Прости, что без приглашения вошла, — сказала она. — Я стучала, но ты, видимо, не слышала... Калитка была открыта.
Елена была готова сквозь землю провалиться. Распелась тут, как диснеевская принцесса, только подпевающих пташек вокруг не хватало... Этакая Золушка за работой: в грязных калошах, старых домашних штанах и старой растянутой футболке. И — о ужас! — без лифчика. Впрочем, размер её груди после резкого похудения стремился к нулю.
— Извини, что я... в таком виде, — пробормотала Елена с неловкой кривоватой усмешкой. — Увлеклась делами и не заметила, что уже семь.
— Я ещё за воротами услышала твой голосок, — сказала Ника, улыбаясь всё с той же грустноватой лаской. — Чудесно поёшь, Леночка. А вид... Да брось, ты у себя дома. И можешь ходить как хочешь.
Елена отвернулась и закрыла горящее лицо ладонью. Она стеснялась петь при людях, пела или наедине с собой, или только в компании Любимой. И да, она не считала, что поёт чудесно.
— Лен... Ну чего ты, — теплой кошачьей лапкой тронул её сердце смеющийся голос Ники. — Всё хорошо, всё замечательно. Я безумно рада тебя видеть.
Только сейчас Елена заметила, что гостья прятала за спиной букет сирени. Сердце ёкнуло, нутро обдало волной холодка. Неужели мозг-паникёр был прав в своих предположениях?
— Цветы неуместны? — прочла её мысли Ника. — Прости... Привычка дарить их женщинам во мне неискоренима. На автомате делаю.
Представить страшно, сколько женщин у неё было, раз у неё выработалась привычка... «На автомате». Но Елена зубами поймала готовое сорваться с языка едкое замечание: не к месту и не ко времени. Но это было ещё одной причиной, по которой Елена когда-то не выбрала Нику. Ей не хотелось стать ещё одной девушкой в её коллекции. Хотя «коллекция» — наверно, слишком циничное слово, грубое. Но факт оставался фактом, «послужной список» у Ники был немаленьким, и это определённым образом характеризовало её.
Впрочем, годы как будто внесли некоторые изменения в её облик. Её когда-то «громкая» энергетика стала приглушённой, не такой напористой, на висках серебрилась седина, а в глазах притаилась горечь. Её густые тёмные волосы были подстрижены короче, чем раньше, а всегда подтянутая и спортивная фигура чуть-чуть отяжелела, но не катастрофично. Былая форма всё ещё чувствовалась в ней.
От самой же Елены мало что осталось — и физически, и душевно. «Я ужасно выгляжу», — подумалось ей с горечью. До этого момента ей было плевать на свой внешний вид, горе сделало её безразличной к себе, а тут вдруг в ней на миг проснулась её женская суть. И тут же снова впала в летаргию, прибитая гранитной тяжестью безнадёги: да какая теперь уже разница? Для кого ей быть красивой?
— Прости, что всё порчу и опошляю этим букетом, — проговорила Ника, мерцая задумчиво-печальными искорками в глубине тёплых янтарно-карих глаз. — Но, может, всё-таки возьмёшь?
Стебли сирени ещё хранили тепло её руки, а обоняния Елены достиг проникновенный, особенный весенний аромат. Щемящая нежность... До слёз, до трепета сердца, рвущегося к этим далёким тяжёлым тучам.
— Ты не опошляешь, что ты, — пробормотала Елена. — Спасибо. Я очень люблю сирень.
— Я помню, — сказала Ника, улыбнувшись больше глазами, чем губами.
Нужно было всё-таки преодолеть неловкость и пригласить гостью в дом, что Елена и сделала. Она не знала, куда деться от этой пристальной грусти, которой её окутывали глаза Ники.
— Очень уютно у тебя, — похвалила Ника, с разрешения хозяйки осмотрев дом. И добавила с улыбкой: — И пахнет вкусно!
Да, это было настоящее семейное гнёздышко, которое они с Любимой строили вместе. Из двух хозяек осталась лишь одна — надломленная душевно и телесно, потерянная, живущая по инерции. Вернее, доживающая.
Ника снова прочла её мысли:
— Леночка... Я понимаю тебя. Я знаю, каково это — терять. Дорогие нам люди ушли, а мы почему-то остались.
Да, потери оставили свой след. Печаль в глазах и седина. Что-то ушло и из энергетики Ники. Нельзя было сказать, что она угасла, однако серебро седины мерцало не только в её волосах, но и в душе. Пепел утрат припорошил не только виски, но и сердце. Горячий и солёный ком встал в горле, и Елена, движимая порывом, обняла Нику и прильнула щекой к её плечу.
— Ей было двадцать восемь лет, — проронила Ника глухо. — Я думала, что Вирус убивает только пожилых, но и молодых тоже косит.
— Когда это случилось? — спросила Елена, не уверенная, что вправе лезть в душу, выспрашивать болезненные подробности.
Но Ника ответила.
— Родители — год назад. А Алина — в прошлом сентябре.
Они стояли обнявшись довольно долго. Елена, закрыв глаза и глотая слёзы, вдыхала аромат сирени, к которому примешивался шлейф мужского парфюма Ники. Холодный, дорогой, элегантный.
— Наверно, в мире уже не осталось ни одной семьи, которой не коснулась бы эта беда, — проговорила наконец Ника, и пепел утраты в её взгляде стал суровым, со стальным оттенком, но её руки, обнимавшие Елену, оставались тёплыми. — Как твоё здоровье, Лен?
Елене не хотелось жаловаться, поэтому она ответила скупо:
— В целом — уже неплохо. Только сердце ещё немного барахлит.
— Сад у тебя чудесный... Тяжело, наверно, с ним возиться?
Елена горьковато дёрнула уголком губ в подобии усмешки.
— Дел прилично. Этой весной уже думала, что ничего сажать не буду. Не знала, потяну ли привычный объём работы... Но всё-таки посадила кое-что.
— А я в прошлом году дачу купила, — сказала Ника. — Ещё до всех этих событий. В основном, для родителей... Но их не стало. И я теперь не знаю, что с этой дачей делать...
— Как что? Отдыхать там, — с неуверенной улыбкой сказала Елена. — А упахиваться с грядками вовсе не обязательно, если не любишь этим заниматься.
— Я совсем не садовод, — ответила Ника, и улыбка Елены отразилась в её глазах тёплыми огоньками. — Да и времени нет, работаю много. Но какого-то уюта всё-таки хочется. Хоть цветы посадить, что ли...
— У меня осталась рассада, — зачем-то сказала Елена. — Если хочешь, можешь взять.
— Спасибо, Леночка... Только боюсь, что я и сажать-то толком не умею. Что-нибудь не так сделаю — и пропадут твои труды, бездарно загубленные моим рукожопством, — мерцая этими янтарно-тёплыми искорками, улыбнулась Ника. — Вот если бы ты мне помогла... Ну, или хотя бы подсказала — было бы здорово.
Мозг-паникёр опять заморгал лампочками, перебирая тревожные сценарии, а тёплые руки Ники уловили напряжение хрупких плеч. Объятия стали крепче, а голос защекотал ухо:
— Я не настаиваю, Лен. Если не можешь или не хочешь — не надо. Мне ничего не нужно от тебя... Вернее, единственное, что мне нужно — чтобы ты была жива и здорова. Хватит с меня потерь... Слишком много их в последнее время.
Елена еле задавила в себе рыдание — получился не всхлип, а писк, зажатый ладонью.
— Лен, Лен... Ну что ты, солнышко...
Объятия стали такими крепкими, что Елена едва могла дышать. Долго неподвижно стоять на ногах было тоже трудно, начиналась тахикардия и одышка. Она уменьшалась, если начать потихоньку двигаться — например, медленно идти. Но куда идти сейчас?
— Давай присядем, — глухо выдавила она.
— Тебе плохо? — встревоженно заглядывая ей в глаза, спросила Ника.
— Нормально, сейчас пройдёт.
Елена всё-таки сначала поставила букет в воду.
— Лен, да бог с ними, с цветами! — беспокоилась Ника, следуя за ней по пятам, готовая её подхватить, если та начнёт падать. — Если тебе плохо, присядь! Или лучше ляг...
Елена улыбнулась.
— Да ты не волнуйся. Мне становится нехорошо, когда я неподвижно стою на месте. Пульс начинает зашкаливать. А стоит начать двигаться — и становится легче, как ни странно. Такая вот особенность у этой болячки. Я уже приноровилась к ней. Ничего, терпимо.
Она украсила букетом кухонный стол, и они с Никой наконец сели. Гостья накрыла её руки своими, с тревогой глядя ей в лицо.
— Ты как, солнышко?
— Да всё нормально уже, — смущённо улыбнулась Елена. — Отпустило. Не переживай.
Снова стальная суровость пролегла в линии бровей Ники.
— Я не могу не переживать, Лен. У папы тоже осложнения со стороны сердца были. Они-то его и убили. Сам Вирус уже отступил, а вот сердце не выдержало. Что говорят врачи? Ты обследовалась?
— Ник, всё нормально, я принимаю таблетки, которые мне назначили, — мягко сказала Елена. — Всё совсем не так уж страшно. Жить можно.
Стальное напряжение и тревога понемногу уходили, взгляд Ники смягчился, она разжала хватку, легонько погладила руки Елены.
— Ну хорошо... Леночка, ты только береги себя, ладно? Не относись к здоровью легкомысленно. С сердцем шутки плохи.
Печальная тень в её глазах шептала: «С меня хватит потерь, хватит похорон». Три смерти подряд — тяжкий удар. Елена с одной-то утратой с трудом справлялась, а Ника троих похоронила.
Ну и дела, мигал лампочками мозг. Ей казалось, что исчезнет она — ну и ладно, никто и не заметит её ухода, но вдруг появился человек, которому как будто не всё равно. Человек с припорошённым инеем седины сердцем, с болью потерь. Неужели она до сих пор что-то значит для этого человека? Ведь их жизненные дороги разошлись так давно...
И что ответить ей? «Да, я постараюсь»? Это было бы не совсем правдой, потому что стараться Елене не очень хотелось. Точнее, ей было всё равно, жить или умереть. Но разве можно сказать, глядя в эти пристально-тревожные, полные затаённой боли глаза: «Нет, Ника, я ничего не могу обещать...»?
Её горькое «ни да, ни нет» затянулось, и в вопросительно-требовательных, почти умоляющих глазах Ники всё ощутимее проступала эта хлёсткая, сурово-стальная боль. Её руки снова накрыли и стиснули пальцы Елены.
— Я постараюсь, — всё-таки выдавила из себя Елена.
Но, видимо, получилось неубедительно, потому что Ника горько покачала головой.
— Леночка, я прошу тебя... Я очень тебя прошу — живи, — повторила она тихо, проникновенно, с хрипловатым надломом в голосе. — Будь на этом свете. Это важно, чтобы ты жила. Это очень, очень нужно.
Слёзы всё-таки хлынули по щекам неудержимо, и Ника, глядя на Елену с нежной болью в изгибе тёмных бровей, бережно смахивала их пальцами.
— Кто я такая, чтобы просить тебя об этом? Но я всё-таки прошу — живи. Дыши. Свет твоих глаз очень, очень нужен этому миру.
Елена так и не смогла ничего твёрдо пообещать. Чтобы помочь ей успокоиться, Ника предложила пройтись, и они вышли в сад. Остро и сладковато пахло весенней свежестью — живительной, пронизывающей до самого сердца. Хмурый дождливый день сменился погожим, ясным вечером, небо полностью расчистилось и сияло безупречной лазурью.
— Ты столько всего посадила, Леночка... И теперь обо всём этом нужно заботиться, — сказала Ника. — Вот и заботься. Живи.
Елена с тоской, болью и нежностью окидывала влажным взглядом свои грядки, теплицы, цветы. Две слезинки щекотно скатились по щекам, но уже без надсадного, до боли рвущего грудь рыдания — тихо, молчаливо.
— Жить ради цветов? — горьковато усмехнулась она. — Так себе причина, если честно. Но мне их правда жалко становится, когда я думаю о том... В общем, о том, если меня не станет.
— Никаких «если», — твёрдо сказала Ника. — Даже думать об этом не смей.
— Ладно, не будем о грустном, — вытирая пальцами мокрые щёки, вздохнула Елена. — Как твои дела? Чем занимаешься?
Ника владела фитнес-центром с уклоном в реабилитацию после травм. Занимались там как здоровые люди, так и клиенты с проблемами и ограничениями по здоровью. Получив девять лет назад травму позвоночника, Ника восстановилась после неё при помощи занятий, а потом стала помогать в этом другим людям. Она собрала под своим руководством отличных специалистов, в том числе и спортивных врачей. У неё самой медицинского образования не было, только большой опыт тренерской работы и прекрасные организаторские способности. Центр успешно работал и развивался. Ника очень любила своё дело и вкладывала в него душу.
Елена прикинула в уме: девять лет назад... Значит, вскоре после того как она сделала свой выбор в пользу Любимой. Ника тогда исчезла с её горизонта, даже о её травме Елена ничего не слышала.
— Почему ты пропала тогда с радаров? — спросила она. — Я почти ничего о тебе не знаю с тех пор, как наши пути разошлись.
Уголки губ Ники тронула грустная усмешка.
— Хотела тебя забыть поскорее, — ответила она. — Тяжело дружить и общаться, когда сердце разбито... Проще оборвать контакты.
Сердце Елены защемило, уколотое иголочкой вины.
— Ник, я... — начала она.
Та покачала головой и перебила:
— Нет, Леночка, не кори себя, ты совершенно ни в чём не виновата. Насильно мил не будешь. Если девушка выбрала не тебя, а другого человека, ничего с этим не поделаешь... Нельзя приказать сердцу. У нас с Шульгиной ещё со школы была этакая дружба-соперничество: когда я одерживала верх, когда — она. Но проигрывать тоже нужно уметь. Надеюсь, у меня получилось сделать это достойно.

