Тематический форум ВМЕСТЕ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Темная литература » fanat84 "Соленое солнце"


fanat84 "Соленое солнце"

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Соленое солнце


Автор: fanat84


- Я новая медсестра, Кларк Гриффин, приятно с вами познакомиться, Лекса, — жизнерадостно сообщила девушка, явно не замечая того, что ее слова остались без ответа. Лекса подняла голову, обожгла девушку каменным выражением своего лица, приподняла уголок рта в презрительной усмешке.

— Мне все равно, как вас зовут, — процедила она, с удовольствием наблюдая, как с лица Кларк сползает белозубая счастливая улыбка. — И для вас я капрал Торп.


Скачать в формате fb2 http://sg.uploads.ru/t/oqk4z.png

+3

2

Часть 1


Сентябрь, 1944 год, Апеннины.

На ночлег они расположились в долине между двумя невысокими холмами: место было неблагополучное, в горах ещё оставались отряды немцев, однако раненые не могли идти дальше, да и лошади, везущие телеги, устали, и требовалось их напоить, а по дну этой долины струился очень симпатичный ручеек, в котором можно было помыться.

Командир восьмого взвода, сержант Монти, отдал приказание разбивать лагерь, отправил пятерых солдат в дозор, а сам спустился к ручью, чтобы умыться и отдохнуть. Уже смеркалось, но земля, напоенная за день жарким солнцем, сохраняла тепло, отовсюду струился аромат мхов, кустарников и поздних цветов, и Монти с наслаждением скинул ботинки, чтобы сунуть горящие, натруженные ноги в воду.

Хотя и стоял сентябрь, в Апеннинах днём было адски жарко, и Монти беспокоило то, что в его отряде так много раненых. Во время высадки возле Абруцци они столкнулись с яростным отпором немцев и потеряли довольно много бойцов. Сейчас первоочередной задачей Монти было сдать раненых на попечение доктора в поезде, к которому они должны были успеть никак не позже послезавтрашнего вечера, а потом продолжить теснить немцев, хотя это и было трудновато. Фрицы надежно скрывались в горах, взрывали мосты через узкие речушки и минировали горные тропы, и продвижение вперёд было не только затрудненным, но и смертельно опасным.

Монти услышал чьи-то шаги за спиной и обернулся, щурясь на солнце.

Ну, конечно.

Александрия Торп, штатный врач, прикрепленный к отряду ещё в Англии, и самая невыносимая женщина, которую он когда-либо встречал, стояла перед ним, отставив длинную ногу в армейском ботинке и уперев правую руку в бок. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего.

Монти почти ничего не знал об Александрии, но, поработав вместе с ней три месяца, мог сказать, что более упрямой, высокомерной и непримиримой особы не было на всем западном фронте, и только ее безупречная квалификация и невероятная работоспособность заставляла его терпеть, стиснув зубы, все колкости и гадости, которыми Александрия сыпала направо и налево. Она не могла ужиться ни с одной медсестрой, которую ставили ей в помощь, никогда никого не слушала и делала только то, что хотела сама. Однажды она под непрекращающимся огнем противника собственноручно доставила на передовую необходимые медикаменты и несколько часов подряд лечила раненых прямо на поле боя, почти не обращая внимания на разрывы снарядов и свистящие вокруг пули. После этого Александрию повысили в звании и представили к награде, но она отказалась от нее, заявив, что лечит людей не ради блестящих побрякушек, которые можно нацепить на китель. Учитывая, что женщина спасла от смерти слишком многих, ей простили эту неслыханную дерзость, однако спустя пару месяцев Александрия отличилась вновь. Нарушив приказ командира, она конфисковала у артиллеристов лошадь с повозкой и увезла двух тяжелораненых больных в ближайший городок, чтобы им сделали операцию в больнице. После этого ее чуть было не разжаловали, но опытных врачей было мало, и Александрия осталась на фронте, правда, приказом начальства ее отправили в Италию, где она хотя бы не маячила перед глазами. Все это сержант Монти услышал, когда Александрия появилась перед отплытием в Италию: он тогда пытался состряпать заявление начальству о том, чтобы ему дали дополнительно три ящика патронов, и тут в каптерку, где он сидел, вошла она — не очень высокая стройная девушка в прекрасно подогнанной по фигуре форме и фуражке, надвинутой на самый лоб. Поначалу Монти не очень ее рассмотрел, увидел только бумажку, которую она подсунула ему под нос, отчеканив:

— Александрия Торп, капрал медицинской службы, прибыла в ваше распоряжение.

Монти бегло посмотрел на бумажку с печатью, затем махнул рукой — «дескать, подожди». За годы войны он отвык от четкого соблюдения устава, к тому же женщины вообще раздражали его, а женщины в отряде — и подавно. Он помнил, как много проблем эти вертихвостки создавали для молодых парней, только что закончивших учебку и обезумевших от юношеских гормонов. «Бабам на войне не место», говорил он сокрушенно своему заместителю, Джону Линкольну, когда очередная медсестра уехала в тыл из-за беременности.

И вот ему присылают врача, в котором он так отчаянно нуждается, и какого врача! Женщину, притом небось одну из тех, которые думают, что могут все делать сами!

Вне себя от раздражения, он поднял голову, намереваясь сразу дать понять дамочке, что здесь ее не очень-то и ждали, и… замер на месте, натолкнувшись на ледяной взгляд зелёных глаз стоявшей перед ним женщины.

Она была красива, правда, не по меркам Монти, предпочитавшего пышных блондинок: слишком худая, слишком самоуверенная (это сквозило во всей ее позе), но главное — слишком холодная, ничего общего с теми медсёстрами, которые, хотя и приезжали на войну, но были улыбчивы и охотно флиртовали с парнями из его отряда.

Он скользнул взглядом по ее каменному лицу. Да, необыкновенная у нее внешность, и даже не столько само лицо, сколько глаза — большие, глубокие и невероятно зелёные, как первые весенние листья.

— Капрал…

— Торп, — отозвалась она бесстрастно. Потом Монти убедится, что говорила Александрия только по делу — всегда отрывисто, коротко, словно рубила фразы топором.

— Гхм, — смущённо пробормотал Монти, роясь в бумагах. — Где-то тут было…

— Оно прямо перед вами, — сказала Торп, и он поднял на нее глаза. Она кивком головы указала на стол.

— Мое назначение.

Впоследствии Монти с презрением и гневом рассказывал капралу Джонсу, что у него было ощущение, будто она его начальник, а не он ее.

*****

Май, 1944 год, Абруцци.

Молодая девушка с гривой светлых, растрепанных волос и приятно округлой фигурой, по виду типичная американка с рекламы нижнего белья или содовой воды, вошла в казарму.

Лекса, сидевшая на кровати, мельком взглянула на нее, поморщилась и, наклонившись, принялась старательно (даже слишком) зашнуровывать и без того зашнурованный ботинок.

— Вы Лекса Торп? — поинтересовалась девушка, улыбаясь. Ее сияющие голубые глаза и белозубая улыбка тут же привели Лексу в состояние подавленного бешенства.

— Я новая медсестра, Кларк Гриффин, приятно с вами познакомиться, Лекса, — жизнерадостно сообщила девушка, явно не замечая того, что ее слова остались без ответа. Лекса подняла голову, обожгла девушку каменным выражением своего лица, приподняла уголок рта в презрительной усмешке.

— Мне все равно, как вас зовут, — процедила она, с удовольствием наблюдая, как с лица Кларк сползает американская счастливая улыбка. — И для вас я капрал Торп.

Она физически чувствовала недоумение девушки, когда проходила мимо, направляясь к выходу из помещения. С тех пор Кларк Гриффин она встречала гораздо чаще, чем ей хотелось бы, но та больше не пыталась завести с ней дружескую беседу.

Хотя и без своих назойливых улыбок Кларк раздражала Александрию. Подумать только — эта девчонка, в которой не было ровным счётом ничего особенного, умудрилась за месяц подружиться со всем полком, да ещё так, что ребята готовы были на руках ее носить. И это без всяких романчиков, которые Монти строго запрещал. Кларк была неизменно дружелюбна, весела, готова помочь, характер у нее был лёгкий, уступчивый, сострадательный (однажды Лекса видела, как Кларк украдкой вытирает слезы после гибели Шейки, их полковой лошади, которая сломала ногу, и ее пришлось пристрелить). Вдобавок все бойцы клялись, что таких волшебных рук, как у Кларк, не может быть ни у одной медсестры на фронте, и заранее радовались, когда Лекса, закончив операцию, передавала их на попечение Кларк.

В работе Кларк раздражала Лексу гораздо меньше, потому что на операциях она оказалась действительно незаменима — никогда не падала в обморок при виде крови и разорванных животов, ловко зашивала раны и держала инструменты в идеальном порядке, и, если бы не приходилось общаться с настырной девицей вне медицинской палатки, то все было бы хорошо. Но их поселили вместе!

Врачи и медсестры жили раздельно только в том случае, если были разнополыми, но в условиях, когда палаток катастрофически не хватало, им пришлось делить тесное пространство палатки Лексы, которая, узнав об этом, устроила настоящий скандал, чего Кларк, разумеется, не могла не слышать.

С тех пор они постоянно жили в состоянии холодной войны — точнее, Лекса молчала (помимо коротких приказаний во время операций, сводящихся к названию предмета, который Лекса хотела бы увидеть в своей руке), а Кларк говорила, но ее слова всегда оставались без ответа.

Вот и сейчас, зайдя в палатку, Кларк увидела, как Лекса сидит на краю своей постели, с прямой, словно кол проглотила, спиной, и смотрит куда-то в угол, и, конечно, Гриффин не смогла промолчать.

— Не боитесь прожечь взглядом дырку в палатке, капрал Торп?

Лекса никак не отреагировала, лишь линия ее губ стала чуть более презрительной, а выразительные глаза подернулись какой-то поволокой. Кларк заметила в ее руках сложенную вдвое фотографию, которую Лекса сразу же сжала в кулаке, словно пытаясь спрятать.

Кларк подползла к своей части палатки, села и принялась через голову снимать рубашку, оставаясь в сорочке, плотно облегающей высокую пышную грудь. Лекса мельком взглянула на кружевную отторочку декольте и закатила глаза.

— Неужели так сложно ответить? — Кларк сверкнула белозубой улыбкой, приподнялась и расстегнула пуговицы на форменных брюках. Лекса поймала себя на том, что внимательно смотрит, как обнажается гладкий, чуть выпуклый живот с аккуратным пупком, и, сглотнув, отвернулась.

— Мне иногда интересно, вы вообще умеете говорить что-нибуль кроме «зажим, скальпель» и «салфетка»?

Лекса не ответила.

Кларк стянула брюки и осталась в форменных белых подштанниках, заканчивающихся гораздо выше колен. Ноги у нее были сильные, красивые, с ровной белой кожей и маленькими ступнями.

— Вы, наверное, не всегда были такой, — Кларк слегка покачалась взад-вперед, а потом обхватила себя руками — в палатке было прохладно. Сквозь тонкую ткань отчётливо проступали соски. Лекса почувствовала горячий жар на щеках и отвернулась.

— Наверное, раньше вы умели улыбаться и не кидались на людей, — не успокаивалась Кларк, словно не замечая порозовевших щек Лексы.

— Умели же?

Лекса поднялась и двинулась к выходу.

— О, прекрасно, снова сбегаете? Это ваш способ общения, да? По-другому не умеете?

Лекса презрительно фыркнула и вышла из палатки.

Она и сама не знала, почему ее так бесит Кларк Гриффин. Потому ли, что она была американкой, или из-за ее жизнерадостности, открытости и готовности помочь? Или потому, что сама Лекса терпеть не могла таких людей — тех, кто радуется жизни, несмотря на хаос и грязь войны?

Она не знала.

Сентябрь, 1944 год. Апеннины

Вечером на привале Монти объявил, что завтра им надо пройти в полтора раза больше, чтобы соединиться с отрядом Беллами Блейка на другой стороне гряды гор, и большинство бойцов заворчало, хотя открыто никто не решился высказать свое недовольство. Монти и сам знал, что отряд измотан, но при них были раненые, а состав боеспособных солдат не позволял вступить в сражение, если они натолкнутся на немцев, и ему хотелось скорее соединиться с силами Блейка. Если все сложится хорошо, то через пару дней они выйдут к железной дороге, погрузят раненых на поезд и оттуда отправятся к морю.

Во время этого объявления Лекса, как обычно, сидела в стороне от всех на большом поваленном дереве и молчала. Кларк, разговаривавшая с Рейвен Рейес, второй медсестрой, мельком взглянула на Лексу. Бесстрастное лицо Торп не выражало ничего, стройные ноги в мешковатых штанах и стоптанных армейских ботинках были расставлены, загорелые предплечья упирались в колени. Отсветы огня падали на узкое лицо Лексы, на ее большие глаза, оттененные длинными ресницами, на пухлые губы и блестели на косе, переброшенной через плечо. Кларк опустила глаза чуть ниже, в вырез рубашки, взглянула на гладкую кожу груди, блестящую от испарины, и внезапно у нее во рту пересохло. Да, при обычных условиях, одетая не в форму, а в платье, Лекса Торп была бы просто невероятно красива, но почему же эта красота досталась такой заносчивой, грубой и несносной женщине?

Рейвен заметила, что Кларк смотрит на Лексу, и толкнула ее плечом.

— Не отвлекайся.

— Что? — Кларк встряхнула головой, словно пытаясь прийти в себя.

— Ты смотришь на Торп? — Нахмурилась Рейвен, и на ее лице появилось выражение, какое бывает у людей, увидевших паука или змею. — Вот уж действительно заноза в заднице. Как ты с ней живёшь? Я бы лучше на голой земле спала, чем делить с ней палатку.

— Отвратительно живу, — поморщилась Кларк, отводя взгляд от Лексы. — Она просто хамка, только я не понимаю, почему. Что я ей сделала?

Рейвен качнула головой.

— Никто не знает. Не принимай на свой счёт. Она со всеми такая, даже Монти от нее досталось. Если бы она не была хорошим врачом, ее бы давно разжаловали.

То, что Лекса была прекрасным врачом, Кларк знала и сама. Она никогда ещё не работала с человеком, который бы настолько хорошо знал свое дело. Даже в самой напряжённой ситуации, под шквальным огнем, Лекса умудрялась сохранять стоическое спокойствие и лечить тех, кто в ней нуждался. Глядя на нее, и остальные переставали паниковать, будто ее уверенность в себе передавалась, как вирус или что-то подобное.

— То есть ты о ней ничего не знаешь?

Рейвен кивнула.

— Никто ничего не знает, включая Монти. Слухи разные ходят, я даже слышала, что у нее был роман с кем-то очень высокопоставленным, а потом его то ли убили, то ли он ее бросил, и с тех пор она такая. Но это слухи.

Кларк скептически фыркнула. Представить себе Лексу Торп влюбленной, тем более, страдающей от любви, было немыслимо.

— Да ну тебя, — сказала она, и в этот момент Лекса внезапно подняла глаза и встретилась с ней взглядом. Ситуация была абсолютно недвусмысленная: Кларк сидела с Рейвен, смотрела на Лексу и шепталась о чем-то. Щеки Кларк вспыхнули, но было поздно. На полных губах Лексы показалась едва заметная усмешка, затем она гордо вздернула подбородок, встала, отряхивая колени и ушла в палатку.

— Лекса Торп и любовь — вещи несовместимые, — сказала Кларк, проводив взглядом прямую спину Лексы. — У нее чувств нет, уж я знаю, я с ней третий месяц живу.

Позже, когда ужин был закончен, и Монти дал сигнал к отбою, Кларк пришла в палатку. На дежурстве была Рейвен, а Кларк — как назло — не хотела спать и ещё больше не хотела идти туда, где находилась Лекса, однако выбора не было, и Кларк понадеялась, что Лекса уже спит.

Не тут-то было.

В палатке горела небольшая лампа, а Лекса лежала на спальном мешке и читала. Кларк мельком бросила взгляд на обложку. Ну, конечно, разве Торп будет читать что-то, кроме медицинских журналов? Только высокий профессионализм и преданность делу, никаких сантиментов. Просто механизм какой-то, а не живой человек.

Раздражение всколыхнулось у нее внутри, но Кларк умело подавила его. Лекса даже не подняла на нее глаз, когда она вошла, стало быть, все в порядке.

Но злость не проходила.

Отвернувшись от Лексы, Кларк сняла форменную рубашку, брюки и осталась в одном белье. Почему-то ей показалось, что Лекса смотрит на нее, и от этого по спине пробежала приятная дрожь. Она натянула поверх белья хлопковую рубашку, в которой обычно спала, и нырнула под одеяло, надеясь, что сможет уснуть.

Но уснуть было не так просто. Взгляд Кларк то и дело обращался к Лексе, к ее спокойному лицу, к слегка закушенной нижней губе, к длинным тонким пальцам, перелистывающим страницы. Кларк подумала, что сейчас, когда она молчит, Лекса выглядит вполне умиротворённой и совсем не злой.

— Вы долго ещё будете читать, мне свет мешает, — вдруг спросила Кларк, сама от себя не ожидавшая, что скажет нечто подобное. Воистину, капрал Торп умела пробуждать в ней самые худшие чувства, о наличии у себя которых Кларк даже не подозревала.

Лекса ничего не ответила, только бросила на нее тяжелый взгляд, а потом снова принялась читать, будто бы ничего не произошло.

— Эй, я с вами разговариваю! — Кларк откинула одеяло и села.

Лекса исподлобья посмотрела на нее. Потом спокойно отложила журнал в сторону.

— Я слышу, не нужно орать, — сказала она ровным голосом.

— Не хотите, чтобы орали, отвечайте на вопросы, — раздражённо ответила Кларк.

— Я не обязана отвечать на твои вопросы, — отозвалась Лекса. — Тем более такие. Хочешь спать, найди себе другое место для сна. Можешь, например, воспользоваться палаткой Финна Коллинза. Думаю, он будет счастлив, а ты удовлетворишь свои неудовлетворённые потребности, тем более, что это явно тебе нужно.

Кларк словно ударили. Как рыба, вытащенная из воды, она открывала и закрывала рот, глядя на бесстрастное лицо Лексы, и не верила своим ушам.

Это произошло месяц назад, ещё в казарме. Медсестры и врачи жили вместе, но, поскольку отряд не был полностью укомплектован, то в большой, предназначенной для шести медперсон комнате, расположились только Лекса и Кларк, и вот однажды вечером, перед походом в горы, Монти дал всем увольнительную. Лекса, естественно, осталась в казарме, да никому и не пришло бы в голову ее звать, а остальные, в том числе и Кларк, вволю повеселились в маленькой лавчонке, где их поили молодым вином, потанцевали, и, уже ближе к ночи, Финн Коллинз, пулеметчик, симпатичный, хотя и довольно безалаберный малый, подсел к Кларк и, улыбаясь своей приятной улыбкой, обнажавшей ряд не очень ровных, но белых зубов, сказал:

— Ты новенькая? Я Финн.

И спустя два часа, опьяненные вином и майской теплой ночью, они с громким хохотом дошли до казармы, и тут, у двери Финн притянул Кларк к себе и жарко поцеловал. Он был милым, галантным и вовсе не был похож на цинично усмехающихся парней из отряда, которые постоянно смущали девушек-медсестер пошлыми шутками, и Кларк поддалась его обаянию, теплу ночи, Италии, передышке в этой кровавой бойне, и ей захотелось быть кому-то нужной, а он был так нежен, не напирал и целовал Кларк ласково, осторожно, гладя ее спину ладонями, а потом они ввалились в темноту комнаты, задев что-то по пути, и Кларк, голова которой кружилась от вина и поцелуев, нащупала кнопку выключателя, и, когда тусклый свет казенной лампочки залил комнату, их взору предстала сидящая на кровати в углу очень и очень злая Александрия Торп.

На минуту все трое оцепенели, и Кларк увидела, как лицо Финна постепенно теряет краски (все уже знали Лексу и ее характер), а сама она, едва оправившись от потрясения, поняла, что руки Финна так и остались лежать на ее заднице.

— Какого черта?! — Лекса первая пришла в себя.

Кларк скинула ладони Финна со своей пятой точки.

— Извините, Лекса, — пробормотала она. Как же можно было забыть об этом призраке отца Гамлета в ее комнате? Хмель мигом слетел с Кларк.

— Я тебе не Лекса! — Загремела врач, вставая с постели. — Для таких, как ты, я капрал Торп! Убирайтесь отсюда!

Кларк помнила, как Финн, пробормотав неловкие извинения, выскочил за дверь, словно ужаленный, и как Лекса, бросив на Кларк ещё один свирепый взгляд, снова легла, укрываясь до плеч одеялом. Вероятно, это был один из самых неловких моментов в жизни Гриффин, и вот теперь, спустя месяц, Лекса припомнила его, да ещё так изощрённо. Кларк задохнулась от обиды.

— У меня с Коллинзом ничего нет! И вообще, это не ваше чертово дело!

Лекса презрительно скривила губы.

— Дело, наверное, было бы не мое, если бы твое бешенство матки не мешало мне отдыхать…

Кларк молча смотрела на нее, хлопая глазами.

— Господи, да что с вами не так? — Наконец, воскликнула она, ударяя кулаком по одеялу. — Что я вам сделала? Почему вы так со мной себя ведете? Что вы вообще за человек? Разве можно быть такой бесчувственной, твердолобой и упрямой!

Вне себя от злости, она выкрикивала что-то ещё, а потом стихла, почувствовав, как ее щеки становятся влажными, и поняла, что плачет. Слезы сбегали по лицу быстрыми тёплыми ручейками, а в груди щемило так сильно, что Кларк едва могла дышать, но ещё больнее ей становилось, когда она думала о том, что сейчас на красивых губах Торп появится кривая усмешка, а потом Лекса скажет какую-нибудь гадость, чем довершит моральное падение Кларк. Ещё бы, она же добилась своего! Унизила, раздавила, заставила расплакаться. Воистину звездный час для Александрии Торп и ее отвратительного характера!

Но Лекса вовсе не смеялась. Напротив, ее лицо странно исказилось, нижняя челюсть дрогнула, будто она хотела что-то сказать, но Кларк уже не слушала: не в силах смотреть на Лексу, она отвернулась к стене и закрыла лицо руками, содрогаясь от рыданий.

И вдруг Лекса оказалась сзади нее, две уверенные руки обхватили Кларк, разворачивая ее и притягивая в теплые объятия. От неожиданности Гриффин даже перестала плакать. Стройное тело Лексы было мягким и твердым одновременно, от нее пахло чем-то свежим и приятным, и Кларк внезапно расслабилась в этих надёжных объятиях и затихла, прижавшись лбом к шее Лексы. Она не знала, сколько времени они сидели вот так, обнявшись, а потом Лекса зашевелилась, и Кларк пришлось оторваться от нее. На воротнике рубашки Лексы расплылось большое мокрое пятно.

— Это так глупо, — вытирая слезы ладонью, пробормотала Кларк, чувствуя, что краснеет. — Сейчас война, а я плачу из-за ерунды… Всю рубашку вам обревела. Так глупо…

Покраснев ещё больше, она подняла глаза и была поражена выражением, которое увидела на красивом лице Лексы. Вблизи ее глаза казались огромными и ослепляли каким-то странным сиянием. Она молча смотрела на Кларк, и та вдруг почувствовала, что не может дышать. Как она раньше не замечала, сколько чувств на самом деле таится в этих огромных зелёных глазах?

Лекса чуть приоткрыла губы, словно собираясь что-то сказать, и Кларк невольно взглянула на них. Их лица были совсем близко, и Кларк вдыхала аромат Лексы: запах свежести и чего-то медицинского, знакомого по операционной и всегда сопровождающего Лексу.