+1

2

3

О том, что Ника с Любимой — одноклассницы, Елена узнала не сразу. Впрочем, в своё время не подозревала она и о том, что владелица магазина, в который она пришла за семенами цветов, станет её Любимой... Продавец внезапно заболела, и хозяйка, высокая, стройная и светлоглазая, сама обслуживала покупателей. Елена уже не помнила точно, какие семена она тогда выбирала: то ли лобелию, то ли сальвию. Она сажала цветы на клумбе у подъезда своего дома, потому что любила красоту.
Хозяйку звали Ренатой Альбертовной. Сначала она показалась Елене очень холодной и закрытой, даже несколько высокомерной, обслуживала она Елену с какой-то ленцой, без услужливости и предупредительности, свойственной молодому, уже не «совковому» поколению продавцов. Создавалось впечатление, что Елена отрывала её от каких-то важных дел своими глупыми и бестолковыми муками выбора, а та делала ей величайшее одолжение, согласившись её обслужить. 
— Девушка, вы сами вообще представляете, чего хотите? — обдав Елену холодным взглядом, спросила наконец хозяйка, когда та перебрала то ли двадцать, то ли тридцать пакетиков, попутно задавая вопросы. — Читайте описание на упаковке, там всё написано.
Елена никогда не отличалась конфликтным характером, но сейчас была задета.
— Ну знаете! — тихо, но очень возмущённо ответила она. — Определилась я с выбором или нет — неважно. Если вы не знали, это именно ваша работа — помочь мне с выбором и проконсультировать меня. А с таким отношением к клиентам, как у вас, люди вряд ли придут к вам во второй раз. Вот и у меня пропало всякое желание покупать что-то в вашем магазине.
Она развернулась и уже хотела выйти, но хозяйка окликнула её.
— Девушка, подождите!.. Скажите, как я могу к вам обращаться?
Елена обернулась и замешкалась. Красота точёных черт лица хозяйки дышала таким неприступным холодом, что ей очень подходило прозвище «Снежная королева». Взгляд — мороз по коже. Ей бы следователем работать с такими грозными глазами-ледышками, подумалось Елене. Все преступники испугались бы и моментально во всём сознались. Даже в том, чего не совершали.
— Елена.
— Очень приятно... Меня зовут Рената. Я не продавец, я владелица магазина... Мне очень жаль, что у вас создалось негативное впечатление от обслуживания. Мне бы хотелось его загладить... Пожалуйста, выбирайте всё, что вам понравится, я сделаю вам скидку в пятьдесят процентов на все товары.
Елена вскинула бровь. «Снежная королева», что называется, переобулась в воздухе. Совсем другой тон, хотя взгляд по-прежнему не очень приветливый, но уже не такой надменный.
— Ого... А не великовата скидочка? — хмыкнула Елена.
— Я заслужила наказание рублём, — сказала хозяйка.
Елена выбрала несколько пакетиков семян, заплатив за них приятную сниженную цену, а хозяйка ещё и преподнесла ей в подарок флакончик жидкого удобрения для цветов. Цена на него была довольно кусачая, Елена сама его себе не купила бы — жаба бы задушила. Да и как поймёшь, хорошее ли оно? Купишь наугад, деньжищи отдашь, а оно в итоге окажется ерундой какой-нибудь...
— Спасибо за покупку, — сказала Рената. — Я буду очень рада, если вы заглянете ещё. Если желаете, могу оформить вам скидочную карту постоянного клиента.
Это очень странно, подумалось тогда Елене. Владелица магазина — и не знает, как обслуживать клиентов? Быть того не может!
Как выяснилось позже, насторожилась Елена правильно. Разумеется, всё Рената прекрасно знала и умела. Она вполне могла обслужить покупателя гораздо лучше самого вышколенного продавца, просто вот таким хитровывернутым способом пыталась познакомиться. Впечатление она произвела неоднозначное, но сильное. Елена действительно частенько заглядывала в этот магазин, поскольку ей нравился ассортимент товаров, да и расположен он был совсем недалеко от её дома; хозяйку она видела далеко не каждый раз, а если и видела, то понятия не имела, кем была эта высокая женщина с ледяными глазами. Она скорее не нравилась ей, чем нравилась. Девушки-продавцы были милыми и услужливыми, очень профессионально и подробно консультировали; владелица же оказалась той ещё стервой. При иных обстоятельствах Елена даже заговорить не решилась бы с такой надменной особой.
Подарочное удобрение, к счастью, оказалось превосходного качества — вполне стоило своих денег. Елена осталась очень довольна тем, что ей удалось попробовать его бесплатно: теперь она точно знала, что будет покупать его, даже несмотря на высокую цену. Впрочем, теперь у неё была скидочная карта.
Рассаду она вырастила отличную. Высаживая её ранним утром на клумбу у подъезда, Елена напевала: «Представить страшно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь...» В этот час прохожих почти не было, и она не боялась, что кто-то услышит и усмехнётся.
Но её услышали. Оказывается, в пять утра Рената занималась бегом, и её маршрут пролегал мимо дома Елены.
— Замечательные цветы у вас получились, — услышала Елена.
Она вскочила, как пружиной подброшенная, и опрокинула лейку. Перед ней стояла Рената — в чёрных спортивных леггинсах и голубой куртке, с туго стянутыми в озорной хвостик обесцвеченными волосами. Вода, растекаясь по асфальту, подбиралась к её белым кроссовкам.
— О Господи... Простите, я не хотела вас пугать, — засмеялась она.
Елена сообразила, что впервые слышит смех Ренаты — приятный и мелодичный, как журчание сильного, прохладного горного ручья. Улыбка удивительно шла ей, озаряя лицо и делая его уже совсем не надменным, а по-настоящему красивым.
— И... давно вы тут? — пробормотала Елена.
— Достаточно давно, чтобы успеть насладиться вашей песней, — ответила Рената. — Я уже года четыре тут бегаю, вижу вас иногда по утрам... Слушаю, как вы поёте...
— Странно... Но я вас не видела ни разу, — сказала Елена, всё ещё взволнованно дыша.
— Иногда вы были слишком заняты уходом за цветами и не замечали меня, а иногда я нарочно старалась не попасться вам на глаза, чтоб вас не смущать, — ответила Рената.
Надо же, какая деликатность!.. Как она догадалась о том, что Елену смутило бы, если бы кто-то услышал её пение? Четыре года бегать мимо и ни разу не обнаружить своего присутствия! Каково?!
— Простите, вы разлили вашу воду из-за меня, — сказала между тем Рената. — Тут неподалёку есть водопроводная колонка... Позвольте, я наберу для вас лейку.
— Да что вы, не нужно, я поднимусь к себе и сама наберу, — начала было отказываться Елена.
— Всё-таки позвольте мне вам помочь, — мягко настояла Рената. — Я уже второй раз оказываюсь провинившейся перед вами.
С этими словами она взяла лейку и побежала к колонке, пружинисто, размашисто отталкиваясь от земли своими длинными стройными ногами — Елена даже залюбовалась. Рената была в отличной физической форме, и путь до колонки и обратно не занял у неё и двух минут. Обратно она уже не бежала, а шла быстрым шагом. Поставив лейку перед Еленой, она сдержанно улыбнулась.
— Вы не сердитесь на меня? Я по-идиотски повела себя тогда с вами... Обидела вас. Если честно, это был такой дурацкий способ обратить на себя ваше внимание. Четыре года я бегаю мимо вас, вижу вас у себя в магазине... Но заговорить с вами у меня не хватало смелости. А вы... Вы, кажется, в упор меня не замечали.
«Ну, почему же не замечала?» — едва не вырвалось у Елены, но она вовремя прикусила язык. Если бы она сказала это, следом пришлось бы признаться, что Рената ей совсем не нравилась... до сегодняшнего дня.
— Пожалуй, сегодня вы выбрали более... приемлемый способ обратить на себя внимание, чем в прошлый раз, — пробормотала она, изо всех сил стараясь не пялиться на потрясающие ноги Ренаты.
— Да, в прошлый раз я так накосячила, что до сих пор вспомнить стыдно, — усмехнулась та, сконфуженно проведя ладонью по лицу. — Что поделать... Я никогда не умела красиво знакомиться. Боюсь, что я перемудрила... Решила, что милые и романтичные подкаты — это слишком банально, а вот нахамить девушке — это будет оригинально и нестандартно.
— Думаю, у вас получилось быть оригинальной... Так со мной ещё не знакомились, — признала Елена. И добавила, чуть двинув бровью: — Но лучше сработал всё-таки милый и романтичный вариант.
— Что ж, будет мне впредь наука, — кивнула Рената, задумчиво улыбаясь. — В стремлении к оригинальности есть риск добиться противоположного эффекта.
Утренний ветерок колыхал рассаду в кассетах и платиновый хвостик Ренаты. Тогда, в магазине, она была с распущенными волосами, и Елена только сейчас заметила у неё выбритые виски и затылок. Она решительно не могла вспомнить, были ли они такими в прошлую встречу, или Рената сделала эту стрижку недавно. Судя по коротенькой щетине и отросшим на пару миллиметров корням, от природы её волосы были тёмными. Какая у неё всё-таки фигура!.. С ума сойти. Елена стояла перед Ренатой ошеломлённая, обалдевшая, но изо всех сил старалась это скрыть. Руками в хозяйственных перчатках она теребила совочек, а анютины глазки, трепеща на ветру нежными лепестками, ждали посадки в грунт. А может, это была сальвия? Или бархатцы?
— Ладно, не буду вас отвлекать от работы, — сказала Рената. — Но буду рада, если вы согласитесь выпить со мной чашечку кофе... допустим, завтра вечером.
— И вы четыре года не решались мне это сказать? — потрясённо пробормотала Елена.
Рената опустила тёмные ресницы.
— Поймите меня правильно, Лена... Мне непросто было решиться на это. Я не была уверена в том, как вы отнесётесь к этому. С мужчинами я вас никогда не видела, а это значит, что есть некий шанс... быть может, вероятность того, что вы...
У Елены вырвался мягкий грудной смешок.
— Вы пытались понять, какой я ориентации? Все четыре года?
И она смолкла, испугавшись, что своим смехом обидела Ренату. На самом деле ничего забавного в такой осторожности и нерешительности не было — сама Елена ведь тоже не трубила на каждом шагу о нетрадиционной природе своего влечения, а это очень затрудняло и замедляло процесс поиска пары. 
— Извините, — сказала она смущённо. — Я понимаю. Очень хорошо понимаю. Мне тоже очень трудно с кем-то познакомиться.
Рената смотрела без улыбки, серьёзно и пристально.
— Так вы согласны?
— Ну... можно попробовать, — ответила Елена. И робко улыбнулась.
Сближались они весьма неторопливо. Рената оказалась очень церемонной и щепетильной в вопросах ухаживания, не стремилась уложить Елену в постель как можно скорее, даже осторожно поцеловать её решилась только на пятом или шестом свидании. Елена ощущала себя барышней из девятнадцатого века — так неспешно и чопорно развивались их отношения. Рената завоёвывала её медленно, относилась очень бережно и трепетно. С одной стороны, в этом было своеобразное очарование, а с другой... Елена никогда не признавалась, но порой у неё мелькала мысль: а доползут ли они такими темпами когда-нибудь до интима? Временами ей хотелось, чтобы Рената действовала посмелее — совсем чуточку. Она уже подумывала о том, не придётся ли ей брать инициативу в свои руки, когда события завертелись с совсем другой скоростью и в ином направлении.
Ника ворвалась в их жизнь ураганом. В первый раз Елена увидела её в магазине у Ренаты; та дружески беседовала с хозяйкой, одновременно строя глазки симпатичной продавщице, чем вгоняла её в немалую краску. Елене сразу подумалось, что у этой обладательницы янтарных глаз и спортивной фигуры уж точно не возникало затруднений со знакомствами... А энергетика у неё была просто бешеная, накрывающая с головой. Стоило ей лишь раз встретиться с Еленой глазами, как та будто очутилась внутри ласкового, щекочущего со всех сторон невидимого кокона. Продавщица была мигом забыта, внимание собеседницы Ренаты переключилось на Елену.
А та была уже не рада, что зашла. Ей потребовался новый флакончик полюбившегося ей удобрения, о чём она тихонько и сообщила девушке-продавцу. А собеседница Ренаты сказала:
— Слушай, я совсем в этом не разбираюсь. Посоветуй на свой вкус, а? Мамулик у меня по цветам с ума сходит, надо ей что-то подарить на день рождения, а я совершенно не в теме.
— Какие цветы интересуют — однолетники, многолетники? Горшечные растения? — деловито осведомилась Рената, от глаз которой не укрылся интерес, с которым собеседница поглядывала на Елену.
— У неё и в горшках дома растут, и возле дома она сажает, и на балконе.
Кроме продавщицы в магазине в этот момент были несколько покупателей. При посторонних людях Рената делала вид, что вообще не знает Елену; с одной стороны, это было вроде бы благоразумно и осмотрительно, но необъяснимым образом задевало и обижало. Рената держалась как чужая, даже не кивнула в знак приветствия — как будто и не было ни свиданий, ни поцелуев... Но ведь в самом деле, не могла же она прямо при покупателях одёрнуть свою знакомую, сказав что-то вроде: «Эй, хорош на неё пялиться! Вообще-то, это моя девушка, так что распускай свой павлиний хвост где-нибудь в другом месте!»
Стараясь не смотреть в сторону Ренаты с её гостьей, Елена купила удобрение, сунула флакон в сумочку и поспешила выйти из магазина. Ей почему-то не хотелось там находиться.  Холодность Ренаты её задела и огорчила, хотя разумом она вроде бы понимала причины. Но хотя бы поздороваться-то она могла! А эта гостья с нахальными янтарными глазами... Она заполняла пульсирующей, напористой энергией своего присутствия всё пространство, и оно становилось похожим на салон автобуса в час пик. Её было слишком много. Много её звучного, энергичного и сильного голоса, много её ласковых и нагловатых глаз, которые бесстыдно пялились на Елену, буквально раздевая взглядом... Её силы хватило бы на целую толпу народа. Елену будто волной цунами накрыло и вынесло из магазина, и она ещё долго переводила дух на скамеечке в сквере по соседству.
Но это был далеко не конец. Приключения только начинались.
— Девушка, простите, — снова обрушился на Елену этот голос, накрывая её, точно могучая и хлёсткая, пенная волна прибоя. — Быть может, это наглость с моей стороны, да и не моё собачье дело, но вы как будто чем-то расстроены.
Сначала Елена увидела ноги в кроссовках и тёмно-серых джинсах, выше находилась чёрная ветровка, а ещё выше — янтарные глаза, бросившие ей в магазине дерзкий вызов и почти оскорбившие её столь беззастенчивым разглядыванием. И вместе со всей их дерзостью они были очень тёплыми, даже жгучими. Озорными язычками пламени они щекотали сердце — совсем не больно, а ласково.
Елене казалось, что её сейчас сдует ураганным ветром со скамейки — вот какой силы была эта надвигающаяся на неё энергетика, слишком мощная для неё. И она даже прикрыла глаза, будто темнота сомкнутых век могла её как-то оградить... Разумеется, тщетно. Голос провибрировал уже совсем рядом:
— Девушка... Я вас в магазине видела, и мне показалось, что вы должны хорошо разбираться во всех этих цветоводческих делах. Я тут для мамы купила в подарок семена... Как вы думаете, ей понравится? И вообще, не накосячила ли я с подарком? Взгляните, пожалуйста...
Елена открыла глаза. Перед ней ярким веером развернулись несколько глянцевых пакетиков.
— Сейчас их уже поздновато сеять, — сказала она. — Но на следующий сезон вполне сгодятся.
— Значит, всё-таки промах с подарком вышел, — покачала головой обладательница нахальных глаз. — А мне так хотелось маму порадовать! Но ей непросто угодить. Даже не знаю теперь, что делать...
— А ваша мама не пробовала разводить на балконе землянику? Есть сорта, которые можно дома выращивать, — сама не зная, зачем, ляпнула Елена. — Рассада ещё продаётся, можно купить несколько кустиков на пробу.
К ласковому янтарному напору глаз добавилась лучезарная улыбка, от которой в груди у Елены и жутковато, и вместе с тем сладко ёкнуло.
— Нет, земляники у неё ещё не было. Слушайте, а это идея! Девушка, вы просто моя спасительница! Кстати, можно узнать ваше имя? А то как-то уже неудобно к вам обращаться просто «девушка». Меня Ника зовут.
— Елена.
— Чудесно. Леночка, вы не могли бы мне подсказать, где же эту самую землянику взять?
Подумав, Елена ответила:
— По улице Ленина есть неплохой садоводческий торговый центр, там и семена, и саженцы, и рассаду продают. Очень большой выбор, но цены довольно высокие.
— Да бог с ними, с ценами, — засмеялась Ника. — Лишь бы маме понравилось. Вот только я боюсь, что опять куплю что-нибудь не то... Совсем уж я чайник в этом деле. Не могли бы вы мне немножко помочь, Лен? Вы не заняты, я не отрываю вас от дел?
Елена глянула на часы на экране смартфона.
— У меня есть часика полтора свободного времени, — сказала она.
Какого чёрта она творит? Зачем, зачем? Мозг-паникёр семафорил всеми лампочками и прихлопывал себя лютыми фейспалмами, морщился в отчаянии: «Ой, дурак...» И сама ли она это делала? Не управлял ли этот сильный, тёплый и улыбчивый голос ею, не дёргал ли за верёвочки, двигая её ногами и руками, как кукловод?
Влекомые за незримые ниточки ноги привели её к машине Ники. Мозг ругал её последними словами, но тело вышло из повиновения. Оно село в машину. Мягко захлопнулась дверца, заурчал двигатель — пятая точка устремилась навстречу приключениям, уютно устроившаяся на сиденье рядом с водительским. Тепло и мягко было ей, а вот руки совсем озябли, несмотря на приятный солнечный день.
— На Ленина, говорите? А поточнее? — спросила Ника.
Елена глянула на электронную карту в телефоне и назвала адрес. Уже через двадцать минут авантюрная пятая точка оторвалась от сиденья, а ноги в бежевых оксфордах еле поспевали за стремительными кроссовками по ступенькам торгового центра.
— Ну, ведите меня, Леночка! Я тут заблужусь просто.
«Что ты делаешь, что ты творишь?» — вопил мозг, но вышедшие из-под контроля оксфорды уверенно устремились к саженцам и рассаде, а кроссовки упругими шагами следовали за ними. Вот и земляника.
— Здравствуйте, нам нужны сорта, пригодные для выращивания дома, — обратилась Елена к продавцу-консультанту.
— Да, конечно, у нас есть такие.
«Нам нужны?! Какие НАМ, что за бред ты несёшь?» — бормотал совсем охрипший мозг, находившийся где-то на последней стадии то ли офигевания, то ли охреневания, то ли чего похуже.
К пяти кустикам земляники пришлось докупить контейнеры для посадки, грунт и удобрения. Ника, разглядывая рассаду, с сомнением проговорила:
— Что-то маленькая она какая-то...
— Она разрастётся, — заверила Елена.
— Да? — улыбчиво вскинула Ника брови. — Ну ладно, как скажете. Я вам полностью доверяю. Сама-то я полный профан. Чайник с дыркой...
— Со свистком, — дрогнула Елена бровью и одним уголком губ в лёгкой усмешке.
— Как скажете, Леночка, — засмеялась Ника. — Со свистком так со свистком.
От её солнечного, жизнерадостного и упругого, как мяч, смеха всё нутро Елены рокотало, будто от эха горного обвала. Когда покупки были погружены в машину, Ника взяла Елену за руку и сказала, глядя в глаза:
— Лен, вы просто чудо. Разрешите вас отблагодарить за помощь... Мне хочется вас чем-нибудь угостить.
В вечернем, закатно-тёплом янтаре этих глаз Елена увязла и застыла, как доисторическая мошка. Голова кружилась, асфальт парковки уплывал из-под набедокуривших оксфордов, а потом и вторая рука утонула в крепком пожатии. Обе руки влипли в такое, чему и названия не было. Попались, как пташки в силки... Как там пословица? «Коготок увяз — всей птичке пропасть». Но не жестоким было это пожатие, нет! Не капкан, а мягкая, бережная сила, которая окутывала не только пальцы, но и сердце. Она вяло попыталась высвободиться, но янтарь замерцал по-летнему светло и ласково:
— Лен, ну что вы, не бойтесь. Я не обижу вас. Смотрите, кажется, там есть кофейня. Зайдём?
Горьковато-сладкий капучино, приторно-сладкое пирожное с корицей. Птичка с увязшим коготком совсем запуталась, влипла уже всеми своими перьями. И крыльями, и хвостом.
— Лен, мне не хочется думать, что я вас больше не увижу. Прошу, не исчезайте.
«Рената ждала тебя четыре года, что ты творишь? — стонал мозг с уже перегоревшими лампочками. — А эта Ника — пришла, увидела, победила. Ну, или думает, что победила. Где твоя совесть? Где твоя порядочность?! Где твой мозг, в конце концов?!»
«Разве это не ты?» — ответила ему Елена.
«Да я уже не знаю, кто я! И не исполняет ли мою функцию другой мягкий орган из двух круглых половинок!»
А янтарные глаза просили, умоляли, требовали:
— Леночка, не исчезайте. Скажите мне, когда я снова вас увижу. Мне нужно это, чтобы жить дальше.
Елене бы сказать: «Простите, но я встречаюсь с Ренатой», — но вместо этого она ответила:
— Ну... Давайте сходим куда-нибудь на следующей неделе.
У мозга не осталось цензурных выражений, но доисторическая мошка в янтаре ослепла и растаяла в сиянии счастливой улыбки Ники:
— У меня есть вариант получше. Как насчёт того, чтобы выбраться на природу в будущие выходные? Я могу показать вам красивые местечки, которых вы, я уверена, ни разу не видели!
Когда машина остановилась возле дома Елены, янтарное цунами захлестнуло её так, что она не воспротивилась настойчивым губам, накрывшим её рот дерзким поцелуем.
Войдя к себе в квартиру и закрыв дверь, она упала на диван и устало, растерянно заплакала. Мозг, выкинувший на помойку почерневшие лампочки, сидел с бутылкой вискаря, сигаретой и выражением «это капец» на своих извилинах.
Вечером Елена хотела позвонить Ренате и во всём сознаться, потом позвонить Нике и всё отменить, но Рената позвонила сама и отменила их следующую встречу. Она говорила что-то про навалившуюся массу работы, про неотложные дела, но Елена слушала её суховатый, холодный голос и не верила. Вяло, тихо и безжизненно она ответила:
— Хорошо, я понимаю.
Разразилась гроза, и Елена, стоя на балконе и глядя на ливень, плакала навзрыд. Вздрогнув от телефонного звонка, она поморщилась: на экране высвечивался появившийся сегодня в её контактах номер Ники.
Елена не взяла трубку, но Ника оказалась очень настойчивой и позвонила ещё два раза с интервалом в десять минут. Елена всё-таки ответила, стараясь говорить так, чтобы не слышно было дрожи и слёз.
— Да...
— Леночка, мне очень хотелось услышать тебя. Мне кажется, я уже скучаю по тебе. Наверно, это звучит глупо и пафосно, но ты что-то со мной сделала. Что-то колдовское... Ничего, что я так поздно звоню? Ты не спала?
Это был не голос, а могучая горная река, которая закрутила, завертела Елену и несла куда-то вдаль, и у неё не было сил бороться с течением.
— Нет, я не сплю, я... — Предательская дрожь прорвалась наружу, голос дал плаксивого петуха, и Елена закрыла глаза ладонью.
— Лен? — встревожилась на том конце линии Ника. — Ты там что, плачешь?
— Нет, я... Нет. — Уткнувшись лбом в залитое струями дождя стекло, Елена изо всех сил давила в себе рыдание.
— Ну как же «нет»-то, когда я всё прекрасно слышу? — огорчилась Ника в динамике. — Что случилось? Мне приехать?
— Нет, нет, что ты... Я просто... Прости меня, пожалуйста, я не смогу. Давай всё отменим, — выпалила Елена. — Я никуда не смогу поехать, просто не смогу...
— Леночка, почему? Что случилось? Тебя кто-то обидел? Что у тебя стряслось, солнышко? — обрушился на Елену град встревоженных вопросов. — Так, всё, не будем по телефону. Похоже, дело серьёзное. Жди, я еду.
— Ник, не надо, — беспомощно всхлипнула Елена, но в трубке уже щёлкнуло разъединение.
Она стояла на балконе и смотрела на бушующую стихию, вздрагивая плечами и роняя слезинки. Огромная ветвистая молния рассекла небо, а от грянувшего следом грома взвыли сигнализации припаркованных у дома машин.
Ливень хлестал по крыше остановившегося у подъезда внедорожника, из которого вышла Ника — с букетом цветов в одной руке и каким-то пакетом в другой. Раздался сигнал домофона, и Елена обречённо пошла открывать. Она даже не подумала наводить красоту перед приездом Ники, так и предстала перед ней в чём была — в домашних шортах, футболке и тапочках, с небрежно закрученными и схваченными зажимом-крабом русыми волосами. Мокрый от дождевых капель букет прохладно защекотал ей лицо, когда она вдохнула его запах.
— Ника... Зачем это? Не надо было, — простонала Елена.
— Как это «не надо»? — шутливо нахмурилась Ника, обвивая одной рукой её талию, а пальцами другой нежно подцепив Елену за подбородок. — Прекрасной женщине нужно дарить цветы, и не спорь со мной!
Елена сморщилась устало и горько, и Ника, чмокая её в щёки и подбородок, ласково мурлыкала:
— Ну, что такое? Кто у нас тут такой зарёванный? Что стряслось, чудо моё?
Объятия стали властными и крепкими — не вырваться, и рука Елены вынуждена была обвиться вокруг шеи Ники. А та только этого и ждала. От поцелуев стало уже невозможно отбиться, они атаковали непрерывно, шаловливо, нежно, щекотным ласковым каскадом, и Елена, всхлипывая, сдалась. Не на все из них она успевала ответить своими мокрыми и солёными от слёз губами: их обрушивалось на неё слишком много.
— Так, пойдём-ка в комнату, присядем, и ты всё расскажешь, — сказала Ника наконец, нежно ущипнув Елену за кончик носа.
Букет в вазе с водой красовался на столе, Ника в расслабленной позе отдыхающей пантеры устроилась в кресле, а Елена сидела у неё на коленях. Сперва она хотела сесть отдельно, но Ника настояла на сокращении дистанции между ними до нуля.
— Если я правильно поняла, между вами ещё ничего толком не было, а она уже чудит? — проговорила она, когда Елена закончила свой прерывающийся от всхлипов рассказ. — Лен, Ренатку я знаю со школы, мы в одном классе учились. Она всегда такая была... Немножко странноватенькая. Нет, в целом она нормальная, просто с девушками у неё всегда вот так... невнятно. То подойти и познакомиться не может, то вдруг начинает давать задний ход. Уж не знаю, что у неё в голове... Какие-то свои заморочки. Пойми правильно, я не хочу сказать о ней ничего плохого, правда. Но свои тараканчики у нас всех есть... У кого-то мелкие, у кого-то покрупнее. А у Шульгиной — мадагаскарские.
Елена невольно фыркнула, хотя и невесёлый это был смешок. Ника заблестела ласковыми искорками в согревающей, как чай, янтарной глубине глаз.
— Тебе гораздо больше идёт улыбка, солнышко. Не плачь, пожалуйста... Не расстраивайся.
Она любовалась Еленой нежно и задумчиво, а потом пылко прильнула к её губам. Её спортивное, подтянутое, точёное тело таило в себе силу большого хищника, и что-то в глубине груди Елены сладко обмирало от этой завораживающей, гипнотизирующей силы. Даже в разрезе глаз Ники было что-то неуловимо кошачье. Или, скорее, тигриное. В линии рта — чувственность, энергия, воля, даже некоторая жёсткость, но твёрдый внутренний клинок был заключён в мягкие ножны. А вот жестокости в силе этих обнимающих Елену рук не было. Ника удерживала её играючи одной рукой, а пальцами второй шаловливо орудовала под футболкой. Янтарный свет её глаз сузился в улыбчивый прищур ресниц, пристальный и неотступный, не отпускающий.
— Самая удивительная, самая прекрасная девушка, — шепнула она, обдав Елену волной тёплых мурашек. — Эти самые чудесные на свете глазки должны плакать только от радости. А я, между прочим, не с пустыми руками.
В пакете у неё был романтический «джентльменский набор» — вино, фрукты и коробка конфет. Елена застонала и поморщилась: она испытывала неприязнь к хмелю, даже от небольшой дозы алкоголя у неё невыносимо кружилась голова — вплоть до потери равновесия. Ника уговорила её выпить один бокальчик, а потом как-то незаметно проскочили ещё полтора. Из-за стола Елена встать уже не смогла и была унесена Никой в постель на руках.
— Кружится, — стонала Елена. — Всё кружится...
— Всё хорошо, моё солнышко, всё хорошо, — нежно нашёптывала Ника в обжигающей близости от поцелуя. — Иди ко мне, держись за меня. Господи, какая же ты красивая... Колдунья моя, Елена Прекрасная...
Ласковыми словами-касаниями, как мазками кисти художника, она была способна довести до душевного оргазма. От каждого её проникновенно-нежного слова Елене хотелось рыдать. Или это хмель своё коварное дело делал?
— Меня... уносит, — простонала Елена.
— Ничего, далеко не унесёт, — тихонько засмеялась Ника, щекоча губами ямку между ключицами Елены. — Я крепко тебя держу, пташка моя маленькая... Не бойся, пташка, не дрожи, я не обижу тебя...
В её руках скрывалась не только сила, но и умелая, искусная, танцующая на кончиках пальцев нежность. Эта нежность закружила, заворожила, запутала Елену в лабиринте нескончаемой ласки, и она заблудилась, выбросила белый флаг и сдалась на милость жадных, неустанно целующих губ. Сдалась в плен щекотки улыбчивых ресниц, провалилась в глубину янтарной бесконечности, а та окутывала восхищением каждый изгиб её тела, боготворила каждый сантиметр кожи, каждую прядку волос. Вознесённая на пьедестал этого поклонения, Елена то стонала, то сотрясалась от тихого, сладкого рыдания.
— Да моя ж ты пташка хрупкая, — нежно шептала Ника, ловя её всхлипы в успокаивающий плен своих губ. — Что ж в тебе слёз-то так много, хорошая моя? Ничего, сейчас мы их все из тебя выгоним... И больше не будешь плакать, будешь только радоваться.
Елене хотелось сказать, что ни один человек до Ники не касался её так рыцарски-бережно, с таким искренним восхищением, с такой изысканной и внимательной, чуткой, предупредительной, изобретательной лаской, но все слова она растеряла в лабиринте поцелуев. Она плакала и бормотала извинения за эти несуразные слёзы, но Ника шептала:
— Ничего, солнышко, плачь. Плачь, если плачется. Пусть оно уходит из тебя.
Гроза давно закончилась, гром стих вдали, унесённый тучами, только листва измученных ветром деревьев сонно колыхалась в свете уличных фонарей. Ночь дышала сырой свежестью, в приоткрытое окно потянуло зябкостью, и Елена поёжилась во сне, прижимаясь к Нике. Та, окутывая её жаром своих объятий, щекотала сонным дыханием прядку волос над её лбом.