— Прости меня, — чуть слышно шепнула Лекса, и Кларк завороженно уставилась на ее губы. Они выглядели такими мягкими и нежными, что ей захотелось коснуться их и проверить, так ли это. Но тут Лекса заметила, куда смотрит Кларк, и она тут же заставила себя отстраниться и неловко откашлялась.

— Это вы извините, я веду себя, как ребенок, — тихо сказала Кларк, теребя пальцами край одеяла. — Нервы совсем сдали.

Лекса не ответила. Ее лицо снова было ледяным и спокойным, и, если бы Кларк не видела это собственными глазами, она бы никогда не поверила, что это та же самая женщина, которая только что нежно обнимала ее и говорила «прости меня».


Часть 2


На следующий день они снова двинулись в путь. Дорога пролегала между высокой грядой гор и обширной, очень красивой долиной, где кое-где вдалеке виднелись остатки разрушенных немцами крохотных деревушек. Конечно, Монти был уверен, что они полностью пусты, но на всякий случай пустил вперёд небольшой отряд из трёх солдат, чтобы в случае чего они успели заметить немцев. Его все больше беспокоили тишина и безлюдье этих мест, и он то и дело прислушивался и осматривал окрестности в бинокль.

Кларк шла вместе с Рейвен почти в самом конце отряда, рядом с повозками, в которых ехали раненые, и постоянно поглядывала на идущую чуть впереди Лексу. После вчерашнего инцидента в палатке ее мысли находились в полнейшем беспорядке, и она почти не спала ночью, ворочаясь и прислушиваясь к спокойному дыханию лежащей рядом Лексы. Она привыкла относиться к капралу Торп с неприязнью и раздражением, однако то, что случилось вечером, показало другую сторону Лексы, и Кларк никак не могла выбросить это из головы.

Они не разговаривали ни после объятий, ни даже с утра (когда Кларк проснулась, Лексы уже не было), но почему-то Кларк казалось, что все изменилось, и теперь, когда Гриффин видела прямую спину ровно шагающей впереди Лексы, она каждый раз ощущала странный и сладкий укол в сердце.

— О чем задумалась? — Идущая рядом Рейвен сняла с головы кепку и вытерла лоб тыльной стороной руки. Пот градом струился по ее лицу, а рубашка на спине промокла. — Ты весь день какая-то тихая.

— Да так… — Кларк оступилась на камне, качнулась, взмахнула руками и негромко чертыхнулась.

— Ну, расскажи, — Рейвен лукаво взглянула на нее. — Наверное, о Коллинзе думаешь?

Рейвен хорошо знала провальную историю с Финном и все время подшучивала над подругой. Финн, кстати, с тех пор активно избегал Кларк и чуть ли не делал вид, что они вообще не знакомы. Кларк была этому только рада.

— О Господи, — застонала Кларк. — Да отстаньте вы от меня с этим Коллинзом. У меня нет с ним ничего и быть не может!

— А кто это «вы»? Кто ещё тебя донимает Финном?

Кларк промолчала. Рассказывать Рейвен о Лексе ей не хотелось совершенно. Почему-то то, что произошло вчера в палатке, казалось ей слишком личным и интимным, чтобы делиться этим с подругой. Да и что бы она могла рассказать? Что Лекса Торп обнимала ее так нежно, как еще никто на свете не обнимал? Что от нее вкусно пахло, и ее глаза казались бездонными в полумраке? Что Кларк хотела бы коснуться ее губ и понять, такие ли они мягкие, какими выглядят со стороны?

Она встряхнула головой. С каких пор она вообще думает об этом и зачем нужно было все это узнавать? Лучше бы все оставалось таким, каким было до этого! Лекса была бы невыносима, а Кларк бесилась, и обе бы жили в постоянном раздражении друг от друга. А теперь…

Она снова взглянула на Лексу. Та, наклонившись, что-то говорила раненому, едущему в повозке справа от нее. Лицо Торп было обычным, бесстрастным, строгий профиль притягивал взгляд. Словно почувствовав, что на нее смотрят, Лекса повернула голову и взглянула прямо на Кларк, которая, будучи захваченной врасплох, не успела отреагировать.

В ушах у Гриффин зашумело, сердце колотилось, как бешеное. Лекса просто смотрела на нее, не отрываясь, и этот взгляд пронзал душу насквозь, словно нож масло. Не в силах оторваться от нее, Кларк снова споткнулась о камень и, стыдясь за свою неловкость, отвела глаза, а когда подняла их вновь, Лекса уже не смотрела на нее.

Отряд двигался медленно, то и дело останавливаясь, чтобы напоить лошадей и раненых, сменить им повязки и отдохнуть. Монти явно был этим недоволен: его лицо, напряжённое, с бешеными, налитыми кровью глазами то и дело мелькало то впереди отряда, то сзади, и все, кто видел его, понимали, что командир волнуется. Это волнение передавалось и солдатам, все разговаривали вяло, неохотно, то и дело переругиваясь, и дорога, которая становилась все более сложной, не способствовала хорошему настроению. Долина кончилась, и отряд вступил на узкую горную тропу, по которой с трудом шли и лошади, и люди. Монти рассчитывал, что к вечеру они поднимутся к вершине гряды, где переночуют, а потом, на следующий день, спустятся к железной дороге. Но, судя по всему, они здорово отставали от графика, потому что вечер уже близился, а вершина гряды оставалась далеко.

Кларк прислонила руку козырьком ко лбу и посмотрела в небо, где одиноко парила большая коричневая птица. Дул небольшой ветерок, и солнце жарило так, что, казалось, решило спалить весь мир. Кларк чувствовала, что она ужасно устала, форма неприятно липла к потному телу, и ей казалось, что она вся с головы до ног покрыта грязью. Накануне вечером им удалось помыться в горной речушке, но сегодня рассчитывать на воду не приходилось, и от этого Кларк чувствовала себя ещё более несчастной.

Когда на наручных часах Кларк было уже пять вечера, Монти дал сигнал для остановки. Солдаты, уставшие, покрытые потом и пылью, повалились кто куда на обочину дороги, доставая фляги и постанывая от невыносимой жары. Кларк, наклонившаяся, чтобы зашнуровать ботинок, вдруг увидела, что к ней, переступая через ноги лежащих там и тут солдат, своей решительной походкой идёт Лекса.

Она была все в той же форменной рубашке, расстёгнутой на несколько верхних пуговиц, мешковатых штанах и ботинках с обмотками и выглядела так, словно вообще не устала. На лице, покрытом свежим загаром, сверкали зелёные глаза, коса чуть-чуть растрепалась, а кожа блестела от пота. Кларк выпрямилась, вопросительно глядя на нее.

— Фрэнку нужна перевязка, — отрывисто сказала Лекса, подойдя к Кларк и глядя на нее, как обычно, строго и прямо. — Бери медикаменты и пошли.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и пошла назад, оставив Кларк стоять и смотреть ей вслед.

Вот, что и требовалось доказать, сокрушенно подумала Кларк. Наверное, ей вчера все приснилось, потому что Лекса на самом деле именно такая — грубая, резкая и решительная, а объятия в палатке — это скорее исключение, а не правило.

Вздохнув, она подхватила свой сундучок с медикаментами и, прихрамывая, (за день она натерла мозоль на пятке) пошла за Лексой.

Фрэнк Остин лежал на одной из повозок, стоящих в стороне от отряда. Он был самым тяжёлым раненым, и Кларк всерьез беспокоилась о том, что они могут не успеть доставить его до санитарного поезда. В последнем столкновении с немцами его ранило в бедро, и, несмотря на то, что Лекса тут же извлекла осколки и обработала рану, чувствовал он себя очень плохо.

Держа наперевес сундучок с лекарствами, Кларк осторожно подошла к повозке и, наклонившись, взглянула на мертвенно-бледное лицо Фрэнка.

Он был в сознании, но явно мучился от боли, потому что каждые несколько секунд его лицо искажалось гримасой, и он закусывал и без того кровоточащие губы, чтобы не стонать.

Увидев, что Кларк открывает сундучок, Лекса, стоящая с другой стороны, аккуратно подняла край одеяла, которым был укрыт Фрэнк, и заглянула под повязку. По ее лицу Кларк прочитала, что рана выглядит очень плохо. Потом она увидела и сама: у Фрэнка явно началось воспаление, и вылечить его в горах с имеющимися у них скудными медикаментами они никак не могли.

Закусив губу, Кларк протёрла руки спиртом, затем принялась разматывать повязку и обрабатывать рану. Лекса молча смотрела на ее быстро и ловко двигающиеся над раненым руки.

Почувствовав движение, Фрэнк вдруг открыл глаза и увидел Кларк. Она нежно улыбнулась ему, и на его бескровном, почти мертвом лице показались восхищение и обожание.

— Я уже в раю, Кларк? — спросил он хрипло, с трудом разлепив сухие губы.

Кларк усмехнулась.

— Нет, это вряд ли, Фрэнк. Потерпи немного, я должна перевязать тебя.

Она мельком взглянула на Лексу, которая с каменным лицом смотрела на них с Фрэнком.

— Ну, ты-то точно ангел, Кларк, — прохрипел он, вымученно улыбаясь. — Мне почти не больно.

Кларк покачала головой.

— Я не ангел, Фрэнк. Я просто уставшая медсестра, которой нужна ванна и двенадцатичасовой сон. Лежи спокойно, не шевелись.

Фрэнк вдруг застонал, и она испугалась, что делает ему больно. Лекса подала ей бинт и помогла повернуть раненого на бок.

— Тебе вредно много разговаривать, Остин, лучше молчи, — сказала она сухо, и Фрэнк взглянул на нее, словно не узнавая.

— Сразу два ангела, — пробормотал он, запрокидывая голову. — Только второй похож на ангела смерти.

Лекса вдруг едва заметно усмехнулась, и Кларк не поверила своим глазам.

— Сейчас, Фрэнк, почти все, — ободряюще улыбнулась она, заканчивая накладывать повязку. Он качнул головой, соглашаясь, и вновь закрыл глаза. Лицо его заострилось от боли, руки беспомощно шарили по одеялу, словно живя своей жизнью.

Вытерев руки тряпкой, Кларк свернула свой сундучок, и жестом отозвала Лексу в сторону. Лекса стояла, сунув руки в карманы форменных брюк и слегка покачиваясь, и смотрела вдаль, на горы. Кларк внезапно захотелось знать, о чем она думает.

— Ему нужен морфий, капрал Торп. Он мучается от боли, — сказала она, и Лекса посмотрела на нее.

Потом вздернула темные тонкие брови и усмехнулась.

— Да ты что, правда? Думаешь, я не знаю, что ему нужно? Вряд ли он вообще доживёт до этого чертова поезда. Только морфия нет, и ты это знаешь. У нас ничего нет.

Да, это Кларк знала. Она смотрела на ледяное неподвижное лицо Лексы и выжидательно молчала.

— И он не один такой, — вздохнув, сказала Лекса, поворачиваясь к лежащим поодаль солдатам. Лицо ее вдруг исказилось, словно ей было больно.

— Капрал, насчёт вчерашнего вечера… — начала Кларк, собравшись с духом, но Лекса уже вновь натянула на лицо привычную бесстрастную маску равнодушия.

— Кларк, — резко оборвала она Гриффин. — Иди отдохни, нам ещё долго идти.

Тон ее не терпел возражений, и, вздохнув, Кларк отвернулась и пошла прочь, чувствуя на спине упорный взгляд зелёных глаз. Когда она дошла до Рейвен, то увидела, как Лекса стоит рядом с Фрэнком и молча смотрит на него. Почему-то на фоне бескрайнего неба ее стройный силуэт выглядел особенно одиноким.

Уже в синей теплой темноте они доплелись, наконец, до вершины гряды и расположились на пологом склоне, где не было ни одного деревца. Пока бойцы ставили палатки, Монти послал несколько человек в разведку, и они доложили, что вокруг тихо, однако в паре миль от них есть небольшая деревушка.

Кларк и Рейвен сидели у небольшого костра (медики обычно ели отдельно от солдат) и вполголоса переговаривались. Лексы нигде не было видно, остальные бойцы уже поели и укладывались спать.

Ночью в горах становилось довольно прохладно, и Кларк мёрзла в одной рубашке, но ей было лень идти за кителем. Их с Лексой палатку уже установили, однако сегодня при мысли, что они будут лежать совсем рядом, почему-то Кларк особенно волновалась, и ей не хотелось об этом думать.

Наклонившись, Рейвен ложкой помешала консервы, разогревающиеся в банке на костре, и глубоко вздохнула.

— Как же надоели эти горы, — сказала она. — И эта война. Как я хочу помыться, надеть платье и пойти танцевать в какой-нибудь бар. Мне уже кажется, я родилась в этой чертовой форме!

— Да, неплохо бы, — рассеянно ответила Кларк, следя взглядом за Лексой, которая вышла из палатки для раненых и направилась прямо к ним.

Рейвен тоже увидела ее и тут же выпрямилась, будто собиралась вскочить. Вообще в присутствии Лексы всем хотелось встать наизготовку и отдать честь, Кларк давно это заметила.

— Капрал Торп, — сказала Рейвен, глядя на Лексу снизу вверх. Лекса коротко кивнула в ответ и села на свободное место.

Теперь Кларк увидела, что ее лицо за день слегка осунулось, под глазами залегли круги, а губы побледнели. Лекса устала. Значит, она не такая уж железная, какой хочет показаться, значит, в ее броне тоже могут быть трещинки.

— Как Фрэнк и остальные? — Решилась она, глядя на спокойный профиль Лексы, изучающей огонь. Та, помедлив секунду, взглянула на нее.

— Пойди и сама посмотри, если интересно, — вдруг ответила она резко, и ее голос прозвучал, как выстрел, в окружающей их тишине.

Ошеломленная, Кларк даже приоткрыла рот от такой грубости, а Рейвен тихонько крякнула и стала усиленно мешать консервы, хотя варево и так кипело вовсю.

— Ты вообще к ним подходишь? — Продолжала Лекса, глядя на Кларк в упор. — У Пирсона повязка вся промокла, а Джаспер хотел пить, но рядом не было никого, кто бы дал ему воды!

— Я подходила к ним совсем недавно, — Кларк задохнулась от обиды. — Сразу после того, как мы остановились! Рейвен может подтвердить это!

— Да, я была с ней, — сказала Рейвен, но Лекса посмотрела на нее таким взглядом, что Рейес захотелось провалиться сквозь землю.

— Если вы обе были с ними, — отчеканила Лекса. — То все то, о чем я сказала, не случилось бы. Раненые бы не мучились от боли и не хотели бы пить.

Обе девушки подавленно молчали. Потом Кларк молча встала и пошла в палатку раненых. Она чувствовала, что глаза жжет от подступающих слез, но приказала себе успокоиться. Лекса Торп снова показала, на что способна, и чему тут удивляться? Она ведёт себя, как и всегда: грубит, ворчит и доводит всех до белого каления. Что такого? Ничего не изменилось!

Но, против своей воли, Кларк все время вспоминала нежные и твердые руки, теплые объятия, гладкую кожу шеи, к которой она прижималась лицом, запах Лексы, какой-то родной и как будто уже давно знакомый, ее шепот «прости меня». Как один и тот же человек мог быть настолько разным? И что нужно было сделать, чтобы снова увидеть Лексу без ее привычной маски грубости и равнодушного презрения? Может быть, она грубит потому, что жалеет о своей слабости в палатке, и таким образом мстит Кларк?

Едва отойдя на несколько шагов, Кларк услышала, как Лекса за ее спиной грозно сказала Рейвен:

— А тебя это не касается?

И тут же следом раздались быстрые шаги подруги.

— Поели, — с сарказмом сказала Рейвен, поравнявшись с Кларк.

— Угу, приятного аппетита, — с горечью отозвалась Гриффин.

Обойдя ещё раз всех раненых и удостоверившись, что у них все в порядке, Кларк попрощалась с Рей (после гибели третьей медсестры она жила одна в палатке) и с тяжёлым чувством вернулась к костру. Естественно, он был уже погашен, вокруг почти все спали, только несколько солдат сидели у другого костра и переговаривались, да на бледной полоске у горизонта виднелись силуэты дозорных.

Кларк тяжело вздохнула и посмотрела на темнеющую поодаль палатку Лексы. Она очень не хотела туда идти, но ночевать ей больше было негде, да и Лекса, скорее всего, уже спала.

Подойдя к палатке и стараясь не очень шуметь, Кларк отбросила полог и, достав из кармана фонарик, посветила внутрь, боясь попасть лучом в лицо Лексы.

И обомлела.

Лекса лежала, укрывшись до самой макушки одеялом и отвернувшись к стене, а рядом с ней, на спальном мешке Кларк стояла открытая банка консервов с торчащей из нее алюминиевой ложкой.


Часть 3


Накануне, во время марш-броска через гряду, Рейвен и Кларк договорились, что они будут дежурить у раненых по очереди, а не всю ночь, как было заведено раньше, и поэтому, когда в три часа Кларк почувствовала, что ее трясут за плечо, она тут же встрепенулась и села, потирая кулаками воспалённые глаза и отчаянно зевая.

— Кларк, — шепот подруги раздался в палатке. — Тебе пора меня сменить.

Кларк нащупала лежащий рядом с ней фонарик, включила его и увидела, что Лекса лежит на своем спальном мешке, повернувшись к ней, положив руку под щеку, и крепко спит.

Это было настолько непривычно — видеть Александрию Торп с таким безмятежным лицом, расслабленную, потерявшую весь свой боевой грубоватый пыл, сонную и мягкую, что Кларк невольно залюбовалась.

Длинные ресницы Лексы едва заметно подрагивали, а глаза под закрытыми веками быстро двигались, словно ей снился сон. Что же ей могло сниться? Может быть, то, после чего она стала такой, какой стала? Кларк уже догадалась, что в прошлом Лекса пережила что-то, что навсегда искалечило ее, и ей невероятно хотелось узнать, что именно случилось с капралом Торп. Но спрашивать было бесполезно, а сама Лекса никогда бы не сказала, и все равно Кларк не могла отделаться от навязчивой, преследующей ее мысли об этом. Может быть, Лекса действительно влюбилась в одного из офицеров, а он оказался женатым и бросил ее? Но Кларк, как ни старалась, не могла представить Лексу рядом с мужчиной. Казалось, Лекса — она всегда сама по себе, и она не может быть ни с кем, тем более не рядом с каким-нибудь надменным офицером, одним из таких, каких встречала в своей жизни Кларк. Да и какой мужчина выдержал бы невыносимый характер Лексы?

— Кларк! — Нетерпеливый голос Рейвен раздался снаружи. Кларк с неохотой отвела взгляд от безмятежно спящей Лексы и вылезла наружу, в холодную промозглую ночь.

В горах ещё было темно, только вдали, над горизонтом, желтела узкая полоска, свидетельствующая о том, что скоро настанет рассвет. Пахло землёй и свежим воздухом. Кларк посмотрела на стоящую перед ней, заспанную, сонно моргающую Рейвен.

— Как там ребята? — Спросила Кларк хриплым со сна голосом. Рейвен устало качнула головой.

— Все тихо. Фрэнк стонал ночью, но вроде бы спал. Я пойду, хорошо? С ног валюсь от усталости.

Кларк рассеянно кивнула и, зевая, побрела к палатке раненых.

Май, 1944 год. Абруцци.

Операционная была залита кровью. После воздушного налета немцев раненых навезли столько, что Лекса и ещё один врач, Маркус Кейн, не ложились спать почти двое суток. Четыре медсестры, в том числе Кларк, тоже едва держались на ногах, и, когда поток раненых иссяк, Кларк, вошедшая в операционную за своим кителем, увидела, как Лекса устало сидит, привалившись к стене, и задумчиво смотрит в окно, теребя в руках какую-то вещь.

Почти двое суток Кларк наблюдала Лексу Торп за работой, видела ее невероятную выносливость, ее абсолютное превосходство над всеми, даже над более старшим по возрасту и званию Кейном, ее уверенность в себе, мастерство и опытность, однако сейчас, сидящая на кушетке в тишине этой страшной, окрашенной красным операционной, она выглядела маленькой и хрупкой, и почему-то Кларк захотела поддержать ее и утешить.

— Капрал Торп, — осторожно произнесла Кларк, чтобы дать Лексе понять, что она уже не одна в комнате.

Лекса медленно повернула к ней лицо: жесткое, с поджатыми губами и красными, налитыми кровью глазами. На ней были армейские штаны и рубашка, а сверху расстёгнутый, испачканный кровью белый халат. Она уже успела умыться, но явно сделала это небрежно, потому что засохшие брызги крови ещё оставались на смуглых руках и даже кое-где на подбородке.

— Я хотела взять свой китель, — сказала Кларк, указывая на упомянутый предмет одежды, лежащий на кушетке рядом с Лексой.

Та, ничего не ответив, также медленно перевела взгляд на окно. Кларк подошла, взяла китель, но уходить не спешила, а стояла, молча глядя на прямой профиль Торп и теребя в руках пуговицу, едва держащуюся на жёсткой ткани.

— Знаете, я хотела вам сказать… я никогда ничего подобного раньше не видела, — Кларк переступила с ноги на ногу. — Вы просто врач от бога, капрал. Вы сегодня спасли столько людей!

Лекса не пошевелилась. Она как будто не замечала Кларк, все также глядя в окно, где шевелились ветви ивы и солдаты растаскивали остатки завалов, суетясь над какими-то ящиками и громко переругиваясь.

— Я просто… — Кларк глубоко вздохнула, поняв, что ответа ей не дождаться. — Хотела…

Потом она перевела взгляд на руку Лексы, в которой та сжимала какой-то предмет, и увидела: между сильными тонкими пальцами проглядывало что-то серое, мягкое, похожее на кусок ткани.

Лекса вдруг снова взглянула на нее и заметила, куда именно смотрит Кларк. Та увидела, как смуглое лицо Торп заливает краска бешенства, и Лекса тут же стиснула кулак, словно пряча от девушки то, что держала, и даже выпрямилась, готовясь к гневной тираде. Кларк, уже знакомая с такой версией Александрии, испуганно попятилась назад.

— Убирайся вон, — сквозь зубы проговорила Лекса, исподлобья глядя на Кларк.

Кларк поспешно ретировалась.

Сентябрь, 1944 год. Апеннины.

Лекса обнаружила Кларк спящей возле палатки для раненых, когда проснулась и вышла наружу, чтобы умыться.

Солнце уже стояло довольно высоко, солдаты медленно сворачивали лагерь, убирали палатки, натягивали ботинки и укладывали вещмешки. Монти орал на кого-то вдалеке, требуя поторопиться, а от костра несло запахом свежего кофе, варящегося в котелке, подвешенном между двумя рогатинами.

Лекса взяла эмалированный таз, в котором они обычно мыли руки и инструменты, и налила в него воды из большой фляги, стоящей возле палатки для раненых. Потом с наслаждением умыла лицо, шею, ключицы. Она плохо спала ночью, и теперь чувствовала, как холодная вода смывает с нее утреннюю сонливость. Кларк все также спала в неудобной позе, приткнувшись головой к колышку палатки и съежившись в своей тонкой рубашке. Там, где она сидела, пока что была тень, и Кларк явно не успела согреться после холодной ночи.