+1

3

Проснулась Елена первой. За приоткрытым окном какая-то птаха начала свою утреннюю распевку, к ней присоединилась вдалеке другая, а Елена ошеломлённо рассматривала великолепное тело спящей в её постели Ники. Мозг? Он отвернулся и даже смотреть не хотел в сторону Елены. «Ой, всё!» — висела на его слегка похмельных извилинах табличка.
Случилось то, что случилось, назад фарш не провернёшь. Тут закурить бы с задумчиво-потрясённым выражением на лице, но Елена не курила, а потому ей оставалось только пойти на кухню и завести кофемашину. Обычно она варила одну порцию, для себя, но этим утром пришлось делать две. В комнате послышался долгий, душевный зевок: Ника проснулась. Елена даже представила себе, как та сейчас потягивалась — с изяществом пантеры, поигрывая мышцами под гладкой кожей, и что-то снова сладко ёкнуло внутри, чуть пониже пупка.
Пьяное безумие? Нет, не так уж она была и пьяна, просто впала в какой-то экстаз, в какое-то душевное исступление. Всё было добровольно. Более того — мысль о мышцах Ники растревожила ей и сердце, и кое-какое местечко пониже. Хотелось снова упасть рядом, бесстыдно разомкнуть колени и ощутить дерзкую, напористую и горячую ласку...
Елена вздрогнула: Ника подкралась совершенно бесшумно и теперь стояла, прислонившись плечом к дверному косяку и с ласковой усмешкой любуясь хозяйкой квартиры. Снова от янтарных искорок её взгляда под сердцем заплясал непослушный, своевольный огонёк. Ника не утруждала себя одеванием, представ перед Еленой во всей своей хищноватой, тигриной красе. Та смущённо отвернулась, но в следующую секунду её обняли сильные, ласково-настойчивые руки, а ухо и щёку тепло защекотал голос:
— Доброе утро, Елена моя прекрасная...
Елена пыталась уклоняться от каскада быстрых поцелуев, которые посыпались на неё, но из объятий пантеры было не вырваться, а от её губ не спастись.
— А вот это — кстати, — сказала Ника в паузе между поцелуями, взяв кружку и отпив глоток кофе. — Ты чудо, Леночка. Давно у меня не было такого восхитительного утра...
— Это был мой кофе! — смеялась Елена, безуспешно пытаясь отворачиваться.
— Да какая разница, — большой кошкой гортанно проурчала Ника. И добавила с искорками-смешинками в зрачках: — Твой вкуснее.
Кофейная пауза была недолгой: неугомонные руки Ники сгребли Елену и снова утащили в постель. Там уже без странной головокружительной «приправы» в виде хмеля та испытала на себе полный спектр её ненасытной страсти.
Поездка на природу в выходные благополучно состоялась. Давно у Елены не было такого насыщенного впечатлениями уикэнда... Ника вдоволь накатала её на джипе по бездорожью, они целовались среди цветущего луга; Елена чуть не упала в воду, переходя по поваленному стволу дерева через ручеёк; было и купание в озере, и сбор лесной земляники, и красивые кадры пейзажей на телефон. У болота они нашли множество насекомоядных растений — росянок, а ещё целую клюквенную поляну, правда, до созревания ягод оставалось ещё немало времени. Не обошлось и без приключений: резиновый сапог Елены засосало в топь. Её и саму засосало бы болото, если бы Ника, посмеиваясь, не сгребла её в свои сильные объятия и не вытащила.
— Я же предупреждала — палкой землю щупай, прежде чем ступать ногой!
Ночной интим в палатке чуть не испортили полчища голодных комаров. Плохо помогал даже спрей-репеллент.
— Слушай, это ужас какой-то! — не вытерпела Елена, хлопая на себе очередного кровососа. — Это не комары, это летающие пираньи! Аллигаторы! Они мне всю попу искусали! Мёдом им там, что ли, намазано?!
Ника издала страстный, почти плотоядный рык, по-тигриному скалясь.
— Я сама сейчас тебе попу искусаю! Но сначала мёдом намажу.
Елена, визжа и извиваясь от щекотки, хохотала и дурачилась, пыталась выползти из палатки, но была неумолимо втащена внутрь, зацелована и искусана, но совсем не комарами, а горячей пастью голодной пантеры.
На рассвете Елена проснулась от звона гитарных струн. Озарённая первыми лучами солнца, Ника наигрывала старую знакомую песню, и Елена, лёжа на животе и подпирая руками подбородок, заслушалась.

Скажи, зачем и почему
Нужна ты сердцу моему?
Оно, тоскуя и любя,
Поёт мне песню про тебя...

Светла как день, темна как ночь,
Зовёшь меня и гонишь прочь.
Что нужно сердцу твоему?
Скажи мне всё, и я пойму...

Ника пела, будто бы не замечая, что Елена уже проснулась и слушает её, а солнце горело золотистым ореолом на пышной шапочке её тёмных волос. Елена не решалась подпевать, только шевелила губами.

Может быть, строю я
Волшебный замок из песка?
Может быть, выдумал,
И нет тебя, любовь моя?

Скажи, зачем и почему
Тебя так нежно я люблю?
Зачем все мысли о тебе?
И нет покоя мне во сне?