Лекса мельком взглянула на ее уставшее, осунувшееся лицо и вдруг вспомнила, какой Кларк была в Абруцци, когда они впервые встретились — улыбчивой, жизнерадостной, добродушной, и как она быстро и ловко делала все, что бы ни приказывала Лекса, как работала на операциях — сноровисто, сосредоточенно, не жалуясь ни на усталость, ни на боль в ногах. Даже сейчас, во время этого трудного перехода Лекса постоянно слышала ее весёлый смех и видела улыбку на лице, когда Кларк разговаривала с ранеными или другими солдатами. И все это без малейшего намека на флирт, в отличие от многих медсестер, с которыми уже успела поработать Лекса. Но самым удивительным было то, что Кларк ни разу не пошла жаловаться Монти, хотя Лекса иногда бывала невыносима. Со стоическим спокойствием и весёлыми шутками Кларк терпела все грубости и колкости, которыми ее одаривала Лекса, и это сбивало с толку. Почему Кларк не сдалась, как все другие? Почему всегда умела метко отразить реплики Лексы? Откуда в этой легкомысленной голове, созданной для кокетства и щебетанья с подругами о косметике, взялись подобные мысли? Вчера Фрэнк назвал ее «ангелом». Да, она была похожа на ангела — светлые волосы, голубые глаза, белозубая улыбка, пышная грудь. Девочка с обложки голливудского журнала, оказавшаяся в пекле войны, сменившая шелковые платья на грубую, не по размеру форму…

Лекса подошла ближе, глядя на скорчившуюся у палатки, обхватившую себя руками Кларк, и ей вдруг захотелось пойти к себе и взять одеяло, чтобы накинуть на девушку, но Торп остановила себя. Она и так уже выказала достаточно заботы и проявила слабость по отношению к назойливой медсестричке, которая всегда умела дать ей отпор и сдалась только один раз.

Лекса вспомнила вечер в палатке, блестящие от слез глаза Кларк, ее судорожные рыдания, вспомнила и свою реакцию на то, что довела девушку до предела — она всерьез думала, что испытает радость при виде того, как с всегда приветливого лица Гриффин спадает эта маска постоянного дружелюбия, а оказалось, что видеть Кларк раздавленной и плачущей было по-настоящему больно. Хотелось утешить ее, успокоить, извиниться…

Лекса вспомнила и то, как доверчиво Кларк затихла в ее объятиях, когда она обняла ее, и досадливо поморщилась. Она сама не ожидала от себя, что скажет девушке «прости». Не в ее правилах было утешать глупых блондинок со сдавшими нервами. И вообще, Кларк не место на войне. Ей бы украшать собой роскошный особняк богатого мужа, блистать нарядами и бриллиантами, а не спать, съежившись, в горах, возле грубой армейской палатки. Кларк слишком красивая, слишком нежная для такой жизни… Она и стрелять-то толком не умеет!

Кларк чуть пошевелилась во сне, словно почувствовав, что на нее смотрят, а затем сонно и медленно открыла и тут же закрыла глаза, как ребенок, который не до конца проснулся. Потом она снова открыла их и увидела Лексу, стоящую рядом с кружкой в руках. Сон мигом слетел с девушки. Вскочив, она потрясла головой, пытаясь прийти в себя.

— Капрал? Я… не сплю, я только…

Она беспомощно оглянулась, будто искала поддержки от кого-то невидимого, но рядом не было никого, кроме Лексы, которая молча смотрела на нее. Кларк увидела, что лагерь уже давно проснулся, и мысленно прокляла себя. Надо же было так проколоться перед Торп! Теперь Лекса точно отчитает ее, и ответить будет нечего, ведь она действительно заснула на дежурстве!

— Я только на минутку, клянусь, я следила, правда, я не спала… — тараторила она, кусая губы, но Лекса все так же тяжело и сурово смотрела на нее, ничего не говоря. Потом коротко кивнула, отвернулась, пошла к костру и выплеснула в него остатки кофе.

Кларк облегчённо выдохнула. Кажется, пронесло. Где же Рейвен? Спит, наверное, отсыпается после тяжёлой ночи. Кларк и сама не помнила, как ее сморил сон. Ей казалось, что она закрыла глаза только на минутку, и она поплыла куда-то и сразу же почему-то увидела перед собой суровое, непреклонное лицо с поджатыми пухлыми губами, такое красивое и жестокое одновременно, а потом это лицо изменилось, стало мягким, линия губ чуть изогнулась, и нежный шепот «прости меня» прошил все тело Кларк сладкой дрожью.

А затем она как будто почувствовала все это наяву и увидела Лексу, но уже настоящую, во плоти, и Лекса стояла, глядя на нее, а вокруг сияло солнце и было утро. Почему Лекса на нее смотрела, пока она спала? Хотела поиздеваться? Подбирала слова для выговора? Почему же тогда промолчала, ведь повод унизить Кларк был железный?

Кларк быстрым шагом шла к палатке Рейвен, чтобы разбудить ее, и по дороге наткнулась на Финна Коллинза, сидящего на камне и чистящего тряпкой приклад винтовки. Он неловко, отводя глаза, поздоровался, Кларк увидела на его лице смущение, кивком ответила ему и пошла дальше.

Монти все больше бесился и торопил всех, чтобы быстрее собирались. Кларк и Рейвен только закончили перевязку раненых и доложили об этом Лексе, как весь отряд уже был готов идти дальше. Пришлось отправляться в путь без завтрака и кофе, и Кларк, шагая вниз по склону, думала, что убила бы сейчас за простой кусок хлеба. Вчера она съела те консервы, которые Лекса оставила ей, но голод, постоянный спутник войны, как и желание спать, не отпускал ее ни на минуту. В животе урчало, ноги, казалось, отказываются идти дальше, и Кларк чувствовала, что с каждым шагом силы оставляют ее.

Подошедшая справа Рейвен протянула ей небольшой кусок сухаря.

— На, ты же тоже вчера не поела.

Кларк стало стыдно при мысли, что она-то как раз вчера поела, причем половина порции принадлежала Рейвен, но сказать об этом подруге она почему-то не смогла. Чертова Лекса, она и тут умудрилась сделать все так, как обычные люди не делают. Она снова сначала оскорбила Кларк, а потом проявила заботу, как тогда в палатке. Может быть, это ее способ общения? Может, Лекса так и будет сначала доводить ее до предела, а потом жалеть? Но это же ненормально! Кларк вспомнила взгляд Лексы, когда она стояла перед ней утром с кружкой кофе в руках. В этом взгляде было что-то странное, будто Лекса смотрела на нее против своей воли, но не могла не смотреть. Что-то голодное, тяжёлое и страстное… Кларк почувствовала, что кожа ее покрывается мурашками при воспоминании об этом взгляде.

От невыносимой и непонятной Лексы Торп мысли Кларк закономерно свернули на трудный путь, который им предстояло сегодня пройти. Когда отряд перевалил через гребень горы, их взгляду предстала огромная, поросшая мелким кустарником долина, на другой стороне которой тоже были горы. В долине Кларк разглядела очертания маленькой деревушки, но издалека плохо было видно, живут ли в ней люди или она разрушена, а бинокля у девушки не было. Монти велел всем двигаться по гребню, чтобы найти место для спуска, и вскоре солдаты и лошади с повозками растянулись в длинную цепочку, потому что тропа была довольно узкой. Было очень тихо, только звуки шагов, бряцание оружия да тяжёлое дыхание солдат раздавалось в неподвижном воздухе. Под ногами шуршали камни, но дорога уходила вниз, поэтому идти было не трудно.

Это случилось, когда отряд почти полностью одолел гребень и уже начал спускаться между двумя огромными скалами, нависающими с двух сторон над головами идущих. Здесь горы образовывали как бы высокое ущелье, подпертое с двух сторон похожими на конусы вершинами, и странная тишина стояла вокруг, воздух будто сгущался по мере того, как они продвигались ниже и ниже.

Впереди вдруг раздался резкий и одновременно с тем приглушённый грохот, и Кларк безошибочно угадала в нем звук разрыва мины, затем почти сразу послышались выстрелы, и внезапно все вокруг пришли в движение, засуетились, падая на землю, снимая оружие с предохранителей и не обращая внимания на обеспокоенных, взбрыкивающих лошадей, пыль заполнила воздух, отовсюду посыпались мелкие камни, осколки и куски сырой земли.

Кларк шла почти в хвосте отряда, и она, оторопев на секунду, увидела, как солдаты прижимаются спинами к скалам, заряжая оружие, и стреляют куда-то вперёд, а потом снова раздался грохот, все заволокло дымом, и стало понятно, что сверху, со скал, в них бросают гранаты.

В голове у Кларк билось только одно — «Фрэнк», потому что именно рядом с ним она шла, и она помнила, что у него тяжёлая рана, поэтому они с подскочившей с другой стороны повозки Лексой, не сговариваясь, кое-как стащили его, стонавшего, на землю и поволокли, как куль с мукой, подальше от выстрелов, назад, туда, откуда только что пришли.

От выстрелов и грохота гранат Кларк почти оглохла, во рту у нее стоял привкус крови, но она могла думать только об одном, и эта мысль всегда преследовала ее во время боя: она представляла себе, как вот сейчас, в следующую секунду, в ее беззащитную, прикрытую только тонкой рубашкой спину вопьется бесшумно что-то острое, мелкое, причиняющее боль, и она повалится на землю, истекая кровью, рядом с Фрэнком, и последнее, что она увидит, будет яркое синее небо над головой. Но они все тащили Фрэнка, а то самое, острое, не приходило, только звуки разрывов становились чуть тише, жужжание пуль реже, и вот, наконец, они остановились, прижавшись к какой-то скале, положили Фрэнка в более или менее удобную позу и сели рядом, отдуваясь и вытирая лица от выступившего пота.

Пыль, по которой они тащили Фрэнка, забилась Кларк в рот и в нос, и она чувствовала, как та скрипит на зубах, и тяжело дышала, глядя назад и пытаясь определить, что происходит там, за скалой, где они оставили Монти и его солдат.

— Рейвен! — Кларк вдруг рванулась вперёд, но Лекса схватила ее за руку, грубо и больно, остановила, дернула и почти швырнула обратно на землю.

— Куда? Там сейчас бой, мы ничего не можем сделать! Сиди уже спокойно!

Кларк и сама понимала, что они попали в безвыходную ситуацию. Немцы из деревушки, вероятно, заметили их ещё вчера и ждали, когда весь отряд окажется в узком проходе, и теперь, застав врасплох, они могли методично отстреливать солдат Монти, имея преимущество благодаря внезапности нападения.

Фрэнк лежал тихо, но тяжело дышал, грудь его так и ходила ходуном, и Лекса, лицо которой было в крови, наклонилась к нему, ощупывая рану. Кларк посмотрела на нее и ужаснулась.

— Капрал, вы ранены?

Она протянула руку, чтобы стереть капли крови со щеки Лексы, но та резко отшатнулась, будто боясь прикосновения.

— Осколками камня рассекло, — сказала она, отстраняя руку Кларк. — Все в порядке, просто царапины.

Кларк услышала крики там, вдалеке, а затем быстро и методично застрочил пулемет. У них пулемета не было. Значит, это немцы.

— Они засели спереди и сверху ущелья, мы теперь как в бутылочном горлышке, — хрипло сказала Лекса, кладя руку на лоб Фрэнка.

Кларк тоже знала, что выбраться из ловушки будет очень сложно. Если немцев больше, то отряд Монти перебьют, как овец, в этом узком ущелье. Их с Лексой оружие осталось там, в обозах, а из вещей у нее был только вещмешок с кое-какими припасами и фляга с водой, которая висела на поясе.

Фрэнк снова застонал, ворочаясь на острых камнях, и она беспомощно глянула на Лексу.

— Он совсем плох, капрал Торп.

Она понимала, что это глупо и она сейчас ведёт себя, как маленькая, жалующаяся девочка, но почему-то Лекса, привалившаяся спиной к скале, выглядела настолько спокойной, словно в полумиле от них не рвались гранаты и выстрелы не пронизывали воздух, и это странным образом успокаивало, приводило в себя. Ладонью вытирая лицо от крови, Лекса искоса посмотрела на нее и вдруг усмехнулась.

— Можешь называть меня Лекса, — сказала она почти дружелюбно.

Отредактировано Domarad (28.04.21 17:26:08)

+1

3

Часть 4


Июнь 1944 год. Абруцци.

Лекса всегда любила ночные вызовы. На войне, конечно, это было совсем иначе, нежели в мирное время, но даже теперь она и сама не всегда понимала, почему ей так нравилось вскакивать ночью, второпях набрасывать на себя одежду, хватать халат и бежать в темноте к медицинскому блоку, стряхивая остатки сна и чувствуя, что мир устаканивается и приходит в норму. Раз она жива, раз бежит туда, где кто-то нуждается в ее помощи, значит, все в порядке, значит, есть надежда, что когда-нибудь все будет хорошо. Только за работой Лекса ощущала себя по-настоящему живой. Там, среди хаоса, беды, разорванной человеческой плоти, страданий и криков, среди ужаса и мрака войны, она становилась самой собой, она могла сделать все, что угодно, это был ее modus operandi, ее Вселенная, и руки вдруг начинали действовать сами собой, сшивать, заживлять, соединять разъединенное, творить магию спасения, а все остальное в этом дурацком мире уходило на второй план и словно растворялось. Там, за операционным столом, Лекса летала, парила, возносилась в небеса, и, глядя, как человек, который ещё недавно умирал, корчась от боли, оживает, приходит в себя, становится не сгустком разорванных мышц и сухожилий, а обычным бледным раненым, обмотанным бинтами, она хотя бы ненадолго обретала покой. Солдаты, которых спасла Лекса, очень часто приходили к ней потом, благодарили за помощь или, едва очнувшись в палате, хватали за руку, останавливая, но она их даже не узнавала. Для нее был важен факт спасённой жизни, а не то, кем на самом деле был этот человек, чем он жил и как его звали. Обычно, когда во время обхода солдаты, недавно пришедшие в себя после операции, благодарили ее за спасение, она просто рассеянно кивала и шла дальше, не отвечая им ничего.

Но была и ещё одна причина, по которой Лекса любила ночные вызовы. Она ненавидела спать. Во сне к ней приходило то, чего она так боялась, и если днём можно было отгородиться от страшных мыслей сотней разных мелких дел, то ночью, в тишине темной комнаты, Лекса уже никак не могла защититься от кошмаров, и они наваливались на нее всеми силами, не щадя и не оставляя никаких путей к отступлению.

Самым ужасным было, что теперь с ней в комнате жила чертова Кларк Гриффин, и позволить увидеть себя такой — слабой, мечущейся по кровати, разбитой, иногда плачущей — Лекса никак не могла, поэтому она никогда не ложилась раньше Гриффин. Сделать это оказалось нетрудно: заснуть для Лексы всегда было проблемой, а Кларк спала крепким и спокойным сном всю ночь, и только когда Лекса удостоверилась, что Кларк не пробуждается от малейшего шороха (пару раз она специально вставала и роняла книгу, чтобы проверить крепость сна Гриффин), вот тогда Лекса стала спать более или менее спокойно. Хотя спать — это было громко сказано. Сон Лексы всегда был коротким, не более четырех часов, и перемежался пробуждениями через каждый час, когда она вскакивала, мокрая от пота, задыхаясь и ощупывая руками лицо, чтобы убедиться, что уже не спит, а потом долго и жадно пила воду, стоящую возле кровати в графине, приглаживала пышные, влажные на лбу и у висков волосы, и ложилась, с ужасом думая о том, что нужно засыпать и опять окунаться в тот же кошмар и переживать его снова и снова.

Бывали ночи полегче, когда Лексе удавалось проспать подряд целых два часа и ни разу не проснуться, но в целом она уже привыкла к такому режиму, и потому в шесть утра, когда Кларк ещё сладко сопела на противоположной стороне комнаты в своей кровати, Торп уже была собрана, умыта, одета и готова к работе.

Кларк же явно родилась совой, потому что по утрам ей было тяжело вставать, а вечером она, наоборот, ложилась всегда позже Лексы, и для Торп особым удовольствием оказалось будить в шесть утра заспанную девушку, напоминая ей о том, что пора на работу. Эту процедуру Лекса выполняла регулярно, потому что Кларк никак не могла проснуться сама и приходилось призывать на помощь всю мощь своего командного голоса. Услышав грозный тон Лексы, Кларк вскакивала, сонная, растерянная, с гнездом светлых легких волос на голове, щуря глаза на собранную, безупречно одетую и невозмутимую Александрию, смешно пугалась, искала по всей комнате свои брюки и рубашку, спешила под этим пронизывающим холодным взглядом, который Лекса не сводила с нее, временами поглядывая на часы. Ей доставляло удовольствие видеть Кларк такой смущенной, кусающей губы, торопящейся, и она повторяла эту процедуру каждое утро, когда Гриффин просыпала, а случалось это довольно часто.

Однажды жаркой июньской ночью был воздушный налет, и Лексу, едва задремавшую, измученную кошмарами, разбудил звук воздушной сирены. Она тут же вскочила, радуясь передышке, мельком отметила бледное зарево за окном — на пирсе включили прожекторы — быстро натянула штаны, ботинки и рубашку, схватила халат и сумку с инструментами. Кларк продолжала мирно сопеть, хотя сирена разрывалась так громко, что у Лексы звенело в ушах.

— Медсестра Гриффин, — Лекса подошла к кровати Кларк и весьма неделикатно потрясла ее за плечо. Кларк смешно чмокнула во сне, забормотала что-то, перевернулась, потягиваясь, но не проснулась. От ее движения одеяло сползло, открыв взору Лексы белую тонкую сорочку, в которой спала Кларк. И без того глубокий вырез сбился вниз, и Лекса увидела часть пышной груди Кларк, две сливочно-белые округлости с затвердевшими от холода сосками, отчётливо выделяющимися под тонкой тканью.

— Кларк! — рявкнула Лекса, но Кларк только снова потянулась, подняв руки вверх, всем телом, как большая кошка, отчего сорочка сползла ещё ниже, и Лекса не выдержала. Схватив графин с водой, стоявший рядом на столике Кларк, она вылила его прямо на девушку, стараясь попасть на лицо, застывшее в блаженстве мирного крепкого сна.

Почувствовав поток холодной воды, хлынувший на нее, Кларк захлебнулась, зафыркала, сев на кровати и судорожно протирая глаза, сорочка спереди промокла и прилипла к телу, ещё лучше обрисовав округлую высокую грудь и почти обнажив ее.

Поняв, что она не ослепла и не тонет, Кларк с трудом разлепила мокрые ресницы, огляделась и увидела Лексу, стоящую над ней с графином в руках.

— Что это было? — Завопила она раздражённо, забыв о своем страхе перед Торп. — Вы спятили?

— Воздушная тревога! — Лекса почти швырнула графин на столик. — Через пять минут жду в операционной!

Потом она развернулась на каблуках и ушла, оставив Кларк в недоумении смотреть ей вслед. Стоит ли говорить, что больше после этого будить Гриффин по утрам Лексе не приходилось.

Сентябрь, 1944 год. Апеннины.

Ничего не менялось. Скорчившись возле скалы, Кларк пыталась услышать, что происходит там, вдалеке, где шел бой, но улавливала все тот же однообразный стрекот пулемета и выстрелы бойцов Монти, звучавшие через равные промежутки времени. Казалось, что с начала боя прошло уже несколько часов, но, глянув на циферблат, Кларк поняла, что они ждут всего двадцать минут.

Фрэнк, потревоженный неделикатным стаскиванием с повозки и последующим протаскиванием по камням, стонал уже почти в полный голос, и Кларк с отчаянием подумала, что если Монти с ребятами не отобьются, то они с Лексой останутся один на один с умирающим человеком, в горах, почти без еды, безоружные и растерянные. Что делать тогда?

Она хотела спросить об этом Лексу, но не решилась. Лекса же сперва просто сидела, положив руку на лоб Фрэнка, словно пытаясь определить температуру, затем вообще встала, огляделась и начала ходить вокруг, будто бы осматриваясь и что-то ища. Место, где они расположились, было весьма хорошо защищено: большая скала размером с одноэтажный дом встала как бы на краю тропы, и за ней рос густой кустарник, в котором можно было укрыться. Сзади была гряда, по которой они пришли с отрядом, а спереди… Спереди шел бой, и Кларк не знала, жива ли Рейвен, но с каждой секундой подозревала худшее, потому что Рейвен не пришла, не пыталась убежать от боя, как сделали это они с Лексой, а это могло значить только одно…

Она сдержала слезы, выступившие на глазах от этой мысли, и посмотрела на Лексу, которая остановилась рядом с Фрэнком и вопросительно смотрела на нее, словно собираясь что-то сказать.

— Я пойду и посмотрю, что там, — Лекса кивнула на поворот тропы. — Нужно разведать обстановку.

— Нет! — Не думая о том, что она делает, Кларк вскочила на ноги и вцепилась в руку Торп, как утопающий хватается за того, кто его спасает. Лекса изумлённо перевела взгляд на пальцы Гриффин, стиснувшие ее тонкое запястье.

— Не уходите! Я не останусь одна, там бой, там стреляют, я не смогу без вас! Вам нельзя туда! Пожалуйста, не уходите!

Она беспомощно нанизывала фразы одну на другую и видела, как невозмутимое лицо Лексы каменеет все больше, и понимала, что переходит границы, но ей было все равно.

— Я не отпущу вас!

Тонкие ноздри Лексы раздувались, словно от гнева, но Кларк не обращала на это внимания. Страх за Лексу, за себя, за Фрэнка, за всех них обуял ее, она ощущала, что сейчас потеряет сознание, а потому бормотала ещё какие-то слова и беспомощно сжимала в руке запястье Лексы.

— Кларк, тебе надо успокоиться, — вдруг медленно произнесла Лекса голосом, в котором за сталью слышалось нечто вроде сочувствия. — Слышишь? Это не первый бой, в котором ты участвуешь, Кларк! Что за сопли? Ты военная медсестра! Ты должна выполнять приказ командира. Я твой командир сейчас, и ты останешься с раненым, а я пойду на разведку!

Покраснев от смущения, Кларк замолчала, но руку Лексы не отпустила. Теперь они стояли совсем близко, и Кларк видела ясные глаза Лексы, в которых не было ни капли страха, видела ее гладкую кожу, ее розовые пухлые губы, покрытые маленькими морщинками. Голос Лексы рокотал глухо и успокаивающе.

— Мне нужно оценить обстановку, Кларк, иначе я не пойму, как нам действовать дальше, понимаешь? А ты должна остаться здесь и приглядеть за Фрэнком! Это твой долг, Кларк!

— Тебя убьют там, — Кларк и сама не заметила, как перешла на «ты». — Вдруг там что-то… Нужно ещё подождать! Пусть хотя бы стрелять перестанут!

Лекса все также спокойно, тяжело и упорно смотрела на нее, но злости в ее взгляде не было.

— Кларк, я должна это сделать, а ты должна меня отпустить. Мы теряем время. Я сейчас вернусь. Слышишь?

Она говорила медленно, раздельно, словно успокаивая неразумного ребенка, и Кларк, наконец, выдохнула, пришла в себя, вспомнила, что под ногами у нее стонет раненый, и, всхлипнув в последний раз, кивнула:

— Хорошо, я слышу. Я поняла. Простите… Прости…

— Тогда отпусти мою руку, — мягко сказала Лекса, поднимая брови, и Кларк, покраснев, увидела, что все ещё сжимает пальцами запястье Лексы.

— Прости, — она расцепила хватку и заметила красные следы, оставшиеся на коже Торп. Лекса даже не посмотрела на руку, только сунула ее в карман и слегка качнулась на носках.

— Я сейчас приду, — Лекса успокаивающе кивнула, оправляя рубашку, и тут Фрэнк, лежащий у их ног, тихо произнес:

— Капрал…

Отведя глаза от Кларк, Лекса присела на корточки, глядя на его бледное лицо. Он умоляюще смотрел на нее запавшими, обведенными синеватыми кругами глазами.

— Мы в глубокой заднице, да? — Прохрипел он, с трудом облизывая сухие губы. Кларк села рядом и вытерла пот с его лба.

— Все будет хорошо, Фрэнк, — сказала она мягко и почти весело. — Мы выберемся, обещаю.

Только сейчас она заметила, какие голубые у него глаза. Он посмотрел сначала на Кларк, потом на Лексу и положил руку на грудь, словно ему не хватало воздуха.

— Не хочу умирать здесь, — прошептал он, и Кларк увидела, как из обоих его глаз по пыльным щекам катятся слезы.

— Ты не умрёшь сегодня, — Лекса взяла свой китель, свернула его и подложила ему под голову. — Кларк, следи за ним. Я сейчас приду.

— Лекса! — Забыв о субординации, Кларк выпалила это и вскочила на ноги. Называть Лексу по имени оказалось настолько естественно, что Кларк и сама была поражена. Словно они уже давно называли так друг друга, и не было никаких «капрал Торп» и «медсестра Гриффин».

— Будь осторожна!

Лекса несколько секунд молча смотрела на Кларк, потом коротко кивнула и, пригнувшись, исчезла за поворотом.

— Не хочу умирать, — стонал Фрэнк, и Кларк, едва сдерживая слезы, опустилась рядом с ним на траву.

— Попей воды, — она отстегнула флягу, висевшую на поясе и поднесла ее к губам Фрэнка, но он мотал головой, и вода пролилась мимо.

— Не хочу… Не хочу, — повторял он. У Кларк потемнело в глазах от ужаса, охватившего все ее существо. Взрывы и выстрелы все также были слышны где-то впереди, а теперь туда ушла и Лекса, и Кларк боялась представить, что будет, если она не вернётся. За все месяцы службы в Италии, пережив воздушные налеты, бои в горах, десятки раз находясь под обстрелом, впервые она боялась настолько сильно, что этот страх, казалось, парализовал ее, в кончиках пальцев закололо, ледяные волны пробегали по всему телу. Где же Лекса? Ее нет уже несколько минут, но ведь ей бы хватило их, чтобы добежать до места боя и вернуться! А если ее убили?

Кларк представила себе Лексу, лежащую на дороге с простреленной головой, ее аккуратную косу, испачканную в пыли, раскинутые в разные стороны руки, невидящие, застывшие в безмолвии зелёные глаза. Черт возьми, ещё столько не сказано, не сделано, столько противоречий осталось между ними, и она не успела узнать, кто же на самом деле Лекса Торп, о чем она думает, чего хочет, какие сны видит ночами! Она не успела спросить ее о сотнях разных вещей, а теперь ее убили, возможно, и Кларк никогда не узнает об этом, потому что и сама скоро умрет, когда немцы прорвут оборону отряда Монти, а потом убьют ее и Фрэнка, как только увидят.

Забавно, с холодным равнодушным ужасом думала Кларк, я совсем не так представляла свою смерть. Не в этот прекрасный, жаркий итальянский день в горах, когда солнце светит, возвещая о жизни, когда где-то на ее родине, на пляжах Калифорнии, купаются люди, океан мягко бьёт в песок, а в вышине кричат чайки… Вокруг было так красиво, радостно, солнечно, травы пахли сильно и сочно, листва шелестела, но вот опять строчит пулемет, напоминая о неизбежной смерти, и вся красота тут же уходит куда-то, оставляя только страх и панику, липкие и жуткие, ещё больше оттеняющие всю прелесть этого утра и одновременно делающие их блеклыми и серыми.

Кларк прислушалась. На несколько секунд все замолкло, выстрелы прекратились, а потом опять застучал пулемет и раздались взрывы гранат. Сколько же длится этот бесконечный бой? Разве Монти не приказал бы отступить, если бы они теряли силы и проигрывали?

Фрэнк почти затих, и она посмотрела на его обескровленное лицо с закрытыми губами и синеватыми веками. Даже если им с Лексой удастся выбраться из этой переделки живыми, то что делать с ним? Судя по запаху от раны, у него началась гангрена, и выжить в горах Фрэнк никак не сможет, а тащить его на себе у них не хватит сил!

Где же Лекса?

Глядя на поворот тропы, за которым исчезла Торп, Кларк попыталась представить, что она появляется из-за скалы, вот такая, как обычно — хмурая, сосредоточенная, покрытая сероватой пылью, но живая, настоящая, в своей форме цвета хаки, в черных ботинках, и пусть она дальше ругает Кларк, пусть ненавидит ее, проклинает, унижает как хочет, только пусть будет здесь! Кларк даже представила себе, как она скажет, глянув на нее, слегка насмешливо, словно заранее готовясь к тому, что Кларк в ее отсутствие прокололась:

— Ну, что тут у вас?

И привычно сдвинет темные красивые брови, словно досадуя на нерасторопность Кларк.

Но секунды шли, а Лексы все не было.

Звуки разрывов и выстрелы раздавались теперь реже, но от этого не становилось легче. Кларк почувствовала, что теряет сознание от страха. Не в силах усидеть на месте, она поднялась и пошла туда, к скале, за которой исчезла Лекса, и, прижавшись к ней, осторожно выглянула.

Перед ней предстал проход, довольно широкий, поросший по краю скал невысокими кустами. За ним дорога как будто обрывалась вниз, и в проёме виднелись другие скалы и рваные, словно обломанные вершины далёких гор. Дым и пыль слегка рассеялись, и Кларк видела голубое небо над долиной, к которой они шли до того, как немцы напали. Как она ни старалась, она не могла вспомнить, как они

с Лексой тащили Фрэнка по этой дороге. Все это словно ушло куда-то, забылось, стало неважным. Только бы Лекса вернулась!

А ещё был Фрэнк!

Он опять стонал сзади, и она с невольной злостью оглянулась на него. Идти за Лексой или остаться здесь, сходя с ума от неизвестности, почти в одиночестве, с постоянно растущей болью в сердце? Если бы не Фрэнк! Он все равно почти мертвец, но он человек, и она не может его бросить! Если ее тоже убьют, то он останется совсем один и будет умирать в горах, не осознавая даже толком, где он, и никто не положит руку ему на лоб, никто не утешит в последний смертный час. Но она же только посмотрит, что там дальше, и тут же вернётся! Кларк мысленно попросила прощения у Фрэнка, стиснула зубы и, выскользнув из-за скалы, пошла вперёд, туда, откуда ещё раздавались звуки стрельбы.

Едва она сделала несколько шагов, как совсем близко — ей даже показалось за следующим поворотом — что-то рвануло сильно и громко, и Кларк, по инерции пройдя ещё несколько шагов, испуганно остановилась, глядя вперёд, в проем между скалами, откуда медленно выползали густые серые клубы дыма. Вдруг что-то загрохотало сверху и справа, она подняла глаза и каким-то шестым чувством поняла, что начинается обвал.

Гора здесь круто поднималась вверх, образуя нависающий над тропой пик, поросший кустами и травой, а выше, над ними, желтели полосы земли или камня — Кларк не знала, что именно это было. Она только увидела, как сверху на тропу катятся сперва маленькие, потом более крупные камни, а шум в ушах все нарастает, и вот уже первые из камней достигли земли, покатились по ней, останавливаясь, за ними последовали другие, сталкиваясь с первыми, все больше и больше, и тогда Кларк, все поняв, бросилась бежать назад, ощущая, как ветер раздувает рубашку на ее спине, как все ближе грохот, который, казалось, бежит за ней по пятам, а потом она споткнулась, упала, пропахав рукой землю, но даже не ощутив боли, вскочила и тут же побежала дальше, спасаясь от грохота, нарастающего, как гром после молнии, ускорилась, потому что то самое, огромное, почти настигло ее, а потом что-то стукнуло ее по голове, и Кларк потеряла сознание.


Часть 5


Сентябрь, 1944 год. Апеннины.

Голова жутко болела, и поначалу Кларк даже не могла открыть глаза, настолько ей было плохо, но потом, вспомнив, где она находится и что случилось, девушка невероятным усилием воли заставила себя очнуться.

Бой с немцами, обвал, камни, грохот, Лекса — все смешалось в одну кучу, и Кларк никак не могла соединить обрывки разрозненных воспоминаний в одно целое.

Лекса!

Она с трудом открыла глаза и сразу же увидела прямо над собой пламенеющее всеми оттенками розового и багрового закатное небо. Потом, подняв руку и коснувшись лица, поняла, что вся покрыта коркой засохшей крови. Вероятно, камень, которым ее стукнуло по голове, содрал кожу, во всяком случае, она надеялась, что он не проделал дыру в ее голове, а лишь скользнул по темени.

Попытавшись сфокусироваться на своих пальцах, она поднесла руку к лицу, но вместо пяти пальцев увидела десять. На ладони тоже была засохшая кровь.

— Лежи спокойно, — знакомый глуховатый голос раздался откуда-то сбоку, и Кларк резко повернула голову, застонав от боли в голове.

— Ты никогда никого не слушаешься, да?

Перед ее взором возникли сразу две Лексы Торп, которые сидели на корточках у небольшого дымящегося костерка и шевелили веткой угли.

Кларк встряхнула головой, фокусируя взгляд на Лексе, и безумная радость затопила все ее существо.

Вся исцарапанная, с растрепанными волосами, с одеждой, пропитанной потом и пылью, но это была она — живая и здоровая!

Кларк попыталась подняться и сесть, но ей это не удалось.

— Я же сказала, лежи спокойно!

Лекса вдруг оказалась рядом, ее прохладная ладонь легла Кларк на лоб, заставляя опуститься обратно.

— Лекса, — выдохнула Кларк потрясённо. — Ты… Ты жива! Я думала, тебя убили!

Лекса внимательно смотрела на нее, словно ощупывая глазами лицо, губы ее подрагивали. Кларк видела, что в растрепавшейся каштановой косе застряли кусочки коры и листья. На щеке Лексы виднелись царапины от камней, уже слегка подсохшие, с размазанной вокруг кровью. Потом ладонь, лежащая у Кларк на лбу, исчезла, и Лекса села рядом, глядя в сторону и обхватив колени руками.

— Я не знала, где ты… — Забормотала Кларк судорожно. — Я пошла тебя искать, а тут взрыв и…

— Обвал, — кивнула Лекса, глядя куда-то вбок. — Я знаю. Я чуть не попала под него. Какого черта ты поперлась за мной?

Она повернулась и, нахмурившись, внимательно посмотрела на Кларк.

— Ты могла погибнуть! Если бы этот камень был чуть больше, то тебе пробило бы твою дурную блондинистую голову!

Кларк задохнулась от обиды.

— Что? Тебя не было так долго, и я решила… Я решила, что ты…

Она сглотнула злые слезы и замолчала.

Лекса несколько секунд молча смотрела на нее, затем снова перевела взгляд на небо.

— Там все было очень плохо, когда я пришла, — тихо сказала она, и Кларк увидела, что она закусила нижнюю губу. — Немцы выбрали удачное место для засады. Я видела только спины наших, в них почти без перерыва стреляли. С краю стоял разбитый обоз, я взяла два каких-то мешка и винтовку. А потом начался обвал.

— А Рейвен? — Утирая слезы ладонью и размазывая кровь и грязь по лицу, спросила Кларк. — Рейвен ты не видела?

Лекса медленно покачала головой.

— Нет, ее не видела. Там лежали тела, но понять, кто это, было невозможно, слишком много пыли и дыма. А помочь им было уже никак нельзя.

Кларк прислушалась. Она поняла, что изменилось — теперь вокруг стояла невероятная тишина, даже птицы не пели.

— Значит, бой кончился? — Спросила она изумлённо. — И все наши мертвы?

Лекса пожала плечами.

— Даже если им удалось отбиться, нам с тобой от этого ни горячо, ни холодно.

Она поймала вопросительный взгляд Кларк и грустно усмехнулась.

— Нас отрезало завалом. Теперь придется идти в обход, а я даже не особо знаю, куда.

Кларк не поверила своим ушам.

— Отрезало? Как это?

— Проход завалило. Монти и отряд остались на той стороне. Мы на этой. Нам теперь одна дорога — назад, на гряду.

Поморщившись от боли в голове, Кларк все же придала себе вертикальное положение и огляделась.

Они находились в том же месте, где были во время боя, на лужайке, закрытой от прохода скалой, только теперь здесь было довольно прохладно, солнце садилось, и Кларк ощутила, как ветерок обдувает ее спину, задирая рубашку.

Лекса развела костер, очень компактный, почти не дававший дыма, а с другой стороны этого костерка лежал Фрэнк, укрытый чем-то вроде одеяла. Приглядевшись, Кларк с изумлением увидела, что он ещё дышит.

— Фрэнк жив? — Хрипло спросила она Лексу и увидела, как на худых щеках Торп заходили желваки.

— Жив, — кивнула Лекса безучастно. — Но он умирает. Когда я нашла тебя без сознания, он уже был в бреду. У него началось заражение крови.

Кларк подняла руку, потрогала свою голову и обнаружила, что волосы на макушке слиплись в один большой ком. Так вот куда ударил камень. Она посмотрела на липкие от крови пальцы и поморщилась.

— Ты бледная, как смерть, — Лекса глянула на нее искоса. — Полежи, завтра нам предстоит тяжёлый и долгий путь.

— А он? — Кларк снова посмотрела на Фрэнка. — Его же нельзя тащить, он и так умирает.

Лекса ничего не ответила. Она медленно перевела взгляд на Фрэнка, и тут Кларк все поняла.

Июнь, 1944 год. Абруцци.

Солдаты лениво разминались на плацу, готовясь к ежедневным учениям. Было ещё довольно рано, но солнце пекло вовсю, пели птицы, и от моря несло запахом солёной воды и рыбы. Кларк, идущая в госпиталь, посмотрела на небо и с удовольствием вдохнула свежий воздух побережья, который напоминал ей о родине. Хорошо, что там, где осталась ее мама, сестры и братья, в Калифорнии, войны нет и, даст бог, не будет, а все остальное когда-нибудь придет в норму. Война ведь не сможет продолжаться вечно, так? День был такой чудесный, а солнце так грело, что ей хотелось думать только о хорошем.

Проходя мимо плаца, она заметила, как все солдаты провожают ее глазами. Пару раз кто-то крикнул ей «привет, сестричка», а потом плац огласился весёлым смехом и шутками, к которым Кларк давно привыкла. Она всегда знала, что привлекательна и мужчины обращают на нее внимание, однако на войне все было по-другому, и, приехав служить в Италию, девушка не ожидала, что станет объектом постоянных заигрываний и шуточек, хотя все медсестры в голос твердили ей, что это обычное дело на фронте, и отряд Монти ещё довольно дисциплинирован, потому что у них дальше шуток дело не заходило и откровенные приставания были довольно редки.

Она проглотила пару колких реплик, которыми ей хотелось наградить шутников, и быстро пошла дальше, игнорируя голоса, кричащие что-то вслед.

Уже подходя к госпиталю, Кларк заметила маячившую на крыльце стройную фигуру Лексы Торп в белом халате рядом с кем-то из военных и недовольно закатила глаза. Она и так опоздала, а теперь Лекса накричит на нее при свидетелях. Может, улизнуть и зайти в госпиталь через черный ход?

Но она не успела. Гневный голос Торп донёсся до неё издалека, пригвождая к месту:

— Я уже поняла, что начальство не может обеспечить нас всеми нужными лекарствами и смирилась с этим! Но как мне работать, если у меня в штате две с половиной медсестры, да и те нерасторопные, как коровы на лугу?

Кларк остановилась на почтительном расстоянии от крыльца и нервно вцепилась пальцами в сумку. Собеседником Лексы оказался Монти, и он тоже уже заметил Кларк. Нечто вроде сочувствия отразилось на его худом лице, и он потёр пальцами лоб, щурясь от солнца.

— Вот вам пример, сержант, — продолжала Лекса, ткнув пальцем в сжавшуюся перед крыльцом Кларк, но при этом не глядя на нее. — Мало того, что эта полоумная опоздала на дежурство, так она ещё и не торопится! Идёт вразвалочку, дышит воздухом и любуется природой. Что тут ещё добавить?

Кларк залилась краской. Лекса дежурила сегодняшней ночью, а потому разбудить ее было некому, к тому же после недавнего инцидента с водой Кларк научилась вскакивать по первому звонку будильника Лексы, так что Торп только зубами скрипела от досады. Но сегодня Лексы в комнате не было, а свой собственный будильник Кларк уже не слышала, привыкнув к его резкому звуку и преспокойно досыпая под противные трели, которые быстро прекращались.

— И вот с этими людьми мне приходится работать! — Лекса расходилась все больше и больше. — Сержант, это просто немыслимо, вы понимаете?

Монти только хмыкнул, не подтверждая ее слова и не опровергая их, но ничего не ответил. Лекса говорила что-то ещё, но Кларк уже не слушала ее. Сцепив зубы, она поднялась по ступенькам и попыталась проскользнуть мимо Лексы и Монти, но не тут-то было.

— Стоять! — Прогремел за ее спиной командный голос Лексы.

Кларк обернулась, подняла глаза на Александрию и увидела, что та в бешенстве. Ей было знакомо это выражение лица: поджатые губы, сдвинутые на переносице темные брови, трепещущие тонкие ноздри, горящие огнем глаза. Само воплощение гнева в чистом, незамутненном виде.

Глядя на Лексу, уперевшую руки в бока, Кларк в очередной раз поразилась тому, насколько человек, обладающий подобной красотой, может быть злым и отвратительным в душе. Это же какая-то насмешка природы! Пусть бы Лекса была старой, мерзкой каргой с пучком жидких волос на голове, а не молодой красивой девушкой с характером этой самой карги, тогда не так тяжело было бы выносить ее постоянные нападки!

— Капрал Торп, давайте конструктивно, — вмешался Монти, видимо, испугавшись за Кларк. — Вам нужны ещё медсестры? Я выпишу, не вопрос.

Лекса посмотрела на него.

— А где гарантия, что они будут нормальными? Вы понимаете, что невозможно работать с такими лентяйками? Это отбросы медицины с мозгами, меньше, чем у моллюсков, абсолютно никчемные, не умеющие отличить…

— Ладно, капрал, — в голосе Монти послышалась сталь. Он не хотел схлестываться с Лексой, но дал ей понять, что вполне способен на это. — Я вас услышал. Простите, но мне нужно идти на плац. Медсестра Гриффин. Хорошего дня.

Несколько секунд они обе стояли на крыльце, глядя на его удаляющуюся спину: Лекса, сунувшая руки в карманы, и Кларк, нервно кусающая губы и ожидающая продолжения. Потом Лекса медленно повернулась на каблуках и хмуро посмотрела на Кларк.

— Я прошу прощения, что опоздала, — Кларк почувствовала, что краснеет. — Это больше не повторится.

Лекса презрительно усмехнулась.

— Я это слышу почти каждое утро. Можно уже перестать притворяться, что ты стараешься, Гриффин.

Кларк промолчала.

— И, кстати, если бы вы меньше тратили время на флирт с солдатиками, медсестра, то вы бы вполне могли успевать на работу, — процедила Лекса, и Кларк вздрогнула, как от удара.

— Что? Я? Да я не…

— Все, быстро за работу, — перебила ее Лекса и кивнула на входную дверь.

Сентябрь, 1944 год. Апеннины.

Хотя лежать на земле было неудобно и холодно, Кларк проспала всю ночь. События предыдущего дня и ранение утомили ее, так что она даже отказалась от еды, которую Лекса умудрилась найти в одном из мешков. Она только пристроила голову на жёсткие, сильно пахнущие листвой ветки, собранные Лексой, и тут же заснула, но и во сне видела все то же красивое строгое лицо, пытливые зелёные глаза, взгляд которых проникал, казалось, в самую душу, слышала негромкий глуховатый голос. Лекса словно просила у нее о чем-то, но она не могла понять, о чем.

— Кларк, Кларк!

Она ощутила, как ее трясут за плечо, и встрепенулась. Было уже утро, костер погас, а Лекса сидела рядом с ней и держала флягу с водой.

— Пора просыпаться, Кларк.

Она протянула ей флягу.

— Кофе нет, только вода. Попей.

Кларк с трудом села, подслеповато щурясь на солнце, и приняла предложенную флягу. Голова болела уже гораздо меньше, но Кларк чувствовала себя невероятно грязной и ощущала, что вся покрыта противной пленкой засохшей крови. Хотелось промыть глаза, распутать слипшиеся волосы и причесаться, но пока они не найдут воду, это было невозможно.

— Нам нужно идти, — Лекса оглянулась назад, туда, где вчера шел бой. — Вряд ли немцы полезут через завал, но здесь оставаться небезопасно. Нам нужно найти Беллами Блейка и его отряд.

— А он? — Кларк завинтила флягу и отдала Лексе. Она чувствовала себя ужасно, и ее обдало страхом при мысли, что сейчас придётся карабкаться по горам, да ещё нести на себе больного Фрэнка. Да она, кажется, и шагу ступить не сможет, не то что идти весь день на жаре, под палящим солнцем.

Лицо Лексы слегка изменилось, розовые губы дрогнули.

— Кларк, — непривычно мягко сказала она. Такой голос у всегда грозной Александрии она слышала только один раз, тогда, в палатке, когда Лекса попросила прощения. — Кларк, он не сможет сам идти, а мы не сможем его тащить.

Кларк задохнулась от страха.

— И что ты предлагаешь? — Осторожно спросила она, сглотнув. Лекса взглянула ей прямо в глаза и ничего не ответила.

— Лекса, нет, — Кларк замотала головой, чувствуя подступающие слезы. — Нет, нет, нет, нет!

— Кларк, у нас нет другого выхода, — Лекса неотрывно смотрела ей в глаза. — Либо мы погибнем здесь все втроём, ты понимаешь? У нас нет припасов, еды хватит максимум на два дня, у нас одна винтовка, а в ней пять патронов. У нас нет палаток, нет лекарств и теплой одежды. Чем дольше мы будем здесь оставаться, тем больше вероятность, что нас найдут немцы. Здесь поблизости нет воды, а значит, мы будем медленно умирать от голода и жажды. Кларк!

Кларк не знала, что было ужаснее — слышать то, что говорила Лекса, или то, как она это говорила. Казалось, от прежней Торп не осталось и следа. В голосе ее звучали горечь и сочувствие, тон был непривычно мягким, и Кларк оставалось только молча мотать головой, потому что отвечать она не могла — горло сдавило.

— Нет, нет, я не могу, нет, так нельзя!

— Это война, Кларк, — Лекса вдруг коснулась пальцами ее подбородка, заставляя смотреть себе в глаза. — Люди гибнут. Наш долг сейчас — спастись самим. Ты ни в чем не виновата, Кларк, ты не могла это предвидеть, а он не выжил бы, даже если бы мы доставили его к поезду. Рана смертельная. А сейчас он умирает, и я ничем не могу облегчить его страдания. Я могу сделать для него лишь одно.

Кларк захлебнулась рыданиями, с силой отстраняя руку Лексы и отворачиваясь от нее.

— Нет, нет, я не могу так!

— А тебе и не надо, — в голосе Лексы опять послышалась знакомая уже сталь. Она встала на ноги.

— Я сама все сделаю.


Часть 6


Сентябрь, 1944 год. Апеннины.

Теперь за скалой было абсолютно тихо. Все уже кончилось, но Кларк все равно зажала ладонями уши и отошла как можно дальше от страшного места, однако, помимо воли, взгляд ее то и дело обращался туда, в проход, из которого она только что выбралась. Всего пару минут назад за этой скалой Лекса быстро и деловито собрала вещи и, не глядя на Кларк, сунула мешки ей в руки, велев уходить, а Кларк, как ни старалась, не могла отвести взгляд от Фрэнка, лежащего на импровизированной постели из веток, сооруженной вчера Лексой. С виду он был почти мертв, но Кларк знала, что жизнь ещё теплилась в нем, и вот теперь Лекса собиралась оборвать эту жизнь ради их с Кларк спасения.