Отложив гитару, Ника протянула руку к Елене, и та, выбравшись из палатки, села рядом на траву. Озарённый рассветным янтарём поцелуй соединил их лица.
Это была прекрасная поездка, запавшая Елене в сердце вспышкой летней земляничной нежности с щемящей ноткой тоски. Откуда она, эта тоска, бралась? Почему звенела между сосновыми стволами, качаясь на серебристой паутинке? Откуда она мерцала в светлых росинках, горевших на траве прохладными и чистыми алмазами? Может быть, этим алмазам предстояло литься из глаз Елены, и сердце просто предчувствовало боль?
Рената больше не звонила, а Елена не звонила ей. Когда ей понадобился препарат от вредителей цветов, она пошла за ним в другой магазин, а свои утренние хлопоты вокруг клумбы у дома перенесла на вечерние часы, чтобы случайно не встретиться с Ренатой на пробежке. В сердце засела горькая заноза недосказанности. Почему Рената так резко всё оборвала? Почему говорила тогда так холодно и сухо, когда отменяла встречу? Елена не могла понять, что сделала не так... И сделала ли? Ну, допустим, Ренате не понравилось, как Ника смотрела на Елену в магазине, но ведь со стороны Елены-то никакого ответного интереса не было! Наоборот, она пулей вылетела на улицу!
Ну а то, что случилось потом... Рената уже не видела этого и не могла об этом знать. А может, знала?!
Бесполезно было гонять эти бесплодные мысли и догадки в голове — ответов всё равно не найти. Тень этого горького недоумения прогоняла Ника, оглушая Елену своей безудержной энергией, испепеляя своей страстью, согревая лучистым светом своей улыбки и янтарным теплом своих глаз. Их яркий летний роман мчался стремительной кометой, рассыпая грозди солнечных росинок и играя ягодными переливами насыщенных, страстных встреч... Пожалуй, иногда даже слишком страстных. Временами Елене требовался отдых и одиночество, но Нике было трудно это объяснить. Она сама была ходячим вулканом, извергающим кипучую жизнерадостность, и никак не могла взять в толк, что Елена — другая, что непрерывная феерия и праздник жизни для неё утомительны, что ей время от времени нужны периоды затишья и покоя.
Растрёпанная, с мешками под глазами, в пижаме и тапочках в виде смешных щенячьих мордочек, она сидела на постели, прижимая к себе подушку. Этим ранним воскресным утром она вдруг поняла, что просто не в силах встать с постели. Бодрый и весёлый голос Ники в динамике телефона вещал ей о грандиозных планах на этот выходной, но смысл слов ускользал от Елены, они сливались в сплошной поток неуёмной энергии. Одной рукой прижимая телефон к уху, второй она пыталась нащупать на тумбочке упаковку шипучих таблеток с витамином С. Спросонья рука проявляла чудеса неуклюжести, и коробочка провалилась в узкое пространство между стеной и тумбочкой. Елена шёпотом чертыхнулась.
— Что там у тебя такое? — желала знать Ника.
— Это я не тебе, — прокряхтела Елена в безуспешной попытке просунуть руку в щель следом за коробочкой. — У меня витамины упали. Ник, прости, я сегодня немножко не в форме...
— А что случилось? — сразу обеспокоилась Ника. — Что с тобой, солнышко? Ты заболела?
Елена усталым и унылым взглядом обводила комнату в поисках длинного и узкого предмета, чтобы подцепить им завалившиеся за тумбочку витамины. Если соврать, что заболела, Ника ведь примчится. И никакого отдыха всё равно не получится... Оставалось только сказать правду.
— Ник, мне иногда надо отдыхать от всех, — попыталась втолковать Елена. — Побыть одной, в тишине, почитать книжку, полениться дома, потупить в телефон, посмотреть сериал. Тупо ничего не делать, ни с кем не общаться... Это не значит, что я не рада тебе! Я очень рада. Просто у меня кончились силы, надо восстановиться. Да, я неважно себя чувствую, но скоро я буду огурцом, не волнуйся. Мне только надо отдохнуть. Ты любишь активный отдых, а мне иногда нужен пассивный.
— То есть, просто лежать тюленем? — хмыкнула Ника.
— Да, если тебе так угодно это называть, — простонала Елена.
Она дотянулась до коробочки обратным концом швабры и вытолкнула её наружу. Можно было, конечно, просто отодвинуть тумбочку, но любое физическое усилие сейчас приводило Елену на грань обморока.
— Леночка, солнышко, но мы целую неделю не виделись с тобой, я соскучилась, — сказала Ника разочарованно, и в её голосе слышалась грустноватая ласка и мольба. — Мне ужасно хочется тебя обнять... Я целую неделю жила, предвкушая нашу встречу, а тут такой облом!
Целую неделю они общались при помощи сообщений по нескольку раз в день, и даже через такой виртуальный контакт Елена в полной мере чувствовала энергию Ники, как при личной встрече — ласковую, горячую, хлещущую через край силу, которую не всегда было легко выдерживать. Иногда, впрочем, Елена была в ударе — на пике своих сил, и тогда она даже кайфовала, окунаясь в этот вибрирующий поток жизни. Но сейчас был спад. Даже все звуки, включая голос Ники, казались ей слишком громкими, и она немного отдалила динамик телефона от уха.
— Ника, ну прости меня, пожалуйста, — вздохнула она. — Даже если ты меня вытащишь сейчас куда-то, никакого удовольствия и радости от этого не получится. Ты сама устанешь смотреть на мою кислую и недовольную физиономию.
— Не физиономию, а самое милое на свете личико, — поправила Ника нежно. — Я люблю его каким угодно — хоть кислым, хоть недовольным. Кроме того, я знаю один верный способ сделать его довольным, — добавила она с игривым намёком.
Елена вздохнула.
— Ник... Если ты про секс, то я и в этом плане сегодня никакая. Сил нет вообще.
— Маленький мой птенчик, зато у меня их полно, — не унималась Ника. — Я поделюсь ими с тобой, мне для тебя ничего не жалко. Если не хочешь, я не буду приставать, давай хотя бы просто увидимся! Никуда не пойдём, побудем дома... Мне главное — увидеть тебя, солнышко. И хоть разочек обнять.
Елена сдалась. Ласковому напору Ники было невозможно противостоять, от долгих уговоров Елене становилось не по себе, она самой себе начинала казаться капризной и беспричинно упёртой. Хотелось плакать, но даже слёзы не выдавливались толком. Растворённая в стакане воды шипучая таблетка так и осталась забытой на тумбочке: невероятным усилием Елена подняла себя с постели и поплелась в ванную — умываться и приводить себя хотя бы в мало-мальски приличный вид.
Уже через полчаса Ника обнимала и целовала её. В Елену вливался мощный поток тёплой силы, от которой у неё подкашивались колени, а дыханию становилось тесно в груди. Физически она оживала понемногу, но покоя ей хотелось всё равно. Мысли и чувства лениво ворочались внутри, как сонный медведь, заторможенные и вялые. Но ей стало совестно под внимательно-ласковым, пристальным, нежно любующимся ею взглядом Ники, и она слабо улыбнулась.
— Солнышко моё... Ты же знаешь, что ты — моё солнышко, без которого мне темно и холодно, — шептала Ника, покрывая всё её лицо быстрыми чмоками.
Эта нежность могла растопить какой угодно лёд, и Елена раскрыла губы навстречу её непобедимому наступлению.
— Ну, как ты, родная? — спросила Ника, заглядывая ей в глаза с тревогой и заботой. — Я отсыпала тебе немножко своей травы... то есть, своих сил. Тебе получше?
Чуть усталый смешок пробился наружу из груди, Елена уткнулась лбом в плечо Ники.
— Трава у тебя забористая, спасибо, — пошутила она в том же тоне. — Да, физически получше. Но внутри я будто замороженная. Или заторможенная.
— Ничего, растопим тебя, моя Снегурочка, — мурлыкнула Ника, и по нежной силе её многозначительных объятий стало понятно, что обещание не приставать она сдержать не сможет.
Если бы не некоторые разногласия и досадные несовпадения, которые Елена была склонна относить к бытовым мелочам, это был бы потрясающий, головокружительный роман. Три удивительных летних месяца пролетели, как одна ослепительная неделя, на таком вдохновенном накале чувств, какого она от себя даже не ожидала. Порой вулканический, фонтанирующий страстью темперамент Ники пугал её, порой утомлял, но Ника так щедро делилась с ней своей животной, тигриной силой, что Елена не могла устоять перед этой искренней самоотдачей. При малейшем намёке на упадок энергии Ника деятельно и рьяно принималась «реанимировать» Елену, воскрешать её из пепла, не давая ей уползти в привычную норку интроверта. Физический недостаток сил ей удавалось восполнить, но моральную потребность в уединении Елене было сложно реализовать. Когда они не виделись, общение переходило в виртуальный формат, поэтому присутствие Ники оставалось постоянным и непрерывным. Время от времени Елена пыталась всё-таки выторговать себе хотя бы маленький островок покоя и одиночества, но Ника хмурилась и обижалась, на сияющий небосклон их счастья наползали тучи, и Елена, стараясь не допустить грозы, уступала. Нет, Ника никогда не проявляла агрессии, та отсутствовала у неё совсем, но всплески её эмоций били по чувствительным нервам Елены. Сама она от природы была миротворцем, стремилась сглаживать острые углы, выравнивать кочки и ухабы, потому что вечные «мексиканские страсти» её выматывали. Жизнь на постоянном адреналине была не для неё. Ради их общего комфорта она наступала на горло своим потребностям, подстраивалась под Нику, хотя это давалось ей дорогой ценой. Однако рано или поздно жизнь в непривычном и слишком интенсивном для неё режиме всё-таки должна была доконать её, и длительное напряжение в итоге вылилось в нервный срыв. Причём для Ники это выглядело так, будто Елена распсиховалась буквально на ровном месте, из-за какого-то пустяка, но за пустяками скрывались огромные подводные части айсбергов, которые Елена тщательно прятала, дабы не нагнетать обстановку.
Елена лежала на постели и тихо, бессильно плакала — горько, устало и отчаянно. Ника сперва фыркала, по-тигриному расхаживала по комнате, нахлёстывая себя по бокам невидимым полосатым хвостом, но потом не выдержала, сгребла Елену в объятия и принялась осыпать поцелуями её мокрое от слёз лицо.
— Пташка моя маленькая, солнышко ясное! Я обещала никогда не обижать тебя — и я не обижу. Пусть будет так, как ты хочешь. Для тебя — всё, что угодно! Пожалуйста, только не рыдай так! У меня душа в клочья рвётся, когда ты плачешь... Мне хочется всё исправить, успокоить и развеселить тебя... но ты, блин, непростая пташка, сложно с тобой бывает. Задачка со звёздочкой... Родная, я хочу видеть тебя счастливой, хочу, чтоб твои глазки сияли, потому что когда они становятся тусклыми, у меня внутри будто солнце гаснет! Мне не плевать на тебя, на твои чувства! Да, иногда я не до конца тебя понимаю, но готова делать всё, чтобы радовать тебя, а не расстраивать. Пусть всё будет так, как лучше для тебя.
При словах «внутри будто солнце гаснет» у Елены вырвался всплеск горького рыдания. Она села, обняла Нику и излила на её плечо поток слёз — у той уже рубашка промокла. Она гладила Елену по волосам, целовала и шептала нежные успокоительные слова, укачивала в объятиях, как маленькую.
— Я хочу, чтобы было лучше для нас обеих, — выдохнула сквозь судорожные всхлипы Елена, обвивая шею Ники исступлённым кольцом рук.
— Да, мудрая моя, да, — приговаривала Ника, поглаживая её по голове и целуя в висок. — Это называется «компромисс». Но это такая тонкая штука, что я даже не знаю, как и подступиться-то к этому сундучку с секретом. Понимаешь, я — грубый толстокожий слон в посудной лавке, а ты — маленькая хрупкая пташка, чувствительная, нежная... И надо слону как-то стараться поосторожнее быть, чтоб пташке любимой крылышки не оттоптать. Я буду стараться, родная... Я буду стараться. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной.
— А я хочу, чтобы было хорошо тебе, — всхлипнула Елена.
Её рыдания утонули в поцелуях, которыми Ника нежно атаковала её губы. Промокшая на плече рубашка упала на пол у кровати, рядом легли трусики Елены, и бурное примирение состоялось страстным аккордом, отголоски которого ещё долго перекатывались в душе Елены, когда она молча любовалась задремавшей Никой. Та, как всегда, выложилась на все триста процентов, отдала Елене все силы, и теперь её сморило.
Выскользнув из постели и накинув халат, Елена заварила на кухне зелёный чай с жасмином. Её охватил странный озноб, причём шёл он изнутри, а не снаружи. Смутное предчувствие, дыхание беды пугало её свинцовой тучей на мысленном горизонте, накатывала бессильная паника, хотелось плакать, но слёзы застывали на полпути к глазам.
В двадцатых числах августа они с Никой поехали в отпуск. Ника сняла двухместный домик на базе отдыха у озера, окружённого сосновым бором; местечко было потрясающе красивое, романтичное, лоно природы ненавязчиво и ласково располагало к развитию и подпитке нежных чувств. Поначалу деньки стояли тёплые, даже жаркие, Елена с Никой купались, катались на катере, ночевали в палатке, ходили в длинные пешие прогулки по живописным окрестностям озера. Ника взяла с собой гитару, и вечерами у них с соседями по домикам часто бывали очень тёплые совместные посиделки с песнями. Ника была душой компании — вокруг неё, точно вокруг яркого костра, собирались люди, и Елена по-доброму завидовала такой её способности. Сама она внимание к своей персоне не любила, предпочитала держаться в тени. Она только слушала и даже не думала о том, чтобы петь самой, хотя песня рвалась из души. Лишь единожды Ника «развела» Елену на одну песню; люди аплодировали, но Елена смутилась, стушевалась и в итоге сбежала с посиделок в домик.
— Эй, ты чего? — принялась тормошить её вернувшаяся спустя час Ника, слегка подогретая вином, а потому особенно весёлая, раскованная и ласковая. — Ты здорово спела, солнышко! Зря стесняешься. Всем очень понравилось. И мне — тоже. Очень.
Последнее слово она выдохнула в губы Елене, обдавая её отблеском язычков своего внутреннего пламени в янтарных глазах. Её объятия не терпели возражений, и Елена не устояла. Впрочем, она и не пыталась устоять.
Под конец этой поездки они отправились на велосипедную прогулку. Но тут августовская погода неожиданно раскапризничалась и выкинула фортель: хлынул по-осеннему холодный ливень, температура упала до плюс десяти, и Ника с Еленой вымокли до нитки и замёрзли. Пришлось срочно возвращаться. У Елены зуб на зуб не попадал от холода, а отопление, как назло, на лето было отключено. Ника звала её под горячий душ, но Елене почему-то не хотелось лезть в воду. Её тянуло в сухое тепло, и она просто закуталась в плед, грея руки о кружку с чаем.
Пока Ника принимала душ, у неё зазвонил телефон. На экране высветилось: «Наташа». Несколько мгновений Елена сидела на кровати, уставившись на это имя, а потом какой-то бес дёрнул её взять трубку.
— Ника, это ты, что ли? — сказал хрипловатый женский голос. — Не узнала тебя, богатой будешь!
— Нет, это не Ника. Ника сейчас в душе, — ответила Елена.
— А, ну ладно, пусть тогда перезвонит мне, когда закончит свои водные процедуры, — со смешком сказала Наташа и повесила трубку.
Холод, от которого зябло тело, начал заползать и в душу. Чёрные тяжёлые тучи обступали со всех сторон, и Елена вдруг повисла в неуютной, неласковой, недоброй пустоте. Ника не скрывала, что в прошлом у неё было много женщин, даже со смешком рассказала Елене историю о том, как в студенческой юности отбила девушку у Ренаты. С девушкой она вскоре рассталась, а дружбу с Ренатой удалось сохранить. «Ещё не хватало нам с Шульгиной ссориться из-за бабы! — подвела Ника итог этой истории. — Женщины приходят и уходят, а друг остаётся навсегда».
Елену тогда покоробило это грубое, пренебрежительное «баба» из уст Ники. Царапнуло, червоточинкой подпортило безоблачную нежность, которой Ника её неизменно окутывала. Это слово не увязывалось с трепетным восхищённым отношением, с бережно-трогательным, нежным словом «пташка», которым Ника называла Елену. Елена вдруг на миг увидела её с непривычного угла, в новом свете, и сердцу стало нехорошо и зябко. Впрочем, вскоре этот эпизод забылся, затёрся в веренице ярких страстных свиданий, растворился в жизнелюбивом свете упругой и сильной, но не злой и не агрессивной ауры Ники. Погружение в эту ауру не всегда просто давалось Елене, но никогда не причиняло боли.
А тут вдруг вспомнилась эта история, и слово «баба» всплыло тёмным и чужим, неприятным пятном. Холод пропитал Елену до костей. Может, и она сама для Ники — всего лишь очередная обычная «баба», а вовсе не «пташка», уникальная и единственная, невероятная и прекрасная? Сердце тоскливо сжалось, не желая верить в возможную неприглядную правду, оно не хотело сбрасывать с себя флёр очарования. А мозг, циничный реалист, горько подсказывал: наверно, у всех Казанов (любого пола) есть набор беспроигрышных приёмчиков, «профессиональных» уловок, а также нежных и красивых, проникновенных слов, которые работают безотказно в большинстве случаев. Искушённые дамы, опытные воительницы любовного фронта, может, и раскусят игру, не поведутся, но неизбалованная в этом плане Елена попалась, как школьница, в сладкие силки, расставленные опытной обольстительницей.
Помертвевшая и окаменевшая, обратившаяся в безжизненное изваяние, сидела Елена с кружкой остывшего чая в холодных руках, глядя перед собой в одну точку. Ника тем временем вышла из душа в махровом халате, на ходу пробегая расчёской по тёмным волосам, которые во влажном виде казались почти чёрными.
— Лен, зря от душа отказалась. Волшебная и живительная штука! — сказала она. — В идеале — баньку бы сейчас, чтоб косточки основательно прогреть, но и горячий душ сойдёт.
Елена не отозвалась, и только сейчас Ника заметила выражение её лица и позу, олицетворявшую собой горькое крушение романтических иллюзий. 
— Лен... Солнышко, что случилось? — спросила она встревоженно, садясь рядом и заглядывая ей в глаза. И, подцепив пальцами подбородок Елены, позвала уже настойчивее: — Эй... Пташка, да что с тобой?
Елена отвернула лицо, высвободив подбородок, потом положила перед Никой её телефон.
— Тебя тут какая-то Наташа хотела услышать. Просила перезвонить, когда из душа выйдешь.
Ника нахмурилась, заглянула во входящие вызовы. С минуту она молчала со сдвинутыми бровями, будто пытаясь что-то вспомнить, потом покачала головой.
— Хоть убей, не помню, кто это. Солнышко, ты что, из-за этого расстроилась? Из-за звонка какой-то левой тётки?
— Если она «левая», то что её номер делает в твоих контактах? — глухим, неузнаваемо охрипшим голосом спросила Елена, еле двигая охваченными каменной горечью губами.
Ника засопела, её глаза заблестели и озарились одной из тех грозных вспышек, от которых Елене всегда хотелось сжаться в комочек или убежать, спрятаться. Вспыхивала Ника моментально, но быстро и успокаивалась, отходила; молнии тигриной ярости обычно полыхали совсем недолго и угасали без последствий, но пугали Елену и отзывались болезненной дрожью нервов.
— Посмотри, сколько тут народа! — Ника открыла телефонную книгу и поднесла экран телефона к глазам Елены. «Контактов: 1238», — прочла та. — Как ты думаешь, скольких из них я реально помню? Люди уходят, контакты остаются и копятся. Я даже не помню, где, когда и по какому поводу с этой Наташей пересекалась!
— О поводе можно догадаться, — тихо проронила Елена, чуть дёрнув уголком губ в горьком подобии усмешки.
— Ну, началось... — Ника встала, отошла к окну, раздражённо подрагивая ноздрями. Негодующее тигриное молчание длилось с полминуты, потом она сказала, стараясь не повышать голос: — Лен, разве я до сих пор давала тебе какие-то поводы сомневаться? Я ничего от тебя не скрываю и признаю: да, девушек у меня было много, но не все одновременно!
— И ко всем ты испытывала искренние чувства? — зачем-то спросила Елена, с трудом откапывая собственный голос, похороненный под грудой горького пепла в груди.
— Да! — сердито сверкая глазами, воскликнула Ника. — Ну, вот такой я человек. Много раз влюблялась в своей жизни. Я этого не отрицаю и не пудрю тебе мозги, я честна с тобой. Всё, что я говорила и говорю о моих чувствах к тебе — правда! Я никогда не останусь с женщиной, которую не люблю.
Вернувшись к Елене, сев рядом и накрыв её холодные руки своими тёплыми ладонями, Ника добавила тихо и проникновенно-нежно:
— Солнышко моё, выбрось это из своей милой головки. Мне плевать, что это за Наташа и что ей надо. Я не буду ей перезванивать, пошла она к чёрту. Могу даже заблокировать, если тебе так будет спокойнее. — Сделав несколько движений большим пальцем, Ника снова показала Елене экран. — Всё, она в чёрном списке. Её больше нет. Иди ко мне, родная.
Елена не противилась сильным, тёплым объятиям, которые властно сгребли её в кучку и окутали тонким ароматом геля для душа, но что-то в ней непоправимо сломалось, безвозвратно ушло, и от этого хотелось выть.
Лето кончилось.
Уже через пару часов Елена ощутила знакомые неприятные симптомы со стороны мочевого пузыря. Цистит она схватывала легко, стоило ей немного переохладиться, даже два раза болела воспалением почек — один раз в детстве, второй — в студенчестве. Какая-то зараза неистребимо сидела в ней, до поры до времени тихая и дремлющая, но стоило иммунитету пошатнуться, как инфекция сразу поднимала голову. Среди взятых с собой в поездку лекарств, увы, не было антибиотика, который хорошо помогал Елене в таких случаях. От головной боли, от поноса, «Полисорб» от пищевого отравления... Йод, бинты и пластыри, перекись водорода. Поморщившись, Елена засунула аптечку в сумку и свернулась на кровати калачиком. Вынутый из подмышки градусник показал тридцать семь и пять.
— Лен, давай, я съезжу в аптеку, — сказала Ника, рассматривая на экране телефона электронную карту. — Ближайшая в пяти километрах. Что за лекарство тебе нужно?
— Ципрофлоксацин, — глухо простонала Елена. — Дозировка — пятьсот миллиграммов.
— На бумажке запиши, я не запомню. И даже не выговорю, — усмехнулась Ника.
Она уехала, а Елена осталась маяться мучительными позывами в туалет. Моча выливалась по каплям, тяжесть в низу живота нарастала, её начало лихорадить. Опять лил беспощадный жестокий дождь, хлестал по листьям и пресыщенной влагой земле, хотелось крикнуть ему: «Хватит, сколько можно?!» — но он не прекращал своего неудержимого излияния.
Ники не было очень долго, Елена уже начала беспокоиться. Мало ли, дорога мокрая... Она старалась гнать от себя дурные мысли. Может, просто в той аптеке нужного лекарства не оказалось, и она поехала куда-то ещё.
Ника вернулась спустя два часа — с видом победителя, прошедшего сложнейший квест. Положив светлую глянцевую коробочку таблеток на кровать перед Еленой, она вжалась в её щёку губами и сказала ласково:
— Вот, солнышко. Прими и выздоравливай поскорее.
Поездка за лекарством действительно обернулась квестом. Таблетки ей удалось добыть только в четвёртой по счёту аптеке: в ближайшей лекарства не оказалось, в двух других антибиотик ей не продали без рецепта.
— Вот же тётки вредные, — возмущённо отозвалась Ника о фармацевтах, с которыми ей довелось пообщаться в процессе поиска. — Правила у них ужесточились, понимаешь... А что человек тут загибается — на это им плевать! Но в четвёртой аптеке нормальная девушка попалась, даже травы вот посоветовала.
Вдобавок к таблеткам Ника привезла две коробки урологического сбора, который тут же заботливо заварила для Елены.
— Вот, попей вместо чая.
Пока Елена маленькими глотками пила терпкий настой, Ника тигриными шагами прохаживалась по комнате, потом села рядом и обняла Елену за плечи.
— Солнышко ты моё бедное, — сказала она, вжимаясь поцелуем в её висок. — Да, подпортила нам погода отдых... Холодина — как в октябре!
— Я хочу домой, — еле слышно проронила Елена.
— Три дня ещё осталось, — вздохнула Ника. — Но если погода не исправится, то и впрямь мало смысла их тут досиживать.
Утром было всё так же холодно, ветрено и пасмурно, и они стали собирать вещи. В одиннадцать они тронулись в обратный путь. В машине Ника включила обогрев, а в дорогу взяла термос с заваренным урологическим сбором для Елены. Та уже приняла две таблетки антибиотика, но заметного эффекта пока не ощущала. Температура ползла вверх, приближаясь к тридцати восьми.
Дорога заняла четыре часа, и они стали для Елены пыткой. Всё время хотелось в туалет, но она, понимая, что выльется всего пара капель, терпела. Не останавливаться же каждые пять минут... Но пару раз это сделать всё же пришлось, когда в мочевом пузыре скапливалось существенное количество жидкости.
Когда машина остановилась у подъезда, Елена сказала:
— Ник... У нас, наверно, ничего не получится. Что-то во мне изменилось... Надломилось. И уже не будет по-прежнему.
Ника опять засопела, заблестев тигриными искорками в глазах.
— Да далась тебе эта грёбаная Наташа! — вспылила она. — Нет её! Не существует она для меня! Она никто, пустое место!
Елена устало откинулась на подголовник, закрыла глаза.
— Я не могу, Ник...
Она могла сказать, что утратила вкус и радость, доверие и нежность, что у неё «сбились настройки», но слова в горле запирал невыносимый горько-солёный ком. Он не давал ей сказать, что ей стало больно от объятий, что ласковые слова стали звучать фальшиво, что всё стало каким-то ненастоящим, пустым и ненужным. Солнце внутри погасло, что-то необратимо рухнуло. Слёзы медленно катились по щекам, озноб прокатывался волнами по телу.
Рука Ники легла на её пальцы, сжала. Её голос прозвучал тихо, горько, неузнаваемо-глухо.
— Лен... Любимая, за что? Я ведь ничего плохого тебе не сделала! Только любила тебя... И люблю. Зачем ты так жестоко поступаешь, родная?
Чтобы не зарыдать, не завыть в полный голос, Елена закусила руку и выскочила из машины. Сумки так и остались в багажнике, она о них и не вспомнила. Ключ от домофона, ступеньки, дверь, диван и крик в подушку.

Скажи, зачем и почему...

Пискнуло уведомление на телефоне.
«Ты вещи в машине оставила. Открой мне, я занесу».
Невыносимо, просто невыносимо. Холодные тучи душили сердце, глаза ничего не видели от слёз, деревянные пальцы не слушались, нажимая на кнопку трубки домофона. Шаги на лестнице приближались, а колени становились всё слабее.
Она трусливо спряталась в туалете, оставив дверь квартиры приоткрытой. Шаги вошли в прихожую, сумки опустились на пол.
— Лена... Пожалуйста, выйди и скажи мне это, глядя в глаза.
Елена сползла по стене туалета на корточки, зажимая себе рот. Слёзы тёплыми струями катились по пальцам. Чуткий тигриный слух уловил шорох, и на дверь обрушился удар кулака, от которого Елена содрогнулась всем телом.
— Лена! Если ты больше не любишь, так и скажи. Прямо, без околичностей и иносказаний! Потому что если ты любишь, но отталкиваешь меня по какой-то другой причине, я не уйду, не отпущу тебя! Всё поправимо, кроме отсутствия любви!
Она скорчилась на холодных плитках пола, съёжилась переломанной куклой. В мутных, безжизненных глазах застыли, не скатываясь по щекам, слёзы.
— Я не люблю тебя, — сказал неузнаваемый, чужой, надломленно-скрипучий голос. 
За дверью настала горькая, страшная тишина, потом шаги тихо и быстро удалились. Уже почти совсем неслышно хлопнула во дворе дверца машины и заурчал двигатель.