Слез почти не осталось.

Кларк бросила взгляд на ожесточенно кромсающую жиденький кустарник Торп. Лицо ее, казалось, окаменело ещё больше, глаза запали, складка губ стала совсем жесткой. Она молча рубила тонкие ветки перочинным ножом, который всегда носила на поясе. Вероятно, Лекса собиралась забросать этими ветками тело Фрэнка, после того как она…

Словно почувствовав взгляд Кларк, Лекса вдруг обернулась, и девушку поразило ее мрачное, полное тоски лицо. Такой Лексу она ещё не видела, даже в те моменты, когда на их столе умирали раненые, что, в общем-то, на памяти Кларк случалось нечасто. Не сводя глаз с застывшей у скалы Кларк, Лекса медленно выпрямилась с ножом в руке. Глаза ее сверкали, а вид был абсолютно устрашающий, и Кларк даже показалось, что она видит языки пламени вокруг головы Лексы, хотя это было всего лишь солнце, сверкающее в ее каштановых волосах.

— Ты ещё здесь? — прорычала Лекса, делая шаг к Кларк, и девушка, повернувшись, бросилась в бегство, плача и стараясь не смотреть назад, добежала до следующего поворота, зажала уши, застыла, отвернувшись, но все равно услышала короткий резкий выстрел, упала на колени и захлебнулась рыданиями, растирая слезы по грязному, окровавленному лицу. Через пять минут Лекса вышла из-за скалы — винтовка висела у нее на плече, лицо было спокойным и невозмутимым — взяла у Кларк один из мешков и кивнула на горную тропу, ведущую вверх:

— Пошли.

Она осторожно обошла стоящую посреди дороги Кларк, постаравшись не коснуться ее, и решительным шагом начала взбираться на довольно крутой подъем, ведущий к гряде.

Кларк, глотающая слезы, последовала за Лексой. У нее все также мучительно болела голова, ее мутило, во рту, казалось, стоял привкус пыли, но страшнее всего было то, что осталось там, за их спинами, где лежал мертвый теперь Фрэнк, обречённый стать пищей диких зверей и хищных птиц. Разве можно было представить нечто подобное в Абруцци, где Кларк, улыбаясь, танцевала с ним на широкой, увитой виноградом террасе, под пиликающие звуки каких-то местных инструментов? Тогда был вечер, луна посеребрила море, проделав на его поверхности качающуюся дорожку, и они веселились, и никто не умирал, лёжа на ветках, и никто никому не стрелял в висок, чтобы спастись самому.

Сквозь застилающие глаза слезы Кларк посмотрела на спину размеренно шагающей вверх Лексы. Та ни разу не обернулась и шла наверх так же спокойно и бодро, как и по ровной поверхности. Пыльная коса болталась по спине Торп, ноги в ботинках уверенно ступали между камнями. Она выглядела надёжной и непоколебимой, и Кларк очередной раз задала себе вопрос, как так получилось, что они обе оказались в столь безвыходной ситуации, одни, в горах, и главное — что им делать теперь, двум женщинам с одной винтовкой и четырьмя патронами, оставшимся без карты и средств связи, в местности, забитой немцами? Они с Лексой ведь не следопыты и не солдаты, а обычные врачи, толком не умеющие воевать, и припасов у них хватит на пару дней, и даже Лекса, при всем ее мужестве и стойкости, не справится, если им придется вступить в открытый бой с врагом. Да и с чем вступать? С четырьмя патронами?

Но прошло не менее получаса перед тем, как Кларк решилась догнать Лексу, поравняться с ней и задать вопрос, мучающий ее больше других.

Они уже вышли на гряду и оказались на вершине, с которой ещё вчера Монти и другие обозревали долину. Путь, избранный отрядом, был теперь им заказан, и идти нужно было так, чтобы не натолкнуться на немцев, поэтому Лекса остановилась возле большого камня, заслоняющего их, стоящих на вершине, и, кусая губы, о чем-то напряжённо думала.

Кларк встала рядом с ней.

— Что нам теперь делать? — робко спросила она, взглядывая на хмурое лицо Торп. За прошедшие сутки Лекса осунулась, ее смуглая кожа побледнела, и она казалась еще более худой: рубашка висела на острых плечах, как на гвоздиках.

Она, не отвечая, стояла очень прямо и смотрела туда, где посреди широкой долины текла большая река, выглядевшая отсюда как широкая серая лента. Деревушка, которую Кларк увидела ещё по дороге к ущелью, краснела крышами вдалеке. Вид был сказочный, но эта долина только выглядела мирной и необитаемой. Там, внизу, была смерть, и Кларк знала это.

— Лекса…

Словно очнувшись, Лекса перевела глаза на Кларк.

— Что?

— Что нам делать? — переспросила Кларк неуверенно.

Лекса перебросила косу с одного плеча на другое.

— Смотри, — она указала пальцем на реку. — Сержант планировал перебраться через реку в самом узком месте, затем перейти вот тот холм. За ним должна быть железная дорога. У меня нет карты, но в любом случае идти нам туда.

Кларк с ужасом посмотрела на долину. Путь, который им предстояло пройти, не был очень уж долгим: сержант с отрядом собирался преодолеть его за два дня. Но впереди были холмы, низины, кустарники, перелески, а ещё — река, которую придется переплывать, если они не найдут мост, и, возможно, немцы. И даже если они найдут этого самого Беллами Блейка с его отрядом, то где гарантия, что они не попадут в новую засаду, устроенную немцами?

— А поезд, на который хотел успеть Монти? — спросила Кларк, откидывая с лица спутавшиеся светлые волосы. — Мы на него не успеем?

Лекса медленно покачала головой.

— Из-за засады мы потеряли день пути, поезд должен быть сегодня вечером, так что на него мы точно не успеем. Нужно искать Блейка, Монти говорил, что он будет дислоцироваться вот за теми холмами. Если ничего не случится.

Вот именно, подумала Кларк. Если ничего не случится. Но шансов на это было мало. Особенно если учесть, что из их тандема слабым звеном была именно она. Лекса, наверное, проклинает судьбу, что из всего отряда Монти ей «посчастливилось» оказаться в паре именно с Кларк, более привычной к каблукам и платьям, чем к хождению по горам в грубых армейских ботинках. Вероятно, в голове Лексы сейчас мелькают мысли о том, какая Кларк никчёмная и глупая и о том, как ей придется постоянно опекать бесполезную медсестричку, которая даже стрелять как следует не научилась…

Но по лицу стоящей рядом Лексы нельзя было ничего сказать. Она, медленно поворачивая голову, осматривала долину и казалась совершенно спокойной, словно они сейчас не находились в смертельной опасности, а гуляли где-нибудь в окрестностях Абруцци, ожидая, пока настанет время обеда.

Потом взглянула на Кларк и заметила, что та пристально смотрит на нее.

Июнь, 1944 год. Абруцци.

После обеда у больных всегда был «мертвый час», а врачи и медсестры собирались в небольшом кабинете, чтобы отдохнуть и попить чаю. Кларк, Рейвен и ещё одна медсестра, Найла, сидели за столом и как раз разливали кипяток по чашкам, когда в комнату вошла Лекса в своем неизменном белом халате, надетом на военную форму. Она казалась ещё более взбешенной, чем обычно: это проявлялось и в том, какой разъяренный взор она бросила на девушек, и в ее движениях — резких, рваных, когда она открыла шкафчик и принялась что-то в нем переставлять, громко стуча бутылками и пузырьками.

Веселая беседа и смех тут же стихли, в комнате воцарилась гробовая тишина. Кларк и Рейвен переглянулись, а Найла сделала предупреждающий жест — дескать, молчите.

Лекса продолжала ожесточенно рыться в шкафчике, затем перешла к другому, и повторилась та же история: громыхание, раздражённое шипение и стук пузырьков с лекарствами. Кларк посмотрела на ее спину, которая, казалось, излучала обиду и гнев, и выпалила, не успев подумать:

— Вы что-то ищете, капрал?

Рейвен закрыла лицо рукой, а Найла изо всех сил пнула Кларк по голени, но было поздно — Лекса медленно повернулась, выпрямляясь и пронзая Кларк взглядом огромных зелёных глаз.

— Что? — подняв брови, спросила она с наигранным спокойствием. Кларк закусила губу.

— Я спросила, вы что-то ищете? — повторила она уже менее храбро.

Лекса скривила губы в издевательской усмешке.

— Хорошо, что вы спросили, медсестра, потому что да, я ищу сульфапиридин, который должен быть на этой полке, а его там нет!

Она ткнула пальцем в шкафчик, от которого только что отошла.

Кларк поднялась из-за стола.

— Позвольте спросить, зачем он вам? — дерзко спросила она, не обращая внимания на шиканье дергающей ее за халат Рейвен.

Лекса, казалось, даже побледнела от такой наглости.

— Зачем? Вы меня об этом спрашиваете?

Кларк подошла к ней ближе и увидела, что кулаки опущенных рук Лексы крепко сжаты, а грудь под белым халатом тяжело и быстро вздымается. Она готовилась к взрыву.

— Да, зачем?

— А как вы думаете, медсестра Гриффин, зачем мне мог понадобиться сульфапиридин? — обманчиво спокойным тоном спросила Лекса. — Может быть, если бы вы пошевелили своими куриными мозгами, то догадались бы! Хотя что я говорю, у курицы явно больше мозгов, чем у вас!

Теперь Кларк стояла прямо перед ней, голубые глаза неотрывно смотрели в зелёные. От Лексы исходили волны ярости, которые, казалось, можно было ощутить физически.

— Мозги у меня, может, и куриные, а вот со зрением все в порядке, — не отрывая взгляда от Лексы, Кларк не глядя протянула руку и достала из шкафчика небольшой прозрачный пузырек с сульфапиридином.

Потом подняла его на уровень глаз и слегка встряхнула.

— Чего не скажешь о вас, капрал, — проговорила она, мило улыбаясь.

Нижняя челюсть Лексы так и ходила ходуном, губы подрагивали, и Кларк приготовилась к волне ярости, которая должна была ее накрыть после этих слов. Однако Лекса продолжала молчать и лишь сверлила Кларк ненавидящим взглядом. На несколько секунд в комнате воцарилась тишина.

— И если вы собираетесь дать это О’Кифу, то вы опоздали. Я уже сделала укол рано утром, — Кларк слегка приподняла уголки губ в издевательской усмешке и протянула Лексе лекарство.

Выхватив из ее рук пузырек, Лекса пулей вылетела из кабинета, громко хлопнув дверью.

Рейвен и Найла одновременно издали облегченный вздох, а Кларк на дрожащих ногах добрела до стула и рухнула на него.

— Ну, ты даёшь, Гриффин, — Рейвен, улыбаясь, похлопала ее по плечу. — Я чуть не умерла от страха. Видела ее? Она от злости даже не знала, что сказать!

— Да уж, видела, — пробормотала Кларк. — Теперь я буду спать с открытыми глазами, а то она меня во сне прирежет.

Сентябрь, 1944 год. Апеннины.

— Ладно, идём, — едва глянув на Кларк, Лекса принялась спускаться с холма.

— Стой! — Кларк перехватила ее за руку, останавливая.

Лекса изумлённо глянула на пальцы Кларк, обхватившие ее рукав, а потом резким движением стряхнула их.

— Не прикасайся ко мне, Гриффин!

— Лекса, подожди, — Кларк набрала воздуха в грудь. — Ты уверена, что нам стоит идти напрямик?

Она оглянулась назад, туда, где из ущелья до сих пор поднимался белый, едва заметный дым.

— А немцы? Они могут быть тут повсюду! У нас всего четыре патрона, Лекса!

— И? Ты предлагаешь остаться здесь, ожидая смерти? — Лекса нахмурилась.

— Но когда начальство узнает, что Монти не соединился с отрядом Блейка, то поднимет тревогу! Нас будут искать.

Лекса помолчала, словно обдумывая ее слова.

— Кларк, мы на войне, очнись! — наконец, сказала она жёстко. — Кто нас будет искать? Эта долина нашпигована немцами, и те, кто придет сюда, будут сражаться, а не заниматься поисками горстки солдат! Нам нельзя оставаться здесь, разве ты не понимаешь? Нужно идти и как можно быстрее!

— Я боюсь, — честно призналась Кларк, глядя ей в глаза. — Я никогда в жизни ещё так не боялась. Мне почему-то кажется, что мы обе умрем здесь, в этой долине.

Лекса некоторое время молчала, пристально изучая лицо девушки. Потом надменно вздернула темную бровь.

— Это нормально — бояться на войне, — сказала она. — Всем страшно. Но нужно делать то, что мы должны делать. Наш долг сейчас — добраться до отряда Блейка и доложить о судьбе Монти и остальных.

Кларк горько усмехнулась.

— По тебе не скажешь, что ты боишься. Я сто раз видела, как ты под огнем лечишь людей, так, словно находишься в операционной, а вокруг не стрельба и поле боя, а обычная больница.

Лекса приподняла подбородок.

— Я тоже боюсь, Кларк, — сказала она спокойно. — Просто лучше скрываю это, чем ты. И потом, тому, кому нечего терять, смерть уже не так страшна…

Она явно собиралась сказать что-то ещё, но оборвала себя, отвернулась, глядя куда-то в сторону. Кларк же могла только ошеломлённо молчать. Что же такое потеряла Лекса, раз она считает, что ей уже не страшна даже смерть?

— Ладно, идём, — спустя минуту сказала Лекса и кивнула на долину. — Давай за мной.

Вздохнув, Кларк поудобнее перехватила мешок и принялась спускаться за Лексой.

+1

4

Часть 7


Ещё одним испытанием для Кларк было то, что Лекса постоянно молчала. Они шли уже почти два часа, прежде чем девушка осознала непреложную истину: ей невероятно страшно, а рядом находится человек-автомат, безучастный и невозмутимый, не вымолвивший ни слова с тех пор, как они спустились с гряды и вошли в поросшую лесом низинку. Идти здесь было несложно, но каждый шорох пугал Кларк, а Лекса, казалось, совсем не обращала внимания на раздающиеся то там, то тут звуки, и шагала вперёд уверенно, будто просто гуляла по лесу, а не пробиралась через местность, в которой за каждым деревом мог притаиться враг.

Пару раз Кларк пыталась начать разговор, но Лекса либо бурчала что-то невнятное в ответ, либо коротко кивала, и было ясно, что вступать в беседу она не расположена. Пришлось идти сзади, пробираясь через кустарник, сверлить прямую спину Лексы взглядом и молчать. Несколько раз Кларк спотыкалась о лежащие под ногами деревья, чертыхалась, и тогда Лекса оборачивалась, и видно было, что ей хочется отпустить какую-нибудь колкость, но она сдерживала себя и лишь качала головой, продолжая идти вперёд.

Так прошло около двух часов, и они все брели по лесу, переступая через поваленные бурые стволы деревьев и раздвигая руками ветки, и Кларк уже начинало казаться, что этот казавшийся небольшим лес никогда не кончится, как вдруг идущая впереди Лекса резко остановилась. Кларк не успела среагировать и врезалась в ее спину, чуть не уронив их обеих на землю.

— Осторожнее, — зашипела Лекса, оборачиваясь и слегка отталкивая Кларк от себя. Та виновато потупилась.

— Извини.

— Тссс, — Лекса приложила тонкий палец к губам и посмотрела куда-то вбок. — Слышишь?

Кларк прислушалась. Вокруг было очень тихо, но откуда-то спереди доносился странный звук. Он был похож на приглушённый шум, и, когда они обе замерли, то стало понятно, что это звук водопада или быстрой горной реки.

Кларк и Лекса одновременно глянули друг на друга.

— Это то, что я думаю? — спросила Кларк потрясённо. Лекса пожала плечами и нахмурилась, но Кларк видела — глаза ее загорелись предвкушением, таким же, какое охватило и ее саму.

— Наверное… В любом случае, надо проверить, — сказала Лекса, поудобнее перехватывая мешок. — Другой шанс спокойно помыться нам может и не представиться. Этот лес, кажется, пустой, немцев нет.

Они двинулись дальше на звук шумящей воды, и Кларк, торопясь вперёд и ещё чаще спотыкаясь, не могла поверить в свое счастье. Если там, откуда доносится этот шум, есть хотя бы небольшой ручей, то это означает, что они наконец смогут помыться! Кларк даже задрожала от желания ощутить на лице прохладные струи воды. Смыть эту трёхдневную пыль, которая, казалось, проникла уже в каждую пору ее тела, смыть кровь с волос, постирать пропотевшую одежду! На мгновение она даже забыла о своем страхе перед немцами. Скорее бы дойти! Шум воды слышался так же отчётливо и становился громче, но ручья все не было и не было. Кларк видела, как Лекса ускоряет шаг, раздвигая рукой ветки кустарника, и едва заметно улыбнулась. Капрал Торп, несмотря на свой устрашающий вид, тоже мечтает окунуться в воду, подумала она с удовольствием. Наверное, не такой уж она автомат, раз простые человеческие чувства ей не чужды.

За год службы Кларк привыкла к лишениям и трудностям войны и знала, что такое неделями не иметь возможности помыться и сменить одежду. Для них, военных медсестер, как и для всех женщин на войне, никто не делал никаких поблажек, мужчины и не думали щадить их стыдливость, когда им во время боя приспичивало в туалет, в окопах и землянках не было минимальных средств гигиены, и Кларк однажды не мылась почти целый месяц. Вшей, привезенных ею из Салерно, когда американцы соединились с англичанами, она смогла вывести только после победы при Монте-Кассино, и, наконец, помывшись, надев приличную одежду и оказавшись в госпитале Абруцци, ощутила себя женщиной, а не загнанным, грязным зверем. Именно тогда она познакомилась с Александрией Торп и получила первую порцию недоверия, желчи и злобы, которые исходили от этой женщины. Именно тогда ее жизнь изменилась безвозвратно. До знакомства с Лексой Кларк никогда не встречала настолько закрытых и угрюмых людей, и ещё хуже было то, что поначалу Кларк она даже понравилась. Несмотря на грубость, спесивость и отсутствие такта, Лекса была интересна Кларк, и девушка чувствовала, что ее тянет к капралу Торп, но мысль о сближении и дружбе, когда она приходила в голову Кларк, натыкалась на воспоминания об очередной обиде, нанесенной Лексой, и также стремительно уходила. Лекса умела отталкивать от себя людей, и Кларк, размышляя о ней, подозревала, что грубость для Торп — это защитный механизм, однако понимала и то, что пытаться отключить его было бы по-настоящему самоубийственной затеей. А вот теперь она здесь, в горах, находясь в смертельной опасности, осталась один на один с той самой Лексой, которую так боялась, и им нужно взаимодействовать друг с другом, потому что от этого зависят их жизни. Поистине у судьбы забавное чувство юмора, подумала Кларк и посмотрела на Лексу, раздвигающую кусты рукой. Казалось, она все больше торопится, но то и дело заставляет себя притормозить, и это показалось Кларк неожиданно трогательным и милым. Она глубоко вздохнула, переступила муравейник, немного отстала, а Лекса внезапно издала какой-то странный звук, нечто среднее между хмыканьем и стоном удовольствия, и Кларк, выйдя из зарослей и поравнявшись с ней, увидела, что они стоят на берегу горного озерца, а на противоположном конце его со скалы с шумом стекает небольшой водопад.

— Господи! — непроизвольно вырвалось у Кларк, когда она увидела эту красоту.

С трёх сторон озерцо было окружено скалами, и выглядело все это так, словно сошло с рекламной картинки, но Лекса как будто не заметила ни прозрачной воды, ни зелени, окружавшей озеро, ни водопада. Она мельком глянула на застывшую в изумлении и стоящую с открытым ртом Кларк, скинула на землю мешок и принялась деловито осматривать берег, пытаясь найти следы пребывания человека. Все выглядело нетронутым, отпечатков ног нигде не было, и, казалось, люди сюда не приходили уже очень давно. Песок на берегу был жёлтым и чистым, а вода в озере — зелёной от обступивших его зарослей.

Пока Лекса обходила берег, оглядывая скалы и деревья, Кларк, недолго думая, разбежалась и прыгнула в воду, подняв фонтан брызг — как была, в одежде и ботинках, проплыла немного, окунулась, вынырнула, оказавшись по пояс в воде, и принялась плескаться в ней, оглашая все вокруг тихим смехом и возгласами удовольствия.

— Лекса! Это потрясающе! — воскликнула она, окунаясь и снова выныривая на поверхность. Лекса остановилась на берегу и с лёгкой усмешкой смотрела на Гриффин так, как строгая мать смотрит на расшалившегося ребенка.

— Кларк, будь тише, — сказала она, наконец, когда девушка в очередной раз рассмеялась, и эхо, отразившись от скал, ответило ей тем же звуком.

— Лекса, иди сюда, тут невероятно! Вода такая теплая! Иди! — находясь в воде, Кларк сорвала с себя рубашку и, размахнувшь, бросила ее на берег. Лекса посмотрела на мокрый комок, который приземлился почти рядом с ее ногами, и с усмешкой покачала головой.

— Черт, это лучшее, что я испытывала в жизни, — следом за рубашкой полетели брюки и ботинки, и Лекса внезапно почувствовала смущение. Кларк уже осталась в одном нижнем белье, но она и не думала останавливаться: ни на секунду не прекращая плескаться и барахтаться в воде, девушка стянула лифчик и подштанники, положенные вместо белья всем военным и, скомкав все это, швырнула вдогонку брюкам и рубашке.

Скулы Лексы едва заметно порозовели.

— Иди сюда! — Кларк вынырнула в очередной раз, но теперь из воды виднелись только ее плечи и голова. Лекса и сама мучительно хотела помыться, но, видимо, стеснялась, и Кларк уловила это. Решив пощадить чувствительность Лексы, она деликатно отвернулась и поплыла к водопаду, поднырнула под него и вынырнула уже за широкой струёй воды, падавшей со скалы. Отсюда ей было видно, как Лекса раздевается на берегу, но вода скрывала подробности, оставляя лишь мутное изображение, постоянно меняющееся и нечёткое, и уловить детали Кларк не могла.

Она изо всех сил старалась не смотреть туда, на берег, однако почему-то не могла оторвать взгляда от Лексы. Видно было, как Торп сняла рубашку, оставшись в одном лифчике, затем села на песок, стянула ботинки, брюки и белье. Из-за водопада Кларк не могла видеть Лексу четко, и она поймала себя на том, что чуть-чуть отклоняется, чтобы заглянуть за пределы струи, но тут же устыдилась своих мыслей и отвернулась. Что за дурацкие желания? Зачем ей подглядывать за Торп? Она сотни раз видела других женщин обнаженными, справляющими естественные нужды, моющимися, да какими угодно, и Лекса такая же, как и все, и нет в ней ничего особенного. Наверное, решила Кларк, ей просто интересно, как непоколебимая и жёсткая капрал Торп выглядит без одежды, ведь почти все люди теряют уверенность, оставшись обнаженными, а Лекса кажется настолько непробиваемой, что крайне забавно будет увидеть ее лишённой этой железобетонной маски.

Она поднырнула под водопад, проплыла немного под водой, а когда почувствовала ногами дно, оттолкнулась и вынырнула на поверхность.

И застыла от изумления.

Лекса стояла на берегу абсолютно обнаженная, смотрела на Кларк сверху вниз, и тени смущения не было на ее лице, наоборот, оно оставалось таким же холодным и спокойным, как и всегда, и, казалось, она вовсе не замечает, что стоит голая перед другим, таким же голым человеком.

Кларк поняла, что пялится, неловко отвернулась, нырнула и поплыла вбок, однако воображение услужливо нарисовало ей только что увиденную Торп, ее острые ключицы, небольшую красивую грудь, стройные бедра с треугольником волос между ними, ее длинные ноги, казавшиеся такими худыми, и Кларк вспыхнула, осознав, что нагота Лексы взволновала ее. Когда она вынырнула, Лекса уже тоже вошла в воду и плавала неподалеку, делая большие, уверенные гребки, и Кларк отплыла от нее подальше, решив, что Лекса наверняка захочет побыть в одиночестве.

Заметив, что Торп двигается к водопаду, Кларк поплыла к берегу, вышла, села на мелководье и, зачерпнув мокрого песка, густо намазала им волосы, избегая касаться раны. Такой способ использовали все солдаты, потому что с мылом часто было плохо, так что и для стирки, и для мытья тела применялось то, что всегда было под рукой — песок. Тщательно промыв волосы, Кларк встала в полный рост и натерла песком тело, поглядывая туда, где плавала Лекса, потом окунулась и только после этого взялась за одежду. Когда вещи показались Кларк достаточно чистыми, она выполоскала их, разложила сушиться на песке и снова залезла в воду. Ощущение физической чистоты было настолько приятным, что ей хотелось плакать. Она снова глубоко нырнула, открывая глаза в воде и глядя на голубоватое дно, потом вынырнула и с наслаждением вдохнула воздух, пахнущий водорослями и резедой.

— Пора вылезать, — вдруг произнес знакомый голос где-то справа от нее, и Кларк от неожиданности вскрикнула.

Лекса подплыла совсем близко и теперь держалась на поверхности, делая небольшие гребки руками и глядя на Кларк. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели, по плечам и груди стекали сверкающие на солнце капельки воды.

И вот тут Кларк первый раз в жизни увидела, как выглядят распущенные волосы Александрии Торп.

Насколько она помнила, Лекса на людях никогда не носила ничего, кроме косы. Даже перед тем, как лечь спать, она заходила за ширму, где стоял таз для умывания, и переплетала волосы, и Кларк всегда было интересно, как же Лекса выглядит без своей аккуратной и скучной прически. Теперь она видела.

Мокрые волосы Лексы, которые она, очевидно, взлохматила рукой, струились крупными волнами по плечам, и лицо ее в обрамлении этих темных кудрей казалось совсем другим — более нежным, мирным и каким-то совсем молодым. На щеках и лбу блестели капельки воды, губы были приоткрыты, и у Кларк перехватило дыхание от ее красоты.

— Кларк, ты слышишь меня? — Лекса шевельнула губами, произнося это, и волшебство улетучилось. Знакомая интонация вернула все на свои места. Это была та же Лекса — властная, невозмутимая и ледяная. Ничего не изменилось.

— Что? А, да… Сейчас.

Кларк ещё раз промыла волосы, отжала их рукой и вышла на берег, с наслаждением ощущая лучи солнца на мокрой коже. Лекса последовала за ней, и Кларк уловила мимолетный взгляд, который Торп бросила на ее обнаженное тело. Это был настолько короткий и безучастный взгляд, что на секунду Кларк даже стало обидно.

Отвернувшись, она побрела к деревьям, росшим вдоль берега, и легла на траву, вытянувшись и глядя в небо, по которому ползли белые кучевые облака. Неподалеку раздавался негромкий плеск воды — вероятно, Лекса стирала вещи на берегу. Но Кларк не стала смотреть на нее. Память и так все время подкидывала ей воспоминания о Лексе с распущенными волосами, с мокрым лицом и капельками, стекающим по острым ключицам и красивым прямым плечам. Кларк немного рисовала в свободное время, и она решила, что, когда окажется в безопасности, то обязательно напишет угольным карандашом лицо Лексы таким, каким она увидела его в этом озере — огромные зелёные глаза, пухлые губы, струящиеся по плечам длинные кудрявые волосы. Такое лицо достойно того, чтобы его запечатлеть.

Кто-то мягко опустился рядом с Кларк, и она повернула голову, открывая глаза. Лекса лежала на траве довольно близко, чуть ли не касаясь Кларк рукой и вытянувшись во весь рост.

Кларк мельком глянула на ее обнаженную грудь и тут же отвернулась, покраснев и зажмурив глаза. Да, Лекса очень красива, но этого следовало ожидать — даже мешковатая форма не могла скрыть ее стройную фигуру. Наверное, это зависть, решила Кларк про себя. Она-то не такая, как Лекса, у нее мягкий живот, не очень длинные ноги, большая грудь, округлые пышные бедра, а Лекса похожа на ожившую картинку из учебника анатомии из раздела «идеальное телосложение», ну, вот поэтому Кларк ей и завидует.

Но, поразмыслив, она решила, что никакой зависти тут нет. В желании смотреть на Лексу было что-то другое, что-то, чего Кларк не понимала. Она глубоко вздохнула, обругав себя, и попыталась сосредоточиться на немцах и своем страхе перед ними, а не на красоте Лексы, и вдруг, сама того не ожидая, провалилась в сон, а когда проснулась, Лекса, уже одетая в полупросохшую форму, будила ее, прося поторопиться.

— Мы потеряли много времени, — сказала она, деликатно отвернувшись, когда Кларк, зевая, принялась натягивать белье и брюки с рубашкой, и Гриффин показалось, что она слышит в голосе Лексы извиняющиеся нотки.

— Прости, я сама не заметила, как меня сморило, — Кларк села и вытряхнула из ботинок песок. — Почему ты меня не разбудила?

Лекса отвела глаза, и Кларк заметила на ее лице тень смущения.

— У тебя, возможно, сотрясение мозга, сон тебе полезен, — кашлянув, сказала Торп, и Кларк поняла, что она лжет. Но зачем ей это нужно?

— Кстати, я должна осмотреть твою рану, - Лекса грациозным движением опустилась на колени рядом с сидящей Кларк. Пальцы ее погрузились в уже высохшие волосы девушки в поисках раны. Несмотря внешнюю грубость, действовала Лекса весьма нежно и деликатно: она осторожными движениями раздвигала пряди волос, а Кларк, вынужденная находиться в непосредственной близости к Лексе, наклонила голову и упёрлась взглядом в вырез рубашки Лексы, изучая гладкую кожу шеи и груди. От Торп пахло озёрной водой и ещё чем-то смутно знакомым, и Кларк тут же вспомнила ласковые объятия в палатке.

— Угу, вижу, — Лекса осторожно коснулась раны, и перед глазами Кларк вспыхнули яркие круги.

— Ай! Больно!

— Терпи, — Лекса ещё несколько секунд осматривала рану, потом наклонилась и подцепила пальцем подбородок Гриффин, приподнимая ее голову. Торп уже снова заплела свою привычную косу, и теперь выглядела самой собой — ничего общего с той юной девушкой, какой она показалась Кларк в озере во время купания.

— Что ты…? — начала смущённо Кларк, но Лекса раздражённо шикнула на нее. Она осторожно оттянула сначала одно нижнее веко, потом второе, проверяя зрачки. Лицо ее было совсем близко, и дыхание касалось губ Кларк. Воспользовавшись моментом, Гриффин посмотрела прямо ей в глаза и увидела, что они потемнели, став ещё более изумрудными.

— Смотри на мой палец, — Лекса подняла вверх длинный указательный палец и принялась водить им то вправо, то влево.

Кларк послушно выполняла все это, но мысли ее крутились вокруг странной реакции, которую ее тело выдавало на близость Лексы. В первый раз, когда они обнимались в палатке, это можно было списать на нервы и неожиданность, но теперь, в ситуации, когда Лекса вела себя строго профессионально, Кларк уже не могла обманывать себя: ей были приятны прикосновения Торп. Осознав это, она почувствовала, как вспыхнули ее щеки.

— Рана немного воспалилась, но сотрясения нет, — Лекса отстранилась, отряхивая руки, и как-то смущённо взглянула на раскрасневшуюся Кларк. — Жить будешь.

Вздохнув, Кларк обхватила колени руками и грустно усмехнулась.

— Долго ли?

— Хорошо, что немцев тут нет, — Лекса уже встала на ноги и теперь, наклонившись, ожесточенно рылась в своем мешке. — Черт…

— Что?

Лекса искоса глянула на Кларк.

— Пока ты спала, я посчитала наши припасы. В общем, у нас есть чуть-чуть сухарей, три банки консервов, сушеные сливы и вода. Если есть понемногу, должно хватить на два-три дня. На.

Она протянула Кларк сухарь.

— Свой я уже съела.

— Спасибо, — Кларк машинально взяла сухарь и, только откусив первый кусочек, почувствовала, насколько голодна. Лекса тем временем сходила к озеру и набрала воды в единственную имевшуюся у них флягу.

— Сейчас около двенадцати, — Торп затянула тесемки на мешке и вскинула его на плечи. — Нам пора идти, я хотела бы дотемна успеть пройти место, где нет леса. Там мы будем как на ладони.

Кларк дожевала свой сухарь и вскочила, поднимая мешок, нести который досталось ей. После купания она чувствовала себя свежей и бодрой, словно заново родилась, и даже страх перед немцами куда-то ушел, оставив лишь лёгкое беспокойство. Она ощущала себя живой и полной сил.

Вскинув на спину мешок, Лекса подошла к ней и указала пальцем на скалу, с которой стекал водопад.

— Нам туда, наверх.


Часть 8


Недавнее купание и принесенное им чувство свежести продлилось недолго. Когда Кларк и Лекса, задыхаясь от напряжения, взобрались на скалу, чтобы преодолеть ее, спустились и опять вошли в лес, густо растущий у подножия, солнце поднялось ещё выше, и с Кларк градом катился пот. Постоянно хотелось пить, но она помнила, что фляга у них всего одна, а жаловаться Лексе на жажду было бы самоубийством.

Чтобы отвлечься от жары, голода и страха перед немцами, Кларк стала размышлять о Лексе. Они провели вместе уже два дня, совершенно одни, наедине друг с другом, но Кларк знала о Торп так же мало, как и тогда, когда они впервые встретились. Глядя на уверенно шагающую впереди Лексу, она попыталась представить ее себе в другой обстановке: не в неизменной, тщательно выглаженной форме, не в белом халате, а, например, в красивом платье, в туфлях на каблуках и с высокой прической. Могло ли такое быть? Где выросла Лекса? Из какой была семьи? Где училась? Кого любила? Была ли она замужем?

Последний вопрос особенно интересовал Кларк. Она не знала, сколько Лексе лет, но предполагала, что, несмотря на суровость и статус врача, она не намного старше нее, однако задавать женщине вопросы о возрасте неприлично, и, получается, все, о чем бы ни хотела спросить Кларк, было неуместно и глупо. Однако провести ещё несколько часов в полной тишине Гриффин не собиралась. В конце концов, Лекса уже и так ненавидит ее, так что одним вопросом меньше, одним больше — какая разница?

— Капрал Торп, — спросила она вполголоса, обращаясь к худой спине Лексы, обтянутой пропотевшей рубашкой. — Вы какого года призыва?

Поначалу Лекса ничего не ответила. Она продолжала шагать, раздвигая рукой кусты, и Кларк уже подумала, что ее вопрос останется без ответа, но потом Лекса слегка повернула голову, показав Кларк свой прямой профиль и маленькое изящное ухо.

— Сорок второго, — бросила она отрывисто и тут же отвернулась, давая понять, что продолжать беседу не намерена.

— А как в Италии оказались?

Кларк прекрасно знала, как Лекса оказалась в Италии, потому что скандальную историю злобной врачихи склоняли на каждом углу в Абруцци, однако ей было интересно, что ответит сама Лекса. Расскажет ли правду или поведет себя как всегда — нагрубит и уйдет от разговора?

Торп вдруг резко повернулась, и не ожидавшая этого Кларк оказалась к ней чуть ли не нос к носу.

Тонкие ноздри Лексы ритмично раздувались, и Кларк знала, что это верный признак бешенства.

— Послушай-ка меня, — процедила Лекса сквозь зубы. — С чего ты взяла, что имеешь право задавать мне вопросы и вообще открывать рот не по делу?

Она явно ожидала, что Кларк опешит, но навыки, привитые совместной работой в больнице и проживанием в казарме, сыграли свою роль. Кларк даже ухом не повела.

— А кто мне запретит? — парировала Гриффин, неотрывно глядя в зелёные глаза Лексы.

Та даже побледнела от удивления и ярости.

— Я. Тебе. Запрещаю. — Выделяя каждое слово, отчеканила Лекса. — Я старше тебя и по возрасту, и по званию, и я хочу, чтобы ты произносила только два слова — «да» и «нет» и только тогда, когда я спрашиваю.

К ее удивлению, Кларк вдруг громко и заливисто расхохоталась. Это был немного нервный смех, но Лекса, глаза которой застилала ярость, не заметила этого.

— Ты серьезно, Лекса? — Кларк повела рукой вокруг себя. — Какие, к черту, звания? Мы до вечера вряд ли доживём, а ты про звания мне говоришь?

Лекса сделала шаг вперёд и сжала оба кулака, и тут Кларк всерьез испугалась, что она может ее ударить.

— Мы на войне, — проговорила Торп, надвигаясь на Кларк и оскаливая белые зубы. — И здесь нужно соблюдать субординацию! Когда мы вернёмся, я подам рапорт о твоём неподобающем поведении по отношению к вышестоящему по званию.

Кларк рассмеялась вновь.

— Ты неподражаема, Лекса! — Она всплеснула руками. — Ты сейчас серьезно? Мы в полной заднице, вокруг немцы, у нас нет еды и оружия, а ты мне твердишь про субординацию?

Лекса молча сверлила ее ненавидящим взглядом. Кларк подумала, что, когда Лекса в ярости, она становится ещё красивее. Это было уж совсем невыносимо.

— Почему ты так ко всем относишься? — продолжала Кларк, игнорируя свирепый вид Торп. Страх за свою жизнь и постоянно выделяющийся в кровь адреналин смели все запреты и ограничения, и Кларк хотела ощутить на себе гнев Лексы. Пусть орет на нее, хочет ударить, обливает грязью — все, что угодно, только не холодность, отчуждение и презрительное молчание, которые рвут сердце хуже любых оскорблений.

— С тех пор, как я тебя знаю, ни один человек не сказал о тебе доброго слова! Ты только злишься и хамишь, и ты самая невыносимая, грубая и жестокая женщина из всех, кого я когда-либо знала! И мне плевать на субординацию и на твои рапорты, можешь засунуть их себе в…

Последние слова, которые Кларк практически прокричала, утонули в траве, потому что Лекса вдруг схватила Кларк и повалила ее на землю, прижав своим телом. Кларк взбрыкнула, пытаясь скинуть с себя Торп, но та зажала ей рот рукой и прошипела на ухо:

— Тише, я слышу голоса.

Окаменев от страха, Кларк тут же затихла, ощущая на себе вес тела Лексы и ее тяжёлое дыхание, касающееся щеки. Мягкая грудь Лексы прижималась к ее спине, и Кларк могла чувствовать, как бешено бьётся сердце Торп.

Они упали очень удачно, в низину за кустом, а голоса, о которых говорила Лекса, раздавались на приличном расстоянии и пока что не приближались. Поначалу Кларк не могла разобрать отдельные слова, но затем, напрягая слух, уловила итальянскую речь. Ее накрыло волной облегчения.

— Скорее всего, крестьяне, — прошептала Лекса почти беззвучно, и Кларк кивнула. Лекса медленно убрала ладонь с ее рта.

— Только не двигайся, — предупредила она, но Кларк и не могла двинуться — теплая тяжесть тела Лексы не давала ей пошевелиться.

Судя по голосам, людей было двое, и один из них явно превосходил по возрасту другого. Когда Лекса убрала руку с губ Кларк, та смогла поднять голову и осторожно выглянула из-за куста.

Это действительно были крестьяне — мужчина и мальчик, одетые как пастухи: в широкие штаны и что-то типа холщовых синих блуз. Старик опирался на длинную палку, а юноша шел рядом, держа в руке кожаный мешок, вероятно, наполненный вином или молоком. Пара двигалась довольно медленно, и было странно видеть их, таких мирных, в военное время, в горах, наполненных опасностью. Словно они с Лексой попали в прошлое, на сто лет назад, когда в этих горах паслись стада коз, а люди, сошедшие с картин Мурильо, не спеша бродили по горам и варили сыр, который был тем вкуснее, чем выше паслись козы.

— Мы покажемся им? — спросила Кларк вполголоса, следя за тем, как мужчина и мальчик медленно идут по тропе, беседуя о чем-то своем.

Лекса покачала головой. Она все ещё лежала на Кларк, ее теплое дыхание касалось щеки и уха и посылало приятные токи по телу Гриффин. Не отдавая себе отчёта в том, что она делает, Кларк чуть повернула голову, и ее щека коснулась щеки Лексы — нежное, едва заметное прикосновение, и, к величайшему удивлению девушки, Лекса не дернулась назад, а вообще ничего не сделала, просто продолжала лежать так, будто ничего не происходило. Щека Лексы была гладкой и прохладной, а тело казалось таким теплым, словно внутри нее горел огонь, и Кларк совсем не было тяжело. Наоборот, ей нравилось ощущать Лексу на себе, нравился ее запах, она была мягкой и упругой одновременно, и Кларк боялась пошевелиться, чтобы не испортить момент.

— Я не знаю… — совершенно нейтральным тоном прошептала Лекса на ухо Кларк. — Вдруг они связаны с немцами? Мы не можем рисковать.

Кларк, не отрываясь, смотрела на мешок в руке юноши. Если там молоко… Она так давно не пила его, не ощущала во рту этот сладковатый сливочный привкус, и, если бы эти пастухи были дружелюбны, они с Лексой могли бы выменять этот мешок на консервы, у них же есть целых три банки! Ей так захотелось молока, что она пошла на хитрость.

— А вдруг они знают, как быстрее дойти до реки? — также шепотом спросила Кларк, ещё немного повернув голову. Теперь их щеки соприкасались гораздо плотнее, и Кларк отчётливо ощущала, что Лекса слегка дрожит.

— А если они укажут нам дорогу прямиком к немцам?

Кларк глубоко вздохнула. Лекса была права. Да и двигались эти двое в противоположную от места назначения сторону, однако тот факт, что тропа, по которой им предстояло идти, была не совсем безлюдна, настораживал. У немцев ведь тоже есть карты пастушьих троп, и они наверняка пользуются ими.

С чувством разочарования проследив за тем, как пастухи скрылись за поворотом, Кларк пошевелилась, и Лекса тут же откатилась в сторону, освобождая ее. Кларк приподнялась, села на корточки и отряхнула грязные колени. Лекса продолжала лежать на земле, задумчиво глядя на тропу и качающиеся ветки кустов.

— О чем думаешь? — поинтересовалась Кларк, садясь на небольшой, заросший мхом камень. Все ее тело слегка покалывало от недавней близости, но она уверила себя, что в этом повинен пережитый только что страх за свою жизнь.

Лекса мельком взглянула на нее.

— Я думаю, что нам стоит пойти вдоль тропы через лес, чтобы снова не нарваться ни на кого.

— Сейчас бы того молока, которое они несли, — мечтательно сказала Кларк, вздыхая.

Лекса ничего не ответила. Она только посмотрела на Кларк очень долгим внимательным взглядом и поднялась на ноги.

— Идем, — бросила она коротко и отрывисто.

После этого они довольно долгое время шли в полном молчании, и Кларк все время вспоминала момент, когда Лекса закрыла ее своим телом. Могло ли быть так, что капрал действительно заботилась о ней? Вдруг за внешней грубостью и отчужденностью скрывались чувства, о которых Кларк не подозревала, считая Лексу отвратительным человеком, полным злобы и непримирения? Но все поступки Лексы, в отличие от ее слов, говорили о том, что она хочет защитить Кларк — те извинения в палатке, банка консервов, поведение Лексы после боя и возле озера, когда она дала Кларк поспать, понимая, что та устала…? Может, следует быть понастойчивей, и эта ледяная каменная стена, которой Лекса огородила себя от всех, рухнет? Но что будет тогда? Лекса не из тех людей, которые, даже открывшись, становятся лёгкими и приятными. Она высокомерная, язвительная, непримиримая, у нее тяжёлое прошлое, которое всегда будет бросать тень на настоящее. Но, твердил внутренний голос Кларк, а как же тот момент нежности в палатке? Как же приоткрытые розовые губы и мягкий шепот «прости меня»? Неужели это игра или притворство? Но зачем Лексе притворяться? Зачем играть?

Размышляя обо всем этом, Кларк напомнила себе и то, как Лекса набросилась на нее после вопроса о ее появлении в Италии, и то, как она стояла перед ней, сжимая кулаки, словно хотела ударить. Казалось, та Лекса, которая обнимала ее в палатке, и та, которая чуть не загрызла ее утром — два разных человека, и никогда нельзя предугадать, какой из них появится в следующий момент.

Лекса, идущая впереди, вдруг остановилась и повернулась на 180 градусов.

— Мы замедлились, — резко сказала она, исподлобья глянув на Гриффин. — Тебе нужен привал?

Кларк и вправду устала, ее ноги были все в мозолях, и она ощущала, что теряет силы с каждым новым шагом, однако презрительный вид Лексы не оставлял ей выбора.

— Ещё чего, — сказала она и прошла вперёд, слегка задев Лексу плечом. Она была уставшей, злой, голодной, и чувствовала, что готова сорваться в любой момент, и ей нужно было идти так, чтобы не видеть Лексу вообще. Пусть сверлит взглядом ее спину и идёт сзади, все лучше, чем пялиться на ее красиво покачивающиеся бедра и одновременно злиться на невыносимый, полный злости и грубости характер.

Но не тут-то было. Лекса в два шага догнала ее и схватила за руку.

— Не веди себя, как ребенок, Кларк, — сказала она, разворачивая девушку к себе. — Мы тут не в бирюльки играем. Ты устала и хромаешь, давай сделаем привал.

Кларк вырвала свою руку из цепких пальцев Торп.

— Тебе надо, ты и делай, — сказала она и решительно зашагала вперёд, стараясь не хромать.

Сначала она слышала только звук своих собственных шагов, но спустя некоторое время Лекса двинулась за ней, а потом лес кончился, и Кларк увидела впереди красивое плоскогорье с почти голыми каменистыми склонами. То тут, то там росли высокие деревья и мелкие кустарники, но реки теперь не было видно. Приложив руку ко лбу, Кларк оглядела местность. Деревенька, которую они видели с горы, располагалась немного правее, так что они явно отклонились от маршрута. Лекса, подошедшая сбоку, положила мешок на землю и села рядом с ним. Кларк, не поворачивая головы, покосилась на нее.

Лекса сняла ботинок, размотала обмотку и принялась обеими руками разминать правую ступню. Кларк заметила, что Торп морщится от боли.

— Что с твоей ногой? — спросила она, кладя свой мешок рядом с мешком Лексы и останавливаясь перед ней.

Лекса подняла вверх ясные, абсолютно ледяные глаза. Видно было, что она мысленно борется с собой, стараясь не ответить что-нибудь резкое. Кларк уже научилась угадывать это по лёгкому, почти незаметному подрагиванию ее губ.

— У меня артроз на одном из пальцев этой ноги, — ответила Лекса глухо, опуская голову. — Когда долго иду, ногу начинает сводить.

— Я не знала, — немного растерянно сказала Кларк и получила в ответ ещё один быстрый, полный холода взгляд.