Может быть, выдумал,
И нет тебя, любовь моя...

Ей стремительно становилось хуже. Ухудшение обрушивалось на неё какой-то жуткой, смертельной, неотвратимой лавиной, отнимая силы и охватывая тело нечеловеческим, невыносимым жаром. То ли зараза уже привыкла к яду, который должен был её убивать, то ли сами таблетки оказались подделкой, но к боли в низу живота добавилась боль в пояснице. Два раза Елену вырвало, а градусник показывал уже тридцать девять с половиной. Однозначно, зараза добралась до почек, как в те ужасные разы. Но почему не помогал антибиотик?! Неужели фуфло, пустышка?
Термометр выпал из горячей, ослабевшей руки, но, по счастью, не разбился: удар смягчил коврик у кровати. Ртутный столбик застыл на отметке сорок и три десятых градуса.

Отредактировано Алана Инош (01.06.22 16:12:59)

+2

4

4

На телефоне мигал индикатор: есть непрочитанные сообщения. Рената «разбудила» чёрный экран и сразу приподнялась в постели на локте — утреннюю сонливость как рукой сняло.
«Мне плохо».
Рената села, протёрла глаза, усиленно моргая. Сообщение от Лены... Пришло оно в полпервого ночи, но телефон в это время стоял в режиме «не беспокоить», поэтому звукового оповещения не было.
Рената вскочила и забегала, засуетилась, одеваясь. Шесть часов прошло! Сейчас с ней могло быть что угодно. Чёртов ночной режим!
Она набрала номер Лены. Длинные гудки.
— Лена, Леночка, ответь же, — стонала Рената сквозь зубы.
Вызов, сделанный спустя пять минут, тоже остался без ответа. Плеснув себе в лицо холодной водой, Рената сбежала по лестнице вниз, прыгнула в свою машину и помчалась к дому Лены.
Преградой на её пути стал домофон. Она нажала кнопку с номером Лениной квартиры, но на вызов никто не ответил, и Рената позвонила наугад в другую квартиру. Из динамика послышался хриплый и недовольный голос сонного мужчины, который обозвал её матерным словом и не открыл. Тогда Рената попытала счастья с ещё одной квартирой, и её наконец впустили.
Прыгая через ступеньку, она устремилась к Лениной двери. Минут пять она нажимала на кнопку звонка, с колотящимся сердцем вслушиваясь в тишину за дверью. Внутри раздавались только мелодичные трели.
Ещё несколько раз набрав номер Лены, Рената так и не получила ответа. Квартира хранила зловещее молчание, телефона внутри не было слышно. Значит, или Лены нет там, или её аппарат разряжен... Совсем отчаявшись, Рената позвонила в двери к соседям по лестничной площадке, но никто не открывал.
Оставалось последнее, ещё менее приятное, но проверять нужно было все зацепки. Стремительным шагом выскочив под затянутое хмурыми тучами и дышащее осенним холодом небо, Рената снова села в машину и завела двигатель.
По дороге она набрала номер. Гудки шли долго, Рената уже хотела нажать «отбой», но наконец хриплый, недовольный и, судя по всему, не очень трезвый голос Лежнёвой пробурчал:
— Шульгина, какого хрена?.. Ты смотрела на время?
— Вообще-то, уже восьмой час, — жёстко ответила Рената. — Нормальные люди на работу едут. Ладно, речь сейчас не о том, почему ты с утра уже под градусом... Лена случайно не у тебя?
В динамике откашлялись, и спустя пару секунд уже более внятный голос Ники спросил:
— Лена? А зачем она тебе?
— Вопросы задаю я! — рявкнула Рената. И всё же объяснила: — Она мне скинула сообщение ночью, что ей плохо, а я только утром прочитала. Трубку она не берёт, дверь не открывает. Когда вы с ней в последний раз виделись?
Вмиг посерьёзневшим и даже почти протрезвевшим голосом Ника ответила:
— Чёрт... Мы с ней вчера с базы отдыха приехали... Я, кстати, ещё в отпуске, поэтому имею право бухать в любое время суток... Ленка вернулась заболевшая. Но когда я уезжала от неё вчера, она вроде ходячая была и в сознании...
— Какого хрена ты её оставила больную?! — взревела Рената.
— Потому что мы расстались, — отчётливо, сухо ответила Ника. — Она меня бросила. Сама понимаешь, когда девушка тебя выставляет, как-то неприлично навязываться.
— Какие, к чертям собачьим, могут быть приличия, когда речь о её здоровье и, возможно, жизни?! — задыхаясь от негодования, проскрежетала зубами Рената. — Ладно... Ты сейчас дома?
— Да где ж мне быть ещё?
— Ну, кто ж тебя знает... Короче, сейчас я буду у тебя, жди.
Рената разъединилась и набрала номер одной из своих сотрудниц.
— Катюша, я сегодня опоздаю, а возможно, меня вообще не будет. Работайте там без меня сегодня.
— Хорошо, Рената Альбертовна. Что-нибудь случилось?
— Катюш, это мои личные вопросы.
— Поняла, Рената Альбертовна, извините. Всё будет в порядке.
Рената поймала себя на том, что по старой привычке ищет пачку сигарет, но курить она бросила пять лет назад. Ещё не хватало сорваться на нервной почве, выйти из «завязки»... По дороге она ещё несколько раз набирала Лену, но в пространство улетали только безответные гудки.
В конце мая, предчувствуя недоброе, Рената проследила за Лежнёвой после выхода из магазина и видела, как Лена села к той в машину и уехала в неизвестном направлении. Старая история повторялась... У Ренаты и так-то с огромным трудом получалось знакомиться, а уж когда на горизонте появлялась харизматичная, весёлая, обаятельная и напористая Ника, у неё не оставалось никаких шансов в борьбе за сердце девушки. Она знала, что всё равно проиграет, а потому сдалась без боя. Конечно, уже тысячу раз пожалела, что вот так легко отдала Лену своей заклятой школьной приятельнице, казнилась и ругала себя за слабость и нерешительность. Тосковала по Лене, но с горечью понимала, что девушка, по которой она четыре года молча вздыхала, практически со стопроцентной вероятностью потеряна для неё навсегда.   
Лена перестала приходить в магазин, а Рената изменила маршрут утренних пробежек так, чтобы он больше не пролегал мимо Лениного дома.
А сейчас Лена написала именно ей, а не Лежнёвой. Ведь это о чём-то говорило?
К её приходу Ника уже убрала следы своих возлияний со столика перед диваном, осталась только тарелка с остатками засохшей закуски. Вид у неё был помятый, но чистую рубашку она всё-таки надела. Без долгих предисловий Рената сразу перешла к делу:
— Как случилось, что Лена заболела? Что у вас там произошло?
— Под дождь попали, она замёрзла... Погода испортилась — звиздец как холодно стало, — ответила Ника коротко. — Я в аптеку съездила, купила таблетки, какие Ленка просила. Ну и траву, чтоб заваривать.
— А что у неё? Температура или что? — продолжала допытываться Рената.
— Сказала — цистит. Температура вроде тридцать семь с половиной была. Или тридцать восемь, не помню точно.
Рената дёрнула уголком губ, глядя на Нику с нескрываемым осуждением.
— Расстались-то из-за чего? Опять из-за баб твоих, поди?
Ника норовисто дрогнула ноздрями, вспыхнула:
— И ты туда же! Дались вам эти бабы... И вообще, Шульгина, это тебя не касается.
— Так я и думала, — кивнула Рената. — И ты больше не звонила ей, не спрашивала, как она?
Ника, стоя у окна с руками в карманах, сопела и стискивала челюсти, от чего по её скулам пробегали волны движения жевательных мышц.
— Нет, не звонила, — бросила она наконец мрачно. — Она сказала, что всё кончено, зачем я буду ей звонить, навязываться? Говорю ж — она нормальная была, ходячая, не при смерти! А к соседям ты стучалась? Может, они в курсе, что случилось?
— Никто не открыл, — покачала головой Рената.
— Ну, давай съездим, ещё раз постучимся! — резко развернувшись к Ренате и угрюмо сверкая глазами, предложила Ника. — Ты ж у нас вежливая, деликатная — поди, разок звякнула да и отступилась. А надо было барабанить! Поехали! Уж я деликатничать не буду, выстучу, вызвоню их, если надо — с того света достану и всё из них вытрясу! Народ-то у нас, сама знаешь, какой... Сидят по своим норкам, как мышки, никому дела нет! А если и соседи ничего не знают, ну... Тогда больницы будем обзванивать, что ж ещё остаётся...
— Поехали, — кратко кивнула Рената.
Вскоре им снова преградил путь домофон подъезда. Ника позвонила и попала на того же самого хмурого мужика, который чуть ранее этим утром обматерил Ренату.
— Чего надо опять? — грубо спросил он.
— Братан, открывай! — весёлым, бодрым голосом ответила Ника. — Ящик водки заказывал?
— Ничего я не заказывал! — удивлённо отозвался жилец.
— Ну, как это? У нас твой адрес, — не сдавалась Ника. Для пущей убедительности она назвала улицу, номер дома и квартиры. — Ошиблись, значит? Ладно, повезём обратно.
— Э, обождите! — засуетился мужик. — Ладно, заходите.
Домофон с мелодичным звоном отомкнулся, и Ника с усмешкой сказала Ренате:
— Учись, пока я живая.
— Ты, я погляжу, спец, — хмыкнула та.
Через минуту Ника энергично и настойчиво затрезвонила по всем квартирам площадки, на которой жила Лена. Дверь напротив открылась, и наружу выглянула полная женщина лет шестидесяти пяти, с накрученными на бигуди малиновыми волосами.
— Вам кого? — спросила она строго, окинув приятельниц цепким и недоверчивым взглядом.
— Простите за беспокойство, вы не знаете, что с Леной из сорок шестой квартиры? — обратилась к ней Ника. — Мы до неё дозвониться не можем, и дверь она не открывает.
— А кем вы ей приходитесь? — с подозрением спросила соседка.
— Друзья мы её, — мгновение подумав, сказала Ника.
— Что-то не видела я вас тут раньше, друзья-товарищи, — с недоверием прищурилась бдительная дама. — Откуда мне знать, кто вы на самом деле такие?
Тут Рената не выдержала и вмешалась нетерпеливо:
— Господи, да вы что, нас за бандитов или мошенников каких-то принимаете? Я очень волнуюсь за Лену, она заболела, а теперь не берёт трубку... Пожалуйста, если вы что-то знаете, скажите!
Соседка перевела прищуренный взгляд на Нику.
— Хотя погодите, вот вас я припоминаю, — сказала она, указав пухлым, как сарделька, пальцем в её сторону.
— Ну, слава те Осподи! — с облегчением вздохнула Ника.
И зря, потому что её «выхлоп» докатился до соседки. Она сразу встала в стойку:
— Э, голубушка, да вы нетрезвы! Идите-ка вы отсюда, даже разговаривать с вами не стану! А будете докучать — полицию вызову!
А тем временем сверху послышались шаркающие шаги: по лестнице спускался мужчина в возрасте хорошо за шестьдесят, с круглым брюшком, в поношенных штанах с пузырями на коленях, майке и мятой рубашке, с блестящей плешью на макушке. Лицо у него было озабоченное, на носу-картошке висели очки, а в руке торчала мухобойка.
— Михална! — обратился он к соседке. — Ты не видела, тут ребятушки с ящиком водяры не проходили?
— Иди к себе, Петрович, никто не проходил, — ответила женщина. — Хотя нет, обожди! Помоги-ка лучше вот этих подозрительных личностей выставить, они про Леночку расспрашивают, а сами — выпившие!
— Я вообще не пью, я за рулём! — возмутилась Рената.
Петрович нахмурился, глядя на приятельниц поверх очков.
— Это про ту Лену, которую ночью скорая увезла? — уточнил он.
— Что?! — обомлела Рената. И почти закричала: — Какая скорая?! Куда? В какую больницу?!
— От дурень старый, находка для шпиона! — досадливо плюнула Михална, качая головой в бигуди. И, раз уж информация была рассекречена, призналась: — Да, про ту, про ту. Я ей сама врачей и вызвала. А куда увезли — не говорили, а я не спрашивала.
Рената пулей вылетела из подъезда, а следом за ней гналась Ника:
— Эй, ты куда рванула? Шульгина! Стой!
Немного не добежав до своей машины, Рената резко развернулась и вцепилась в Нику, встряхнула за рубашку на груди.
— Я тебя на британский флаг порву, Лежнёва! — прорычала она. — Это ты её довела! И оставила без присмотра больную! Наигралась и выбросила!
А уже в следующий миг она оказалась скрученной в удушающем захвате: куда уж ей против мастера спорта по смешанным боевым единоборствам... Закончив свою спортивную карьеру, Ника занималась тренерской работой.
— Полегче, Шульгина, — негромко, но жёстко процедила она, надёжно стискивая обездвиженную Ренату. — Не ори на меня и не наскакивай, если не уверена, что сможешь победить... А Ленку я люблю. Слышала? Люблю! Ну всё, остынь... Горячая какая.
Она разжала захват, и Рената, кашляя и шатаясь, прислонилась к своей машине. Ника мрачно усмехнулась.
— Лучше бы ты с ней была такой горячей... Сама виновата, что упустила девчонку, а теперь, понимаешь ли, вспомнила про неё... Беспокоится она, видите ли... Где ты была, когда она рыдала, после того как ты слилась в закат? Повела себя как мямля... Она могла быть и твоей, но ты слилась сама, себя и вини! Заботливая нашлась... Где ты была со своей грёбаной заботой раньше?
Нетвёрдо ступая и потирая шею, Рената направилась в ближайший «Магнит», красная вывеска которого виднелась через дорогу от Лениного дома.
— Воды купи! — крикнула ей вслед Ника, оставшаяся ждать у машины. — А то у меня сушняк.
Рената даже не обернулась, но просьбу услышала. В магазине она взяла «полторашку» минералки без газа, пачку сигарет и зажигалку. Проходя на обратном пути мимо Ники, она бросила ей бутылку, та ловко поймала, сразу открыла и приникла к горлышку.
Зажигалка чиркнула, пламя облизнуло кончик сигареты. Рената затянулась и немного закашлялась. Отвыкла за пять лет... Теперь было уже плевать. Пепел она стряхивала, свесив руку с сигаретой из дверцы с опущенным стеклом.
Путём обзвона больниц удалось найти Лену в урологическом отделении, куда она попала с двусторонним пиелонефритом. Рената с Никой помчались туда, но к Лене их не пустили. Она лежала в интенсивной терапии. По словам врача, воспалительный процесс развился стремительно и был очень сильным, с нагноением, пришлось оперировать. Посещения будут разрешены, когда её переведут в обычную палату.