— С чего бы тебе знать, — Лекса пожала плечами, продолжая разминать ногу. Ее длинные пальцы двигались равномерно, и она уже не морщилась, а лишь слегка хмурила темные брови.

Кларк не нашлась, что ответить. Она мельком глянула на стоящее неподалеку высокое дерево с пышной кроной и, наклонившись, подхватила оба мешка — свой и Лексы.

— Пойдем туда, — кивнула она в сторону дерева. — Там тень, и мы сможем отдохнуть.

Не дожидаясь ответа, Кларк понесла мешки к дереву, бросила их рядом с корнями, выпирающими из земли, и села, с наслаждением ощущая, как ноющие мышцы отзываются приятной болью.

Лекса последовала за ней, ботинок она надевать не стала и шла, смешно припадая на правую ногу. Кларк заметила, что ее лицо и шея блестят от пота, но почему-то это делало Лексу ещё привлекательнее.

Дойдя до Кларк, Торп бросила правый ботинок рядом с ней и с лёгким стоном опустилась на землю.

— Мы будем заходить в деревню? — спросила Кларк, снимая свои ботинки и осматривая кровоточащую мозоль на левой пятке. Несмотря на опыт долгих переходов, она так и не смогла избавиться от мозолей — каждый раз, когда им приходилось куда-то идти с отрядом, Кларк стирала ноги до кровавых пузырей.

Она заметила, что Лекса внимательно смотрит на ее ногу.

— Я думаю, мы можем пройти рядом и попытаться узнать, есть ли там немцы. Если нет, то я бы не отказалась от ночлега под крышей.

Кларк бы и сама не отказалась. Палатки у них не было, а ночи в горах выдавались порой очень холодными. Если крестьяне будут к ним благосклонны, то вполне могут впустить в какой-нибудь амбар или сарай для ночёвки.

— У тебя кровь, — спокойно сказала Лекса, кивая на ногу Кларк. — Это поэтому ты хромала?

А какое твое дело, захотелось спросить Кларк, но она сдержалась.

— Да, — ответила она коротко и, сорвав пучок травы, принялась стирать кровь с пятки.

Сидящая рядом Лекса медленно сняла и второй ботинок и, сунув ноги в траву, пошевелила ступнями. Кларк безуспешно пыталась остановить кровь, прикладывая к пятке все новые пучки, но трава была сухой, жухлой и скользила между пальцами.

— Подожди, — сказала вдруг Лекса, вскочила на ноги, и, осторожно ступая по траве, исчезла в зарослях, росших вокруг дерева.

— Куда ты? — начала было Кларк, но спина Лексы уже скрылась за кустами, и девушка лишь покачала головой, а затем расслабилась, оперлась затылком о шершавый ствол и закрыла глаза. Пахло приятно — землёй, травами, горными цветами, и, казалось, нет никакой войны, просто молодая девушка села отдохнуть под стволом дерева и слегка задремала, а вокруг нее поют птицы и шелестят кусты. Тело наливалось приятной усталостью, и Кларк почувствовала, что сейчас уснет.

Вдруг кусты едва слышно задвигались, и Кларк тут же открыла глаза. Лекса появилась из зарослей так же внезапно, как и скрылась, и… это было невозможно, но она улыбалась!

Кларк не поверила своим глазам. В ладонях Лекса держала что-то темное и круглое, а лицо ее озаряла улыбка — нет, не широкая, просто небольшое растягивание губ, но это была улыбка, настоящая улыбка, и глаза ее возбуждённо блестели, и у Кларк при виде этого вдруг перехватило дыхание.

— Смотри, — Лекса опустилась на колени перед Кларк и протянула ей то, что несла в ладонях.

Это оказалось небольшое, свитое из каких-то палочек и прутиков гнездо, а в нем лежало с десяток почти круглых, пестроватых яиц, явно принадлежащих какой-то горной птице.

У Кларк даже глаза полезли на лоб.

— Господи боже, Лекса, — она протянула руку и осторожно взяла одно из яиц. — Где ты это нашла?

Лекса, уже не улыбаясь, движением подбородка указала себе за спину.

— Там, под камнем. Жаль, птицы не было, я бы не отказалась от жареного мяса.

— Чье это гнездо? — Кларк вертела яйцо в пальцах, пытаясь посмотреть сквозь него на солнце.

Лекса пожала плечами и положила гнездо рядом с собой на землю.

— Понятия не имею, я в птицах не разбираюсь.

Она взяла одно из яиц, затем сняла с пояса перочинный нож и, орудуя кончиком, осторожно продырявила скорлупу, держа яйцо вертикально, чтобы не пролить его содержимое. Затем почему-то посмотрела на Кларк, не сводящую с нее широко открытых, потрясенных глаз.

Слегка поколебавшись, Лекса протянула ей яйцо.

— Давай. Ты первая.

С жадностью, которой она в себе не ожидала, Кларк взяла яйцо, запрокинула голову и вылила его содержимое себе в рот. Она никогда в жизни не ела сырых яиц, но сейчас ей почему-то показалось, что она не пробовала ничего вкуснее.

Лекса все с той же улыбкой, освещающей глаза, но не касающейся губ, смотрела на нее, затем проковыряла второе яйцо и выпила его, изящным движением запрокинув голову назад. Кларк увидела, как волна прокатилась по ее горлу.

— Ну как? — спросила она, улыбаясь.

Лекса замотала головой, показывая, что вкусно, и, прикрыв глаза, кивнула.

— Божественно!

Кларк весело рассмеялась, и после этого они молча уничтожили все оставшиеся восемь яиц, а уже потом, вытирая рот тыльной стороной руки, Кларк сказала:

— Спасибо!

Лекса медленно кивнула, глядя на разбросанную вокруг них скорлупу.

— Надеюсь, эта птичка нас простит, — вдруг сказала она как-то смущённо. — Но нам это было нужнее.

Кларк кивнула. Конечно, наесться пятью крохотными яйцами было невозможно, но она хотя бы не чувствовала больше голодных резей в пустом желудке.

— Яичницу бы из них сделать, сто лет не ела…

К ее удивлению, Лекса усмехнулась.

— А лучше — стейк, — сказала она вполне миролюбиво, и Кларк тут же навострила уши. Это был чуть ли не первый случай, когда Лекса поведала что-то о себе, что-то личное, за что можно было зацепиться.

— Любишь стейки? — поинтересовалась Кларк, натягивая ботинок на правую, здоровую ногу.

— Люблю, — Лекса остановила руку Кларк, когда та собралась натянуть второй ботинок. — Вот, возьми.

Она достала из кармана пригоршню каких-то листьев.

— Не бог весть что, но примотай покрепче на мозоль, это поможет. По крайней мере, остановит кровь.

— Спасибо, — пробормотала Кларк, забирая пригоршню листьев с руки Лексы, и подняла на нее глаза.

Но Лекса уже отвернулась и с каким-то ожесточением рылась в своем мешке. Ее смуглые щеки слегка порозовели от смущения, но, возможно, Кларк это только показалось.


Часть 9


К моменту, когда солнце уже клонилось к закату, Кларк и Лекса перешли плоскогорье и вплотную подобрались к деревушке, которая виднелась в низинке, окружённой поросшими лесом холмами.

Лекса знала, что идти в деревню опасно, но Кларк, бредущая рядом, выглядела такой уставшей и несчастной, что Торп после долгой внутренней борьбы с собой сдалась и решила все же заглянуть в селение, которое выглядело вполне мирно: ни ям от бомбежек, ни разрушенных крыш, ни следов войны, уже привычных для тех, кто служил в горах Италии.

— Видишь, вон там кустарник? — спросила она у Кларк, остановившись и указывая рукой на окраины деревеньки. Гриффин, словно по инерции прошедшая ещё несколько шагов, молча взглянула на нее, а потом медленно повернулась в ту сторону, куда показывала Лекса.

— Вижу.

Лекса, сжав зубы, посмотрела на ее побледневшее, осунувшееся лицо.

— Тебе нехорошо?

Кларк, поморщившись, коснулась рукой головы.

— Не знаю, болит.

Лекса обеспокоенно сдвинула брови и подошла к ней на расстояние вытянутой руки.

— Болит?

Она осторожно коснулась обеими руками щек девушки, приподнимая ее голову и заглядывая в глаза.

— Может, все же сотрясение?

Кларк измученно покачала головой.

— Не знаю. Просто болит. Наверное, солнце напекло…

Лекса медленно наклонила ее голову вниз, осматривая рану.

— Все тут в порядке, рана затягивается. Ты сможешь дойти до деревни?

Все ещё морщась от боли, Кларк отстранилась, убирая руки Лексы от своей головы.

— Смогу, — она нервно осмотрелась по сторонам, а затем, усмехнувшись, глянула на хмурое лицо Лексы.

— Ты, наверное, проклинаешь судьбу, которая подкинула тебе такого гнилого напарничка…

— Не говори глупостей, — Лекса, прищурившись, потерла подбородок. — Ты не виновата, что тебя камнем по голове ударило.

Несмотря на то, что она сказала это сухо, даже отстраненно, Кларк ощутила нечто вроде благодарности. После того, как они нашли птичье гнездо, а потом ещё разделили на двоих банку консервов, между ними воцарилось хрупкое перемирие, и атмосфера заметно потеплела. Лекса больше не выглядела отчужденной, и, даже несмотря на то, что она опять молчала, Кларк постоянно ощущала странное, будоражащее тепло, каким-то непостижимым образом связанное с идущей рядом Торп.

— Так вот, кустарник, — продолжала Лекса. — Ты спрячешься там, а я произведу разведку. Если в деревне чисто, то попытаемся найти дом или сарай, где можно переночевать. А утром нам останется только перейти реку.

— Я могу пойти с тобой, — попыталась возразить Кларк, но Лекса подняла вверх руку, останавливая ее.

— Это не обсуждается. Если я нарвусь на немцев, ты сможешь уйти. Услышишь выстрелы или крики, беги вон туда.

Она показала на холмы слева от деревни.

— За ними река, там тебе будет легко найти Беллами Блейка и его отряд. Вот, возьми мой нож.

Она отцепила от пояса чехол и, зачем-то подержав его несколько секунд в руке, протянула Кларк, которая умоляюще смотрела на нее. Девушка молча взяла нож.

— Все, пошли, — Лекса поудобнее перехватила мешок, и они двинулись к деревне.

Как издали, так и вблизи селение с виду было не тронуто немцами — те же домики из песчаника и красные крыши, что и везде в маленьких городках Италии, разбросанных по всей стране. Кларк насмотрелась на них во время службы в Абруцци. Деревенька притулилась на склоне холма, и дома располагались на небольших террасах, перемежаясь с возделанными участками земли, на которых что-то выращивали. Ещё по пути к деревне Лекса приметила для себя крайний дом, к которому можно было подойти с юга, и, когда они с Кларк добрались до кустарника, густо покрывшего склон, бросила на землю мешок и села, чтобы отдышаться.

Кларк опустилась рядом с ней и полулегла, оперевшись локтем на мешок. Она заметила, что Лекса все время избегает ее взгляда, и упорно пыталась понять, почему. Ее взгляд скользил по отрешенному лицу Торп, сосредоточенно изучавшей землю, и Лекса, словно чувствуя это, сжала челюсти, но не повернулась, продолжала смотреть куда-то вниз, на носки своих потёртых ботинок.

— Нам нужно дождаться сумерек, — сказала она спустя несколько минут, глядя в сторону. — Можешь немного поспать.

— Я не хочу спать, — ответила Кларк глухо.

Лекса повернулась к ней.

— Если поспишь, голова пройдет.

— Не хочу, — упрямо ответила Кларк, закидывая руки за голову.

Лекса со вздохом отвернулась. Так они просидели минут пятнадцать, каждая глядя в свою сторону, а потом Кларк не выдержала.

— Как ты думаешь, кто-то из отряда Монти выжил? — спросила она тихо. Лекса помолчала несколько секунд, потом сунула в рот травинку и повернулась к ней.

— Я бы на это не рассчитывала, — ответила она жёстко.

— Ты всегда такая оптимистка? — с внезапной злостью спросила Кларк.

Лекса смерила ее взглядом от макушки до носков ботинок.

— Я же самая… как ты там сказала? Невыносимая, грубая и жестокая женщина из всех, кого ты знала?

Кларк едва заметно покраснела и смочила языком внезапно пересохшие губы.

— Я не это имела в виду… — пробормотала она, и Лекса презрительно усмехнулась.

— Ну да, конечно. Не это.

— Просто ты так ведёшь себя, что…

— Я знаю, — Лекса пожала плечами. — Но такая уж я.

— Не всегда, — возразила Кларк и тут же осеклась, потому что поняла, как именно это прозвучало. Перед обеими вдруг встал тот вечер в палатке, объятия, нежный шепот Лексы, и Кларк с изумлением увидела, что кончики ушей Торп порозовели.

— Всегда, — спустя секунду отозвалась Лекса, отворачиваясь, и это была настолько неприкрытая ложь, что Кларк невольно усмехнулась.

— Можно я задам вопрос? — она пристроила голову на мешке так, чтобы видеть Лексу, сидящую рядом, ее профиль, закинутую на плечо косу, загорелые предплечья, упирающиеся в колени. Ветерок шевелил кудрявые прядки возле висков, и волосы Лексы на свету казались светло-каштановыми.

— Это зависит от вопроса, — Лекса отбросила в сторону изжеванную травинку. Она по-прежнему не смотрела на Кларк, словно ей было стыдно.

— Сколько тебе лет?

Лекса медленно повернула голову и посмотрела на нее. В глазах ее вспыхнули смешинки, но лицо оставалось невозмутимым.

— А почему ты спрашиваешь?

Кларк пожала плечами. В голове у нее пульсировала боль, но уже не такая сильная, и она чувствовала, что может заснуть в любую минуту.

— Интересно. В Абруцци все сплетничали о тебе, гадали, кто ты и откуда и сколько тебе лет. Никто не знал, а Монти молчал, как партизан. Никому не сказал ни слова.

Лекса усмехнулась.

— Гадали, значит. Неужели я так старо выгляжу?

Кларк покачала головой и поморщилась от внезапно нахлынувшей боли.

— Нет, ты скорее выглядишь, как человек без возраста. Ну, то есть… Я не то хотела сказать. Ты выглядишь, как тот, кому мало лет, но он очень многое пережил, и теперь его возраст трудно определить. Понимаешь?

— Сомнительный комплимент, — Лекса обхватила колени руками. — Мне двадцать девять.

— Правда? — оживилась Кларк и даже слегка приподняла голову с мешка. — Я так и знала, что ты не намного старше меня! Мне двадцать шесть.

Лекса глянула на нее.

— Я думала, меньше, — улыбнувшись уголком рта, сказала она. Кларк оскорбленно фыркнула.

— На войне сложно выглядеть молодо и красиво, — обиженным тоном ответила она. — Ты не видела, какой я была после Салерно. По мне вши ползали, а одежду можно было ставить в угол. Когда я попала в Абруцци, я уже отмылась и была нормальной.

Лекса смотрела в другую сторону, но плечи ее едва заметно вздрагивали, и Кларк поняла, что она то ли улыбается, то ли смеётся, и ей смертельно захотелось узнать, как выглядит настоящая улыбка Лексы — искренняя и широкая, но, когда Лекса повернулась обратно, она уже не улыбалась, только отголоски смеха плясали в ее ясных глазах.

— Вчера ты спросила, как я оказалась в Италии, — сказала она немного погодя уже серьезно, и желваки заходили на ее впалых щеках.

— Нет, — перебила Кларк, вскидываясь. — Ты права, это не мое дело. Я не должна была…

Лекса внимательно посмотрела на нее.

— Но я хочу, чтобы ты знала. Ты наверняка слышала, что я оскорбила кого-то из начальства, и они отправили меня подальше.

— Ну да, — смущённо пробормотала Кларк. — Что-то типа того…

— Это официальная версия, — Лекса потерла лоб рукой так, словно он болел. — Я хотела, чтобы меня отправили подальше. Я не могла больше оставаться в Англии, но они упорно заставляли меня работать именно там, и в сорок втором году я стала делать все, чтобы меня услали в самые отдаленные и опасные точки.

— Но почему? Что случилось?

Лекса глубоко вздохнула.

— Это как-нибудь в другой раз, Кларк, — ответила она. — Не сейчас. В общем, сама судьба помогла мне оказаться сначала в Африке, потом, после высадки, во Франции. Там и случилось то, что случилось…

Произнеся это, Лекса довольно долго молчала, глядя на Кларк. На ее худой щеке дёргался мускул, но глаза оставались спокойными.

— Я случайно спасла немца, — сказала она, посмотрев в сторону. — Я лечила прямо на поле боя, в палатке, и медсестра приволокла двоих. Оба жутко израненные, в крови, черные от грязи. Она тащила их чуть не целую милю, сначала одного, потом другого. Ну, я смотрю — а один из них в немецкой форме. Я спросила ее, почему она тащила его, а она сказала, что сначала не заметила, а потом…

Лекса вздохнула.

— Потом не смогла бросить. Оба были при смерти, истекали кровью. Медсестра плакала и говорила, что проклинала себя, но все равно почему-то упорно спасала обоих…

— И что ты сделала? — Приподнявшись, Кларк впилась глазами в спокойное лицо Лексы.

— Вылечила, — Лекса равнодушно пожала плечами. — Я врач, мне все равно, немец человек или нет. Он нуждался в помощи, а я могла эту помощь оказать.

Кларк ошеломленно покачала головой.

— А что было потом с этим немцем?

— Я точно не знаю. Наверное, взяли в плен. Командир вызвал меня и долго ругал, а я сказала, что, если бы это повторилось, я сделала бы это снова. Что я не могу бросить истекающего кровью человека подыхать у своих ног. Они отправили меня обратно в Англию и долго решали, как быть. Вот и решили, и теперь я здесь, в Италии. Может, они надеялись, что я здесь умру, не знаю…

Воцарилась тишина, прерываемая только свистом какой-то птички в зарослях. Кларк долго смотрела в небо, лёжа на мешке, а потом сказала, вздыхая:

— А я однажды… Это было во время высадки в Салерно. Мы тогда целый день не могли соединиться с британцами, увязли в боях, в общем, было около семи-восьми атак, я уже не помню. Я выносила раненых с поля, устала ужасно, почти ничего не соображала. Было поздно, смеркалось, я подползла к раненому, а у него рука перебита. Почти оторвана. На ниточке болтается. А он лежит весь в крови, в бреду, бормочет. Я стала искать ножницы — а их нет, я, наверное, обронила, пока ползла. Там же грязь, ямы, вот ножницы и выпали от тряски. Ну, пришлось эту всю мякоть зубами перегрызать.

Кларк помолчала, глядя куда-то вверх.

— И вот я грызу его руку, а он еще, — с горьким смехом продолжала она, делая в воздухе неопределенный жест. — Он мне говорит: «Поторопись, сестра, мне за патронами нужно в окоп». Понятно, бредил. Так все и повторял это, пока я его не доволокла до врача. А потом рухнула прямо рядом с палаткой и уснула мертвым сном. Не помню даже, как меня в окоп перенесли.

Лекса искоса взглянула на нее.

— Ты хорошая медсестра, Кларк, — сказала она медленно. — Я никогда не говорила тебе этого, но ты лучшая медсестра, с которой я когда-либо работала.

— А как же отброс медицины с мозгами меньше, чем у моллюска? — улыбнулась Кларк, стараясь игнорировать тепло, разливающееся у нее в груди.

Лекса махнула рукой.

— Это я так учу младший медперсонал быть расторопней.

Глядя на нее, такую расслабленную, несмотря на опасность ситуации, такую открытую, впервые за долгое время, Кларк незаметно для себя задремала, а когда проснулась, солнце уже почти закатилось. Все вокруг стало оранжевым и красным, лёгкий ветерок стих. Лекса все также сидела рядом, и, увидев, что Кларк открыла глаза, сказала, убирая со лба выбившуюся из прически прядь:

— Мне пора, Кларк. Пока я доберусь до окраины, солнце сядет.

И, помолчав, добавила:

— Жди здесь.

— Хорошо, — растерянно отозвалась Кларк, ещё не совсем проснувшаяся, приподнимаясь с земли, и Лекса уловила в ее голосе нотки отчаяния.

Она встала на ноги и глянула на девушку сверху вниз.

В свете заходящего солнца было видно, что в голубых глазах Кларк стояли слезы, но она молчала, неотрывно глядя на Лексу, и это был взгляд, в котором читалось все. Мгновение, казалось, затянулось навечно, и Лекса ощутила, что ещё немного, и она опустится рядом с Кларк на колени, обнимет ее и забудет про все — про немцев, опасность, про военный долг и долг медика, про все на свете, лишь бы никогда не отпускать Кларк из своих объятий, укрыть ее от бед и опасностей и защищать до последнего вздоха.

— Лекса… — произнесла Кларк едва слышно и сделала движение, чтобы встать.

— Мне пора, — резко ответила Торп, отвернулась и, пригнувшись, исчезла в зарослях. Через секунду воцарилась полная тишина.

+1

5

Часть 10


Теперь, когда Кларк осталась одна в кустах, следя за стремительно убывающим светом солнца и уже начиная мёрзнуть в тонкой, пропотевшей за день рубашке, она вдруг почувствовала, что тяготы этого дня навалились на нее все разом. Головная боль, отступившая было после сна и разговора с Лексой, снова вернулась, в висках словно стучали молоточки, болели ноги, а все тело бил мелкий противный озноб.

Кларк достала из мешка тонкое одеяло и завернулась в него, а второе одеяло подложила под себя, и, обхватив руками колени, погрузилась в мучительные размышления о Лексе. Ей казалось безумно странным, что она, сидя здесь в ожидании женщины, которая ещё совсем недавно была чуть ли не самым злейшим ее врагом, больше боится не за свою жизнь, а за жизнь этой самой женщины, и вовсе не потому, что Кларк, оставшись без ее поддержки, скорее всего погибнет. Ей было страшно за саму Лексу, за весь тот сложный, богатый, мучительный мир, который скрывался в душе Торп, за то, что, если ее убьют, он сгинет безвозвратно, а вместе с ним сгинет и то хрупкое, странное, прекрасное, что зародилось между ними во время скитаний по горам. Всего двое суток отделяли Кларк Гриффин, медсестру армии США, двадцати шести лет, веселую, легкомысленную девчонку из Калифорнии, смотревшую на Лексу как на раздражитель, на источник проблем и неприятностей, от нынешней Кларк, замёрзшей, голодной и усталой, сидящей в кустах на окраине затерянной в горах итальянской деревушки и думающей, что она отдала бы все на свете, лишь бы Лекса вернулась. Всего двое суток отделяли ту, прежнюю Кларк, от Кларк, которая полчаса назад была готова броситься в объятия этой самой Лексы и признаться ей в том, чего она никогда в себе не подозревала, да и вообще не знала, что способна на подобные чувства.

Кларк ощутила, что краснеет. Нет, не грязные мысли по отношению к Лексе заставили ее смутиться, а то мощное, невероятно глубокое чувство, которое заставляло руки дрожать, когда Лекса была рядом. Ей хотелось узнать о капрале Торп все. Все! О чем она размышляет, когда остается одна, каким видит мир, чего хочет, что ее мучает и что радует, какую музыку она любит и почему, и — главное — что она думает о ней, Кларк…

Она вспомнила слова Лексы о лучшей медсестре, с которой та когда-либо работала, и невольно улыбнулась. Слышала бы это Рейвен!