*

Когда Елена открыла глаза, на тумбочке у кровати стоял букет астр, а рядом сидела Рената — в тёмно-серых джинсах и чёрном жакете, с новой короткой стрижкой: верх — довольно длинный, виски и затылок — бритые. Было не совсем понятно, то ли она похудела, то ли просто из-за покроя и цвета одежды так казалось. Недешёвые мужские часы подчёркивали изящество её тонкого запястья. Стрижку её Елена сразу внутренне одобрила: образ стал более чётким, решительным и энергичным. Тот хвостик смотрелся мило, но не очень серьёзно.
Светлым, тёплым солнечным зайчиком сердца коснулась радость, и Елена улыбнулась пересохшими губами.
— Привет...
Глаза Ренаты были напряжённо-внимательными, серьёзными и пристальными.
— Прости меня, Леночка.
— За что? — удивлённо приподняла Елена брови.
Губы Ренаты дрогнули в горьковатой усмешке.
— За то, что так глупо упустила тебя... Сдалась и признала себя проигравшей, не стала за тебя бороться. Ты уехала с Никой, и я сразу поняла, что дело безнадёжное... Прости меня за мою слабость, за нерешительность. Если бы я тогда не сдалась, ничего этого с тобой никогда не случилось бы. Я тебя упустила... И не уберегла.
За пластинами жалюзи сиял солнечный день, и казалось, что там — всё ещё лето, хотя на календаре был уже сентябрь. Рука Елены легла на длинную худую кисть Ренаты.
— Это было очень страшно, — прошептала она. — Мне так быстро становилось хуже и хуже, что в какой-то момент мне подумалось: всё, конец. Мне очень хотелось, чтобы ты пришла... Обняла и спасла меня.
Рената горько покачала головой, вздохнула.
— Я не заслужила твоих объятий, солнышко. Я и сообщение-то от тебя прочитала слишком поздно. Тебе было плохо, ты звала на помощь, а я спала с телефоном в беззвучном режиме... Не примчалась, не была рядом с тобой, когда ты во мне нуждалась, не сделала всё, что должна была сделать, и скорую тебе вызвали чужие люди. Я упустила всё, что только можно было упустить. Вот такой вот я... «победитель по жизни». Я недостойна тебя.
Слёзы солёными кристалликами царапали глаза изнутри, Елена сморщилась и потянулась к Ренате руками.
— Просто обними меня, и всё. Я так хочу. Ты можешь сделать так, как я прошу?
Рената заморгала то ли ошеломлённо, то ли растроганно, её губы вздрогнули, а руки очень осторожно заскользили вокруг Елены, просовываясь ей под лопатки и бережно приподнимая от постели. Она, видимо, опасалась причинить боль, боялась за послеоперационную рану, за швы.
— Не трясись надо мной, как над хрустальной вазой, я не разобьюсь, — с тихим смешком подбодрила её Елена.
Дыхание Ренаты защекотало ей ухо.
— Ты драгоценнее вазы... Ты — самое драгоценное на свете сокровище.
От неё тонко и холодно пахло мужским парфюмом, к аромату которого примешивался горьковатый запах табака. Елена нахмурилась.
— Я не припоминаю, чтобы ты курила...
Рената виновато вздохнула.
— Я бросила давно. Но тут с тобой случилась вся эта история... На нервах опять начала.
Спустя десять дней Елене уже можно было понемногу гулять в больничном дворе. Сентябрь баловал теплом бабьего лета, а Рената приходила каждый день по два раза, утром и вечером. Она приносила роскошные фрукты, соки, йогурт, а вот шоколад и кофе, солёное и жирное были для Елены под запретом до полного выздоровления.
Они неторопливо шагали под клёнами. Было так тепло и солнечно, что даже не верилось в наступление осени, но жёлтые листья, которые то и дело слетали с веток им под ноги, всё же напоминали об истинном положении вещей. Чёрные лакированные оксфорды Ренаты блестели на солнце, а рядом с ними шагали тапочки Елены.
— Тебе принести что-нибудь вкусненькое? Тебе чего-нибудь хотелось бы? — спросила Рената.
— Врачи мне ещё не всё разрешают, — вздохнула Елена. — Ужасно мороженого хочется, но я не знаю, можно ли его мне.
— Думаю, немножко — можно, — улыбнулась Рената. — Хорошо, принесу.
— Спасибо. Ты меня балуешь, — замерцала тёплыми солнечными искорками в глазах Елена.
Рената любовалась ею с задумчивой нежностью. Роскошная погода позволяла легко одеваться, и Елена вышла на улицу в пижамных шортах и футболке. Солнце обнимало её ноги с бархатистым теплом, ветерок ластился к плечам невидимым шаловливым котом. Высокая и стройная фигура Ренаты рядом с ней выглядела строго и торжественно в чёрном брючном костюме. Когда они присели на скамейку, Елена не удержалась от соблазна потрогать щетину на затылке Ренаты.
— Мне нравится этот образ, — сказала она. — Это прям твоё. Не скучаешь по длинным волосам?
Рената с улыбкой покачала головой.
— Ни капли. А вот по тебе — очень...
Отблески бабьего лета в её пристальных глазах окутывали Елену тёплыми мурашками. Кажется, Рената стала не только выглядеть решительнее, но и внутренне изменилась: от её смелого прямого взгляда Елену бросило в ласковый жар.
— Но мы же каждый день видимся, — улыбнулась она, кокетливо опустив ресницы, а потом стрельнув в Ренату вопросительным, приглашающим, зовущим взором.
«Выстрел» попал в цель: веки той дрогнули, а рука легла на спинку скамейки позади Елены. До объятий оставалось одно движение.
— Я начинаю скучать сразу же, как только покидаю тебя, — сказала Рената.
Её рука лежала на спинке скамейки, а Елена думала: «Ну же, ну же, давай!» В следующую секунду она плечами ощутила осторожное и нежное объятие, а вторая рука Ренаты легла ей на колено.
— Больше не упускай меня, — прошептала Елена.
Рената обдала её жаром неотрывного, жадного взгляда.
— Никогда, солнышко. Я никому тебя не отдам.
За день до выписки она поднесла Елене чёрный бархатный футлярчик, в котором поблёскивали два обручальных кольца. В отдельной палате им никто не мог помешать, и руки Елены обвились жарким объятием вокруг шеи Ренаты. Та несколько секунд обдавала её губы взволнованным дыханием, а потом впилась поцелуем — уже не робким, а самым настоящим, проникновенно-настойчивым, смелым и горячим. Они обменялись кольцами, и Рената прошептала:
— Клянусь любить и беречь тебя, пока смерть не разлучит нас.
Если бы она знала, что её слова станут пророческими!..
А пока Елена села в машину и, улыбаясь, подставляла щёку сентябрьскому солнцу. Часы блестели на запястье Ренаты, глаза прятались за широким щитком тёмных очков, а осень щедро, совсем по-летнему лила на город лучи тепла.
В просторной, опрятной квартире Ренаты было прохладно: работал кондиционер. Ещё в подъезде она сняла очки, и Елена утонула в гипнотической пристальности её глаз — светлых, с тёмными ресницами.
— Есть хочешь? — спросила та, снимая жакет. — Я приготовлю что-нибудь.
— Не откажусь, — сказала Елена.
Рената достала из холодильника два куска говядины для стейков, поставила на огонь сковородку-гриль, а Елена любовалась её сильной, но изящной спиной, тонкой талией и плавными движениями рук с проступающими под кожей жилками. Пожалуй, Рената и впрямь похудела, но мышцы не потеряла, просто стала более сухой и точёной. На ней были широкие чёрные брюки — клёш от бедра, а облегающий топ с короткими рукавами подчёркивал умопомрачительный изгиб её прекрасной спины. Бёдра — довольно узкие, а плечи развитые. Фигура — «перевёрнутый треугольник». У самой Елены были женственные «песочные часы».
Стейки жарились, а Рената резала овощи для салата, и те издавали аппетитный аромат свежести. Капельки воды на пальцах Ренаты, влажная разделочная доска, большой острый нож, безупречно аккуратная стрижка — на всё это можно было смотреть бесконечно. Их объединяли кольца: одно — у Елены, второе — на пальце Ренаты. Хотелось положить ладони на её гибкую, точёную талию, но пока у неё в руках был нож, Елена решила воздержаться от обнимашек.
Наконец все ингредиенты салата переместились в миску, Рената положила нож, и тут-то Елена её и поймала сзади за талию. Та на миг замерла, потом обернулась и нагнулась за поцелуем. У них была заметная разница в росте, и Елене приходилось тянуться вверх. Ладонь Ренаты скользнула под футболку и легла на шрам напротив почки. У Елены вырвался всхлип, и Рената нежно прошептала:
— Всё хорошо, родная. Я буду беречь тебя.
После обеда они стояли на балконе. Рената курила, выпуская дым в сторону от Елены, а солнце золотило пушок на её предплечьях. Елена ловила себя на том, что просто не может отвести от неё глаз, любуется ею всё время. И полюбоваться было чем. Например, длинной шеей, изящную линию которой сзади продолжал и логически завершал бритый затылок. Длинные верхние пряди заканчивались асимметричной косой чёлкой, которая заострённым кончиком достигала скулы. Всё-таки хорошо, что она состригла тот хвостик, подумалось Елене. С новой стильной стрижкой Рената смотрелась солиднее и серьёзнее. С хвостиком — пожалуй, моложе, но нынешний образ был попаданием точно в цель.
Очень хотелось прильнуть к ней, но Елена сперва дождалась, когда та докурит, и только потом пристроилась сбоку, «под крылышко». Рената обняла её одной рукой и смотрела сверху вниз задумчиво, нежно, с какой-то тонкой ноткой сладкой грусти, мягкой и светлой горечи. Сердца коснулось щемящее и проникновенное, как аромат ландыша, чувство, от которого глаза Елены увлажнились.
— Не отпускай меня, не покидай больше никогда, — прошептала она.
— Не отпущу и не отдам, — защекотал её ухо поцелуй-шёпот, поцелуй-дыхание. — Ты моя. Выпустить тебя из своих рук — самая горькая ошибка, которую я когда-либо совершала. Такого больше не повторится.
На немного непривычной, новой для Елены постели они наконец соединились так, как давно должны были. Шрама на боку Рената не избегала, не обделяла своей лаской, но касалась его с особой бережностью. Елену не беспокоило, красив он или уродлив — он становился просто её частью, такой же, как родинки или складочки кожи на суставах пальцев. Её ноги сплелись с потрясающими длинными ногами Ренаты, голова откинулась, открывая шею для жаркой ласки дыхания и губ.
Ночь была всё-таки осенняя — зябкая. Кутаясь в кардиган, Елена стояла в одиночестве на балконе, дыша холодной свежестью, горьковато-пронзительной, чистой. Ночь была искренней, не морочила голову обманчивыми лучами бабьего лета, не прикидывалась ласковой, а сурово рубила правду-матку: да, впереди зима. Дальше будет только холоднее. Облетят листья, польют нудные дожди, а потом ляжет беспощадный к цветам снег. Но сердцу будет уже не холодно, не тоскливо, какие бы морозы ни трещали вокруг, какие бы вьюги ни завывали. Цветок сердца всё равно останется в тепле любящих ладоней.
Рената спала, а Елена стояла здесь одна, зябла и плакала тёплыми слезами, сама не зная, зачем и почему. Ей просто хотелось в компании суровой и правдивой ночи посмаковать слёзы своего сердца, полюбоваться их сверкающими переливами, их удивительными парадоксами и оксюморонами. Сладкая соль, нежная горечь, чудесная боль. Она могла сейчас позволить себе это: за её плечами, в спальне, пряталось солнце счастья, а колечко на пальце, согретое теплом кожи, мерцало мягким золотом осени.

5

За эти годы они построили дом и вырастили сад. Елена работала дома: удалённо преподавала английский и немецкий, выращивала рассаду цветов и овощей на продажу, писала статьи, озвучивала аудиокниги. Хотя последнее — больше для души, чем ради дохода. Она была счастлива, окруженная любовью, уважением и бережной, ненавязчивой заботой. Ника была жарким июлем, а Рената походила на мягкое бабье лето. Конечно, у каждой поры есть свои плюсы и минусы: палящая жара изматывает, а у бабьего лета ночи всё-таки прохладные. Впрочем, на холод ночью Елена не могла пожаловаться. Расшевелить, разжечь, расколдовать Снежную королеву — эта задача оказалась ей вполне по силам. У них обеих было и общее, и личное пространство. Рената была не таким глубоким интровертом, как Елена, но всё-таки интровертом, а потому хорошо понимала и уважала её потребность в отдыхе и уединении. В этом они были схожи. Им удалось построить гармоничный, осознанный союз, в котором обе старались проявлять свои лучшие качества.
Беда пришла в каждую семью, в мире не осталось ни одного человека, которого она не коснулась бы прямо или косвенно. Порог их дома болезнь перешагнула осенью. В основном они успели завершить садовый сезон, Елена только капусту не убрала.
А потом всё стало страшно, бессмысленно, беспросветно. Елена превратилась в оболочку без души и сердца, без внутреннего огня, без радости. Она не знала, зачем и почему осталась здесь, на земле. Её тело дышало, шевелилось, переползало из комнаты в комнату. Построенный с любовью дом стал её склепом, в котором она существовала, как живой мертвец.
Ушёл свет из её глаз, смысл из её жизни. Сердце спотыкалось, почки барахлили. Руки стали сухими, старушечьими. Она не смотрелась в зеркало в ванной, расфокусированный взгляд скользил или мимо, или сквозь размытое отражение. А между тем зима кончилась, пришёл март, а с ним и посевной сезон... Елена не знала, потянет ли. Всё утратило смысл, ничего не хотелось и не моглось. У неё даже несколько комнатных растений погибли, и неудивительно: она и на себя-то рукой махнула.
Разложив перед собой пакетики с семенами, она роняла на них слёзы, перебирала их худыми сухими пальцами. Зачем, почему? Но если всё бросить, что же останется? Пустота. Склеп, угасший очаг. И она в нём — живой труп.
Елена взяла контейнеры и грунт. Сначала хотела посеять совсем мало, но потом размахнулась. «Куда мне столько? — растерянно, почти с отчаянием думала она. — Оно ведь всё живое, всё хочет расти. А если я не вытяну? Жалко их». Растения проклюнулись и топорщили милые смешные листочки, тянулись к лампам. Детсадовская малышня зелёная. Она рассматривала их с нежностью и болью: ужасно будет жаль, если не получится. Здоровье расстроилось, осложнения после Вируса тянулись и тянулись, желая, видимо, остаться с ней насовсем.
Сердце ветхой тряпочкой трепыхалось в груди, нормально функционировала только одна почка, а она всё выше поднимала лампы по мере роста рассады. Зачем, почему? Надо было придумать хоть какой-то смысл, какую-то причину, чтобы жить. Они, маленькие и беспомощные, зависели от неё, как дети, и она пестовала своих зелёных малышей, тихо и грустно радовалась их росту, сочности их листиков, умилялась серебристому пушку их крепеньких стволиков.
Положив измождённые руки на холодную апрельскую землю, она закрыла глаза и позволяла ветру и солнцу сушить слёзы на щеках. Неужели эти руки смогут всё, что обычно могли? Столько работы...
Упираясь коленями в землю, она сидела на пятках посреди сада, руки повисли сухими лозами, суставы выпирали. Потом стволы деревьев празднично засияли свежей побелкой, дорожки просохли, а птицы запели — как всегда, из года в год. Она не думала о том, что плохо выглядит, ей не для кого стало быть красивой. Ходила в рабочей одежде, не красила сильно отросшие седеющие корни волос.
А потом её глаза встретились с янтарными глазами июля, когда-то жаркого, а теперь побитого внезапными, не ко времени грянувшими заморозками. Ей захотелось убежать, спрятаться в свой склеп... Июль протянул к ней руки и сказал:
— Пташка моя хрупкая... Ты — всё, что у меня осталось в этом мире. Прошу тебя, живи.

*
Пять коробок с рассадой Ника погрузила в свою машину: Елена отдала ей свои остатки, которые сама не высадила и не продала. Были здесь и цветы, и овощи, и земляника, выращенная из семян. Приехали они на дачу вечером, Елена была уже несколько выдохшаяся после работы на собственном участке, и Ника сказала:
— Отдыхай, солнышко. А я пока соображу что-нибудь на ужин.
Дом был неплохо обустроен, Ника уже успела здесь кое-что обновить и улучшить, но за участок ещё толком не бралась, только траву косила. Покачиваясь на садовых качелях под навесом, Елена зябко куталась в кардиган, а Ника хлопотала на кухне.
Встав, Елена прошлась по участку, прикидывая мысленно, что и как она здесь посадила бы. Думать об этом было очень увлекательно, но Нике, быть может, всё это и не нужно, и Елена притормозила полёт своей творческой мысли — просто застыла у старого куста смородины, разглядывая салатово-зелёные молодые листья.
— Лен, пойдём кушать.
На её плечи мягко легли руки, и она прикрыла на миг глаза, ощущая такое знакомое тепло и тигриную силу. Да, июль... Только схваченный морозом.
Ника умела очень вкусно готовить мясо. Еда была простая и сытная, и Елена немного осоловела. У неё гудели ноги, и неудивительно: по данным фитнес-браслета, за день она сделала двадцать тысяч шагов.
Спали они в разных комнатах, а утром Елена проснулась от аромата кофе, распространявшегося из кухни по всему дому. Ника уже приготовила на завтрак омлет с зеленью, приправленный красным перцем, и бутерброды с паштетом. Её коротко подстриженные виски действительно будто инеем схватились, вот только он не таял на солнце. Когда-то у неё на голове красовалась пышная, как львиная грива, шевелюра, ей очень шла такая стрижка, придававшая налёт романтики её образу. Время беспощадно, с грустью думалось Елене.
— Доброе утро, солнышко, — улыбнулась Ника.
Она протянула к Елене руки, и та не смогла отказать — подошла и вложила в них свои. В приоткрытое окно струился свежий утренний воздух, доносился перезвон птичьих трелей. Стол украшал букет сирени, несколько кустов которой росли на участке. А вдоль северной стороны забора Елена видела заросли ландыша, который ещё не отцвёл. На ней было длинное платье и тёплый кардиган с пояском: после болезни она стала очень мерзлявой, постоянно зябла. Резкое похудение и проблемы с сосудами — так сказал врач. Ника щеголяла в футболке, и Елена удивлялась, как она не мёрзнет. Своими тёплыми руками Ника ласково сжимала вечно холодные пальцы Елены, задумчивый янтарь её глаз осторожно и мягко обнимал усталое сердце. Ни о чём не просил, ни на чём не настаивал, но затаённая мольба в его чайной глубине всё же была: «Живи, будь на этом свете».
После завтрака они немного посидели на качелях, неспешно допивая кофе, потом принялись разбирать коробки с рассадой.
— Леночка, ты сама не напрягайся, только показывай мне, как и что делать, — сказала Ника.
— Нет уж, я люблю сама работать руками, — улыбнулась Елена. — Только руководить мне неинтересно.
Они высадили только овощи, а цветы и землянику оставили на завтра. Ника озадаченно почесала в затылке:
— Что я со всем этим теперь делать-то буду? Это ж теперь ухаживать надо... Задала ты мне задачку...
— Ничего, буду помогать, подсказывать, — засмеялась Елена.
Глаза Ники стали пристально-нежными, и Елена гулко, до холодка под коленями провалилась в их янтарную бездну, уже не опаляюще-июльскую, а отдающую августом, с прохладной росой и падающими звёздами.
— Я без тебя не справлюсь, солнышко. — Сжав руку Елены, Ника привлекла её к себе, но не обнимала крепко, а только легонько держала за талию.
Вечером они разожгли мангал. Пока жарился шашлык, Ника перебирала струны гитары, и закатное солнце мягко гладило её коротко стриженную голову. Без львиной дерзкой гривы она выглядела далеко не так романтично, даже как-то буднично, но эта мысль мгновенно улетела в вечернее небо и затерялась там, когда голос Ники грустновато, осторожно коснулся сердца Елены.

Скажи, зачем и почему
Нужна ты сердцу моему...

Зачем, почему небо было таким чистым, таким беспечно-голубым? Зачем закат горел так ласково, так уютно? Гроздьями белой сирени в груди вскипало рыдание, и Елена сомкнула веки, но слёзы пробивались наружу, выступая в уголках глаз, обжигающе-солёные, едкие.
Песня закончилась и растаяла в мягком вечернем пространстве, а плечи Елены вздрагивали. Зачем любовь сердцу, для которого уже отцвели вёсны, отшелестели дожди, отпели птицы? Сердцу, зависшему между землёй и небом, не знающему, то ли отойти в мир иной, то ли остаться здесь ещё немного... «Уже не будет ничего, всё кончилось», — мучительно, как больной зуб, ныла безысходность.
— Лен... Леночка, ну что ты...
Отложив гитару, Ника сгребла её в объятия и прижала к себе, уже не сдерживаясь. Её губы защекотали лоб Елены тихим, хрипловатым шёпотом:
— Не получилось у меня тебя забыть, родная. Прости, не хотела я говорить об этом. Хотела просто молча быть рядом, поддерживать тебя, быть для тебя опорой... Другом. Но это пытка, невыносимая пытка — любить женщину и не сметь сказать ей об этом.
Елена обречённо вздрагивала, горькие усталые слёзы катились безостановочно, безысходное «зачем и почему» надламывало ей сердце, вклиниваясь в трещину и жестоко, издевательски расширяя её. Что же получается? Что она натворила тогда? Неужели прогнала искренне любящую Нику, разбила ей сердце, незаслуженно причинила боль? Не поверила, пошла на поводу у предубеждений?
— Мне казалось, что я тебя забыла, временами даже получалось подолгу не вспоминать тебя, — горячим дыханием целовал её лоб шёпот Ники. — Пыталась лечить себя новыми встречами, новыми отношениями. Но увидела тебя — и всё, вернулась в ту же точку, из которой ушла. Пташка моя маленькая, девочка родная, я ничего не требую, ничего не прошу... Просто живи. Не умирай. Ты — всё, что у меня осталось.
Рыдание всё-таки вырвалось к небу умирающей птицей, Елена уже не держала себя в руках, сдавленный вой сквозь стиснутый оскал надорвал ей горло. Ника покачивала её в объятиях, гладя по волосам.
— Ну, ну, родная... Прости, я испортила этот вечер. Прости.
От слёз Елена уже ничего не видела. Её сгребли и куда-то понесли, уложили. Руки выползали из-под пледа и цеплялись за сильные тигриные плечи, тёплая ладонь гладила ей лоб, пальцы вытирали мокрые щёки. Шёпот Ники грел ей ресницы:
— Дыши, родная, живи. Это всё, что мне нужно.
Закат уже почти догорел, когда Елена смогла выйти и всё-таки попробовать остывший шашлык. В её бокале рубиновым светом мерцало безалкогольное вино, а Ника опрокинула в себя порцию коньяка. Взгляд у неё был виноватый, угасший, будто пеплом припорошённый, и рука Елены сама тянулась, чтобы дотронуться, утешить... Но как дотронуться, не дав надежды, которую, быть может, и не получится оправдать? Зачем дарить ласку, если сердце ещё не решило, биться ему дальше или остановиться? Ника, словно чувствуя её внутренние колебания, не торопила, не поощряла прикосновения, но и не стремилась оттолкнуть, просто молча сидела рядом.
— Ник... Это ты меня прости, — тихо слетело с губ Елены.
Прикосновение всё же состоялось: рука Ники накрыла её кисть тёплой тяжестью тигриной лапы.
— Ты была счастлива все эти годы, это главное.
— Но ты-то, ты? — Голос Елены предательски дрогнул новым комком слёз в горле.
Ника, предупреждая очередной всхлип, нежно поймала подбородок Елены, покачала головой, взглядом говоря: «Не надо». А вслух сказала:
— Я счастлива оттого, что счастлива ты.
Как обнять её, не обнадёжив раньше времени? Так и не решив эту задачу, Елена просто уткнулась лбом в плечо Ники. И головой ощутила поцелуй в волосы.
Ночь они снова провели порознь, утром Елена проснулась первая — в пять часов. Ники на кухне ещё не было, и она сама принялась хозяйничать, готовя завтрак себе и ей. Сварила овсянку, плюхнула в обе тарелки по кусочку масла, посыпала горячую кашу тёртым сыром, который сразу начал аппетитно подтаивать. Намазала ломтики поджаренного хлеба творожным сыром с зеленью. Она как раз собиралась заняться кофе, когда на кухню вышла Ника.
— Моё ж ты солнышко... — Её свежо пахнущие зубной пастой губы быстро прильнули к щеке Елены, чмокнули. — Мда, не надо было вчера налегать на коньяк... Глаза с трудом продрала. Ну, какие на сегодня планы?
— Цветы и земляника, — напомнила Елена.

*

Всё лето Елена разрывалась между своим участком и дачей Ники. Конечно, она не взяла уход за посадками полностью на себя, но без своей направляющей опытной руки не могла их оставить. У неё получалось навещать участок Ники раз в неделю, иногда чуть реже, а в прочее время она консультировала и подсказывала.
В августе она сняла у Ники урожай летних яблок и сварила повидло. Тёплым вечером они сидели у мангала, солнце озаряло оранжевые тыквы у забора, в воздухе стоял вкусный аромат шашлыка. Елена хрустела душистым, пахнущим травяной свежестью огурцом, Ника снова перебирала струны.

Может быть, строю я
Волшебный замок из песка?
Может быть, выдумал,
И нет тебя, любовь моя?

Ника смолкла, продолжая играть, и Елена тихонько, немного дрожа, допела:

Скажи, зачем и почему
Тебя так нежно я люблю?
Зачем все мысли о тебе?
И нет покоя мне во сне...
 

Ночное небо было исчерчено метеорами потока Персеид, и под этим звездопадом в яблочную нежность усталого сердца Елены осторожно проскользнул шёпот Ники:
— Мне темно и холодно без твоего света, солнышко моё. Прошу, не исчезай, как тогда...
Лето кончалось, а её сердце всё ещё билось, жило на земле. Цвели посаженные ею цветы, а у порога в прихожей рядом стояли кроссовки сорок первого размера и туфельки тридцать седьмого. На крючке вешалки висел рюкзак Ники, а рядом — сумочка Елены. На тумбочке лежали два смартфона. Губы Елены раскрылись, ловя щекотную ласку звёздной августовской ночи, по шраму на её боку нежно скользнула загорелая рука Ники, стирая память о боли и вливая живительное янтарное тепло.
Дождливым сентябрьским вечером, завершив все дела, усталая Елена дремала на диване и не слышала, как ворота открылись и во двор въехала машина. Не видела она, как под дождём к дому по мокрой дорожке стремительно прошагала фигура с рюкзаком, наброшенным на одно плечо.
Рюкзак повис в прихожей на вешалке, кроссовки встали рядом с красными резиновыми сапожками. Букет цветов, покрытый капельками дождя, лёг на грудь Елене и прохладно защекотал её, а на столик у дивана опустился чёрный бархатный футлярчик.
— Что-то меня сморило... Не слышала, как ты приехала, — пробормотала Елена, садясь и одной рукой прижимая букет к своей груди, а другой обвивая шею Ники, присевшей рядом.
Их губы слились в крепком поцелуе, и только потом Елена увидела футлярчик. Всхлипнув, она уткнулась в плечо Ники, а та ласково шепнула:
— До сих пор ты была моей маленькой пташкой... Как насчёт жены? Что ты скажешь?
Елена долго сидела, прильнув щекой к щеке Ники и закрыв глаза. Наконец она их открыла, встретилась с янтарным теплом её взгляда и ответила:
— Мне нравятся оба этих статуса. Можно то и другое?
— Второй статус не исключает первого. — С тихим смешком Ника защекотала губами шею Елены.
Холодный дождь мог изливаться на землю сколько угодно: сердце уже не зябло. Оно определилось со своим выбором.

Май 2022 г

+5

5

Я не знаю, где Вы читаете отзывы но оставлю это здесь...
Новый рассказ был представлен в двух вариантах текстовом и аудио формате, так как я по природе своей аудиал, сразу принялась слушать.  Времени было достаточно, чтобы вдумчиво прослушать рассказ. Пропустить через душу. Сразу скажу, музыкальное сопровождение, это просто шедевр. Услада для ушей. Не знаю, где Вы это находите, но это того стоит. Вплетаете так мастерски музыкальное сопровождение, что не понятно это музыка в текст вплетена или текст в музыку, соединяются во что-то неделимое и остаются надолго в памяти. Голос у вас и правда хорош))
Создать целый мир вокруг трех героев это может только Алана Инош. Не удивлена этому, знаю насколько профессионально вырос этот человек на глазах, слушая голос ловила нотки профессионала, есть такая девушка профессионально озвучивает книги, может слышали о ней Марина Лисовец, так вот слушая рассказ словила себя на мысли, что это же профессионально. Так как нужно, эмоции, чувства. Каждый герой со своим голосом.
Спасибо вам за работу!
Елена - нежный, чувственный, мудрый, романтичный доверчивый персонаж. Слишком мягкий.
Ника - напористая, общительная, раскованная, лидер, этакая казанова, любимица женщин.
Рената - спортивная, чуткая, заботливая, сильная, спокойная.
Отношения Елены с Никой мне как то не по душе пришлись поначалу. Слишком дерзкой показалась эта Ника. А вот Рената и Елена очень пришлись по душе. Они явно подходят друг другу. Рената спокойная, уравновешенная, сильная. 
Как то по-особенному я восприняла этот рассказ, не как другие произведения автора . Зацепил за живое. Зацепил и не отпускает. Пришлось немало поволноваться  за героев, как за друзей живущих в параллельной реальности. Да они вымышленные персонажи, но чувства они вызвали живые! С самого начала автор держал нас в напряжении, не убирая руку с пульса узнавала новые повороты судьбы героев. Рената так трепетно относится к Елене, это вызывает уважение к герою. Слова Ренаты очень тронули - я буду беречь тебя всегда. Но вот пришла беда и остались только руины. Ревела навзрыд от слов : - дорогие нам люди ушли, а мы почему-то остались!  Ну не должно быть так! Не должно! Это несправедливо! 
Удивил меня конец истории, что Елена осталась с Никой. Получается Елена дала шанс на отношения Нике? Значит Ника изменилась. Это конечно хорошо, надеюсь у них все получится и они будут счастливы в своей параллельной вселенной, где живут эти герои.
Некоторые слова заставили задуматься и поразмышлять над жизнью.
Этот рассказ вывернул душу на изнанку, а в конце завернул обратно успокаивая, что бывает и счастливый конец у истории.
Умеет автор вывернуть душу, а потом завернуть обратно. Дотронуться до сердца словами не каждый автор может. А у вас это искусно получается! Кстати, был и юмор в рассказе, жалко мужика, без ящика водки остался!)) спасибо вам за такой восхитительный рассказ.
Я конечно понимаю, что продолжения не будет. А вдруг ?

+1

6

Спасибо, Алана! Очень проникновенная и пронзающая душу вещь...
Наверное, Лена неземной красоты женщина + ломкая и хрупкая, и очень притягательная, для таких сильных женщин как Рената и Ника?... плачет, страдает, но отдается каждой из них...
Хотелось бы, немного проанализировать образы этих трех женщин... как то все неоднозначно...
у меня много вопросов сразу возникло...
и мне очень интересны мнения других наших читательниц...

+1

7

тайный поклонник
Спасибо) Прочла и ответила на Фикбуке)

0

8

simple light
Благодарю вас)
Думаю, дело не во внешних данных Елены, а в её внутреннем женском начале, в её мягкой, ласковой, светлой, женственной энергетике. Что нас чарует в людях, почему мы влюбляемся в них? Наверно, это всё-таки внутреннее содержание, душа) Красота преходяща и недолговечна, хотя и первой бросается в глаза, когда мы видим человека. Если привести гастрономические параллели - кушаем-то мы саму конфетку, а не обёртку)))
Признаться, этот рассказ - непростой для меня, в нём немало личного, хотя и художественный вымысел присутствует, конечно. В отличие от Елены, сердце которой делает выбор в пользу жизни и счастья, я нахожусь в "подвешенном" состоянии и живу по инерции после утраты, которая случилась прошлой осенью. Но цепляюсь за жизнь и придумываю поводы, чтобы в ней остаться)

+4


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Малая проза » Алана Инош - Зачем и почему