Но Рейвен, наверное, мертва, и она никогда уже ничего не услышит. Кларк сморгнула набежавшие слезы. Она знала Рейвен не очень долго, однако успела привязаться к ней с той невероятной быстротой, с которой привязывались друг к другу люди на войне, когда в любой момент самая тесная дружба могла оборваться свистом снаряда или грохотом взорвавшейся бомбы. Они с Рей сразу нашли общий язык, в отличие от нее и Найлы, третьей медсестры, которая казалась Кларк слишком пресной и скучной. Найла была скромной, послушной, всегда выполняла все указания от и до, никогда не спорила с начальством, а Рейвен… Рейвен была такой же разбитной, веселой, всегда готовой к шутке, ветреной и улыбчивой, как и сама Кларк. Сколько нарядов и ночных дежурств они получили от Лексы во время совместной работы: за громкий хохот, за курение под стеной госпиталя, за дерзости, за то, что они общались с ранеными «не сугубо профессионально» (формулировка Торп), за перепутанные лекарства и за то, как выражалась Рейвен, что «мы с тобой, Гриф, не злобные старые девы, которые ненавидят весь мир».

Но теперь Кларк знала, что Лекса не ненавидит весь мир. Теперь она знала, что Лекса не озлобленная старая дева, которая причиняет другим боль ради того, чтобы причинить ее. Теперь она знала, как Лекса выглядит, когда ее волосы распущены, а глаза блестят от радости, и губы улыбаются едва заметной улыбкой. Помня все это, сложно было представить, что ещё каких-то пару месяцев назад Лекса пугала и отвращала ее, и, если теперь им удастся выбраться из этой передряги, то Кларк знала — она никогда уже не сможет смотреть на Лексу теми, прежними глазами.

Темнота окутала Кларк, как большое одеяло, и в кустах стало совсем неуютно. Вокруг стояла мертвая, почти глухая тишина. По счастью, спустя десять минут выглянула луна, а вскоре ветер разогнал тучи, бродившие по небу, и теперь Кларк отчётливо видела полянку, на которой сидела, серебристые ветви кустов, темные корни, траву, и это придало ей уверенности. Она вообще ненавидела ждать, а сидеть тут, одной, пугаясь каждого шороха, было вдвойне ужасно, потому что на кону стояла ее собственная жизнь. Если Лекса не вернётся…

Кларк попыталась успокоить бешено бьющееся сердце. Лекса обязательно вернётся, убеждала себя девушка, она умная и ловкая, у нее большой военный опыт, она гибкая, миниатюрная и быстрая, и, если что, успеет убраться оттуда и вернуться к ней. И чем больше Кларк убеждала себя в этом, тем страшнее и тоскливее ей становилось.

Вдруг ей почудилось, что рядом, на расстоянии десяти шагов, хрустнула ветка. Скинув одеяло, Кларк дрожащими руками вынула перочинный нож из чехла, открыла его и, сжав рукоятку, поднялась на ноги, повернувшись туда, откуда слышался шорох.

Бежать было поздно, да и некуда — побежав, Кларк наделала бы кучу шума, а потому она стояла, направив нож на темные кусты, по которым кто-то явно пробирался в ее сторону. Сердце Кларк замерло.

Раздался гораздо более отчётливый треск веток, и на полянку вышла… коза.

Кларк, онемев от удивления, смотрела на нее. Маленькая белая козочка с небольшими рогами пробежала немного вперёд, затем остановилась перед девушкой, явно испугавшись и, сделав несколько шагов назад, едва слышно заблеяла.

Кларк опустила нож и выпрямилась. По ее лицу струился пот, сердце медленно успокаивалось, и тут вдруг кусты там, откуда вышла коза, зашелестели вновь, и следом за ней из зарослей вышел мальчик с фонарем в одной и палкой в другой руке.

В первые несколько секунд оба они — Кларк и мальчик — оторопели. Затем Кларк сообразила, что все ещё держит нож в руке, и увидела испуг на лице ребенка. Он попятился назад, и, испугавшись, как бы мальчик не поднял крик, Кларк поспешно спрятала нож за спину, а вторую руку подняла в воздух ладонью вверх, показывая, что все в порядке.

Пробыв в Италии достаточно долгое время, она не удосужилась как следует выучить язык, но кое-что знала, и теперь судорожно подбирала подходящие по смыслу итальянские слова, но смогла выдавить только:

— Buonasera… (итал., добрый вечер)

Мальчик, все с тем же недоверием смотревший на нее, слегка отступил назад, поднимая фонарь выше, чтобы осветить Кларк. Коза, за которой, видимо, он и пришел сюда, так и стояла между ними, не двигаясь и лишь изредка издавая короткое жалобное блеяние. Приглядевшись, Кларк увидела, что мальчику лет десять-одиннадцать, одет он был, как типичный крестьянин, и лицо его показалось ей таким же, как у всех обычных итальянских мальчишек: смуглое, обрамленное черными густыми волосами, испачканное грязью и ягодным соком.

— Non farò… del male (итал. я тебе не причиню вреда), — попыталась Кларк снова, с трудом вспомнив нужные слова. Мальчик ещё немного помолчал, хмурясь, а затем разразился длинной фразой, но так быстро произносил слова, что Кларк уловила только повторяемое неоднократно «partigiano» (итал. партизан).

— No! — запротестовала она, мотая головой. — No partigiano! Americano! (итал. не партизан, американка).

Она указала на нашивки на рубашке и повторила несколько раз «americano».

Мальчик посмотрел на нее с недоверием и опять стал что-то быстро говорить, указывая себе за спину, туда, где была деревня. Кларк похолодела. Может, он предостерегал ее, говоря, что там, в деревне, немцы? Как, черт возьми, будет «немцы» по-итальянски?

Она подошла поближе к мальчику, прерывая его речь взмахом руки.

— Ci sono… — Она указала в сторону деревни. — Fascisti? Villaggio? (итал. там, в деревне, фашисты?)

Мальчик решительно замотал головой, потом опять заговорил, все время указывая назад, но Кларк не понимала его, и он, укоризненно покачав головой, умолк и стал медленно и деловито обвязывать принесенную им верёвку к шее козы, затем поднял поставленный на землю фонарь и снова что-то сказал, показывая в сторону деревни. Кларк развела руками, показывая, что не понимает, и тогда он махнул рукой, повернулся и, волоча за собой упиравшуюся козу, исчез в кустах.

И тут Кларк охватила паника. А вдруг этот мальчик сейчас придет домой со своей козой и скажет родным, что видел в зарослях американскую девушку в военной форме? А взрослые, естественно, возьмут оружие и пойдут ее искать, и что будет тогда?

Она судорожно схватила брошенное ей одеяло и запихала его в мешок. Что же делать? Сколько у нее есть времени? Если она уйдет, то Лекса, вернувшись, может натолкнуться на тех, кто будет искать ее, Кларк, и кто знает, чем это кончится?

Кларк бессильно опустилась на землю рядом с мешками. Руки ее дрожали. Что же теперь делать? Может быть, пойти в ту сторону, куда ушла Лекса, и попытаться найти ее? Но тогда они с Лексой могут разминуться, если она вернётся за Кларк! Ситуация казалась тупиковой. Подумав ещё несколько минут, Кларк решительно подхватила оба мешка и углубилась в кусты в том направлении, куда ушла Лекса. Заросли тут же обступили ее со всех сторон, и она уже не была уверена, что вообще идёт к деревне, потому что кусты становились все выше, ветки хлестали девушку по лицу, и, если бы не луна, то Кларк передвигалась бы в кромешной тьме. Потом, когда заросли поредели, она увидела едва заметные огни впереди, и это придало ей уверенности. Двигаясь на свет, она отодвинула очередной куст, рванулась вперёд и… оказалась лицом к лицу с Лексой, направившей на нее винтовку.

В первую секунду Кларк настолько удивилась, что застыла на месте, как каменное изваяние. Лекса выглядела абсолютно целой, только волосы ее были растрепаны, а рукав рубашки порван, видимо, веткой кустарника.

— Кларк? — удивленно спросила Лекса, убирая винтовку за спину, и тут Кларк не выдержала, сделала шаг вперёд и бросилась ей на шею.

— О Господи, — бормотала она, стискивая шею Лексы и дрожа всем телом. — Я думала, что никогда больше тебя не увижу.

Лекса, видимо, удивлённая таким горячим приемом, сначала стояла молча, а потом Кларк почувствовала, как она медленно поднимает руки и обхватывает ее, прижимая к себе все крепче и крепче. Так чудесно было ощущать ее рядом, живую и здоровую, что Кларк только спустя пару минут осознала, что слишком сильно стискивает Лексу и, должно быть, делает ей больно. Отстранившись, Кларк сквозь слезы радости смущённо посмотрела на Лексу, которая, в свою очередь, все ещё сжимая ее плечи, пробежалась взглядом по всему телу Кларк, будто ища следы ран или повреждений.

— Ты цела? — спросила Лекса тихо и коснулась лица Кларк нежным, едва заметным прикосновением. — У тебя кровь на щеке.

Кларк кивнула, утирая слезы.

— Веткой хлестнуло.

— Почему ты здесь? Почему не дождалась меня? — убирая руку, строго спросила Лекса. — Если бы ты не ломилась сквозь кусты, как бешеный медведь, я бы могла пройти мимо!

Кларк кивнула куда-то себе за спину.

— Мальчик… с козой… Я видела деревенского мальчика, и он тоже видел меня, и я подумала, что он может привести кого-то на это место, где я прячусь, и не знала, что делать. Я пошла сюда в надежде, что встречу тебя и предупрежу.

Лекса нахмурилась.

— Мальчик? Он говорил с тобой?

Кларк кивнула.

— По-моему, он принял меня за партизана, но я сказала, что американка. Тогда он стал что-то говорить и показывать на деревню. Я спросила, есть ли там немцы, он вроде бы помотал головой, но я не очень поняла. Он так быстро произносил слова, а ты же знаешь, что я плохо понимаю итальянский.

Лекса подумала несколько секунд, зачем-то посмотрела на заросли, откуда пришла Кларк, затем деловито кивнула.

— Хорошо, давай мешок и пошли, здесь небезопасно стоять.

Она взяла второй мешок из рук Кларк и поправила висевшую на плече винтовку.

— А куда мы идём? — спросила Кларк, глядя на светящиеся впереди огни деревеньки.

Лекса повернулась к ней.

— Я нашла нам место для ночлега.

Примечание к части

Граждане, я знаю, что главы короткие и не очень информативные, но зато я выпускаю их почти каждый день, поэтому у меня возник закономерный вопрос: лучше короткие главы, но почаще или длинные главы, но реже?))


Часть 11


Выйдя, наконец, из кустарника и пробежав пару десятков футов по склону холма, они вплотную подобрались к какой-то невысокой каменной стене, которая, видимо, огибала деревню по периметру, перелезли через нее, и Лекса тут же опустилась на корточки, дёрнув Кларк за руку, чтобы та последовала ее примеру.

Кларк, ещё не отошедшая от их неожиданной встречи, отдышалась и спросила шепотом, наклонившись к Торп:

— А если все же здесь есть немцы?

Лекса, сидящая рядом, перехватила винтовку так, чтобы та не звякала о землю, и прошептала в ответ:

— Не думаю, хозяйка дома, в который я нас веду, сказала, что никого тут нет.

Кларк огляделась. Неподалеку от того места, где они сидели, начинались каменные стены домов, стоявших почти вплотную, но свет горел не в каждом из них. Было очень тихо, изредка слышался лай собак, пахло навозом, сеном и свежей землёй. Вдали, над горами, в мутной оболочке из редких облаков плавала огромная, словно ненастоящая луна, освещавшая всю долину.

— Тут недалеко, — Лекса указала рукой куда-то вправо. — Мне повезло, я сразу натолкнулась на жилой дом.

— Значит, эти люди согласились принять нас?

Лекса как-то смущённо хмыкнула.

— Да, согласились. Пойдем.

Тусклый свет из низеньких маленьких окошек освещал им дорогу. Прижавшись к ограде и пройдя футов пятьдесят вслед за Лексой, Кларк увидела высокую, без всяких украшений, стену и видневшуюся в ней единственную двустворчатую дверь — обшарпанную, но весьма крепкую и толстую с виду.

Лекса осторожно, словно боясь скрипа, открыла эту дверь, и, скользнув в нее, они оказались в небольшом дворике, со всех сторон окружённом такими же высокими стенами, как и снаружи. Было темно, но луна освещала неровно прорубленные окна и проемы дверей, за которыми, вероятно, находились хозяйственные помещения. Несло навозом, цветами, жилыми съедобными запахами, и где-то едва слышно блеяли козы. Почти рядом с дверью, ведущей во двор, была небольшая каменная лесенка, на каждой ступеньке которой стояли огромные горшки с цветами — вероятно, эта лесенка вела в жилой дом.

— Нам туда, — Лекса задвинула щеколду двери и правой рукой указала на лестницу.

Поднявшись наверх первой, она жестом пригласила Кларк следовать за собой и опять очень осторожно, стараясь не шуметь, открыла входную дверь.

За ней Кларк увидела небольшое, тускло освещённое помещение, вероятно, что-то вроде прихожей, в которой стояли мешки, бочки, лемеха и тому подобный крестьянский скарб. Как только Лекса плотно притворила за ними входную дверь, то на пороге соседней комнаты тут же возникла женщина в длинной юбке и обтягивающей холщовой блузке. На вид ей было лет сорок пять, но огрубевшие руки и многочисленные морщины говорили о том, что она немного старше. Она могла бы быть красивой, если бы не острые, неприятные глаза, которыми она обеспокоенно перебегала с Лексы на Кларк и обратно.

Лекса что-то сказала ей по-итальянски, и женщина коротко кивнула, а потом повернулась и исчезла, оставив дверь открытой.

— Кто это? — шепотом спросила Кларк, снимая ботинки. Лекса провела рукой по волосам, приглаживая их.

— Ее зовут Фелиса, и она согласилась приютить нас на ночь. Это все, что я пока узнала.

Из прихожей Кларк и Лекса вступили в большое, освещенное несколькими свечами помещение, в одном конце которого находилась печь, а в другом стоял грубо сколоченный стол с двумя широкими лавками.

Вообще все внутри было сделано из дерева: мебель, сундуки, грубые балясины, полки под потолком, даже подсвечники, один из которых хозяйка держала в руке.

Возле печи лежала большая лохматая собака, завидев чужих, она подняла голову и зарычала, но хозяйка сказала ей что-то коротко и властно, и собака тут же успокоилась, опустила голову на лапы, но продолжала следить за вошедшими своими большими желтыми глазами.

— Siediti (итал. садитесь), — сказала хозяйка хмуро, кивая в сторону стола, а сама принялась снимать с полки какие-то тарелки.

Кларк, положив свой мешок под лавку, села за стол, а Лекса, продолжая стоять, оглядывалась по сторонам, видимо, ища, куда бы пристроить винтовку. Потом, подумав, поставила ее в самый дальний угол и присоединилась к Кларк, сев за стол напротив нее.

Подошедшая к печи хозяйка что-то спросила у Лексы, и та кивнула.

— Si, grazie (итал. да, спасибо).

— Она спросила, будем ли мы есть, — перевела Лекса, мельком взглянув на Кларк.

Пока хозяйка, гремя крышками, возилась у печи, Кларк внимательно рассмотрела довольно большую комнату. В дальнем ее углу виднелась ещё одна дверь, вероятно, ведущая в спальню, но она была плотно закрыта. Судя по всему, хозяева попались зажиточные: отовсюду веяло духом добротной крестьянской жизни, было очень чисто, и еда, которую Фелиса поставила перед Кларк и Лексой, выдавала достаток и процветание.

Кларк, не веря своим глазам, смотрела на появившиеся перед ними яства: здесь был сыр, оливки, домашний хлеб и даже вино. Вдобавок хозяйка налила им с Лексой по половине плошки какой-то похлёбки, сваренной из бобов и картофеля, густой и ароматной, приправленной специями и чесноком.

— Grazie, — ещё раз сказала Лекса, и, оглядев стол, кивнула онемевшей от такого изобилия Кларк — мол, не тушуйся, налетай.

Гриффин не надо было уговаривать. Она жадно набросилась на еду, в отличие от Лексы, которая ела медленно, отщипывая хлеб по кусочкам и больше уделяя внимание хозяйке, присевшей рядом и напряженно следившей, как гости едят.

Немного утолив первоначальный голод, Кларк стала прислушиваться к беседе, которую вели между собой Лекса и Фелиса. Торп дольше Кларк жила в Италии и хорошо знала язык, поэтому большую часть их разговора Кларк вообще не поняла, однако, когда Лекса заметила, что Гриффин уже не ест, а слушает, что они говорят, стала переводить.

— Я сказала ей, что мы попали в засаду в горах, и она сказала, что слышала звуки выстрелов и взрывы. Они все слышали и очень испугались.

— Ты спросила ее, были ли тут немцы? — Кларк не удержалась и отломила себе ещё кусок мягкого ароматного хлеба. Она никак не могла унять жадное, сосущее чувство голода в груди, несмотря на то, что желудок ее был уже полон. Казалось, всей еды в мире не хватит, чтобы утолить эту ненасытную жажду поглощения.

— Она сказала, были, но уже давно. Сказала, они конфисковали большую часть овец и забрали много еды, но никого не трогали, просто пограбили и пошли дальше.

Кларк взглянула на хозяйку. Та сидела молча, все с тем же хмурым, напряжённым лицом и внимательно прислушивалась к звукам чужой речи. В этот момент дверь, находившаяся возле печки, бесшумно открылась, и в комнату вошла молодая девушка лет двадцати, одетая почти так же, как и Фелиса — в юбку и белую рубашку с квадратным вырезом на груди.

Услышав звук, Фелиса мгновенно обернулась и нахмурила густые черные брови.

— Vai a casa tua, — сказала она строго, обращаясь к девушке, но та лишь отрицательно покачала головой. С нескрываемым любопытством она смотрела на Кларк и Лексу, сидящих за столом, затем приблизилась и встала рядом с окном, опираясь плечом о стену и не сводя взгляда с незваных гостей.

— Questa è mia figlia, Renata, — сказала Фелиса Лексе, и та кивнула.

— Говорит, это ее дочь, Рената.

— Vivete insieme? — спросила Лекса, и женщина кивнула.

— Она сказала, что они живут вдвоем, — перевела Лекса.

Кларк внимательно посмотрела на девушку. Она была весьма недурна собой: черные, распущенные по плечам волосы, тонкий нос, большие карие глаза, стройная фигура, пышная грудь, выпирающая из глубокого выреза рубашки. Заметив, что ее разглядывают, девушка вернула Кларк недоверчивый взгляд и слегка нахмурилась, а затем посмотрела на Лексу, будто бы изучая ее лицо, но та вполголоса разговаривала с Фелисой и не заметила этого.

— Она говорит, что здесь, в долине, довольно тихо, но она не знает, что происходит за рекой. Немцы ушли именно туда, — сказала Лекса Кларк, когда Фелиса умолкла.

— А партизаны у них тут есть? — Кларк никак не могла отделаться от воспоминаний о мальчике, встреченном в зарослях. Почему он говорил ей о партизанах? О чем предупреждал, когда показывал на деревню?

— Сi sono partigiani qui? — спросила Лекса, и Фелиса, слегка замявшись, быстро посмотрела на дочь. Затем решительно и коротко мотнула головой и тут же поднялась. Кларк снова поймала пристальный взгляд Ренаты, направленный на Лексу. Это был странный взгляд, но почему именно он показался ей странным, Кларк не могла понять.

— Ты доела? — Лекса посмотрела на Кларк, и та кивнула, с сожалением отметив про себя, сколько ещё осталось еды. Торп отодвинула тарелку, встала из-за стола и что-то спросила у Фелисы. Женщина подошла к столу и, вытерев его полотенцем, кивком указала на дочь, произнеся:

— Renata ti accompagnerà.

— Она говорит, что Рената проводит нас туда, где мы будем спать.

Переводя взгляд с Лексы на обеих хозяек, Кларк никак не могла отделаться от мысли, что что-то здесь не так. Обе женщины не казались напуганными или обеспокоенными, скорее, какими-то напряжёнными, будто бы присутствие гостей их скорее раздражало. Но почему тогда они кормят их и разрешают остаться на ночь? Может быть, боятся оружия? Но чего бояться, если вокруг люди, которые прибегут на малейший крик, случись вдруг что непредвиденное? Этого Кларк не понимала.

Тем временем Рената взяла у Фелисы зажженный фонарь и, наклонясь к ее уху, что-то вполголоса проговорила, но Кларк не смогла разобрать ни слова. Она посмотрела на Лексу, которая уже обулась, приладила на плечо винтовку и стояла в дверях, ожидая, когда Рената покажет им дорогу.

— Grazie ancora, — обратилась Лекса к Фелисе, но та лишь коротко кивнула, не оборачиваясь, и продолжала медленно убирать со стола. Рената, слегка улыбаясь, подошла к Лексе и встала рядом вполоборота, подняв фонарь и внимательно изучая ее лицо. Она была немного ниже Торп, и, приглядевшись, Кларк уловила в ее взгляде, направленном на Лексу, искренний и неподдельный интерес.

— Ты идешь? — спокойно спросила Лекса у Кларк, словно игнорируя девушку, стоявшую рядом. Кларк поспешно подхватила свой мешок и вышла в прихожую. Пока она возилась с шнурками, Рената что-то спросила у Лексы, тихо, почти неслышно, и Лекса коротко ответила ей. К удивлению Кларк, услышав слова Лексы, Рената негромко рассмеялась.

Подняв голову от ботинка, который она зашнуровывала, Кларк увидела, что Рената снова стоит рядом с Лексой и держит фонарь так, чтобы освещать ее лицо — по-прежнему невозмутимое, спокойное и отрешённое, но теперь и Лекса смотрела на девушку, а та улыбалась ей едва заметной улыбкой. Переведя взгляд на Кларк, Рената снова что-то произнесла и указала на нее движением подбородка. Кровь бросилась в лицо Гриффин.

— Что она говорит? — сквозь зубы спросила она, выпрямляясь. Лекса дернула уголком рта и махнула рукой.

— Ничего особенного, забудь.

Ещё раз коротко засмеявшись, Рената двинулась к выходу, держа фонарь в правой руке, а левой открывая двери. Кларк с невольной злобой проводила ее спину взглядом, потом пропустила вперёд Лексу и, наконец, вышла сама. Когда все трое спустились во двор, девушка, остановившись на последней ступеньке, указала рукой на одну из темневших слева хозяйственных построек.

— Là (итал. туда) — сказала она и что-то добавила, глядя на Лексу. Та поджала губы и, сдержанно поблагодарив Ренату, обратилась к Кларк.

— Пойдем.

Уже у самых дверей постройки Кларк не выдержала, обернулась и увидела, что девушка так и стоит с фонарем в руке, глядя им вслед и словно стараясь удостовериться, что они действительно зайдут туда, куда нужно. Свет фонаря озарял ее лицо, на котором уже не было улыбки. Заметив, что Кларк смотрит на нее, она тут же повернулась и стала подниматься по лестнице, придерживая полы юбки рукой.

Лекса тем временем отодвинула щербатый деревянный засов и открыла дверь, которая, как оказалось, вела в старый амбар. Было очень темно, но сквозь щели в потолке пробивался лунный свет, и Кларк, присмотревшись, увидела, что пол помещения засыпан толстым слоем соломы и заставлен мешками, в которых, судя по прорехам, тоже находилась солома. В амбаре имелся и чердак с огромной прорезью в полу, через которую, видимо, солому подавали наверх.

— Пойдет, — оглядевшись вокруг, Лекса довольно кивнула и наклонилась, ощупывая руками пол.

— Помоги, тут засов, — она подняла один конец лежавшей на полу толстой балки, а Кларк, нагнувшись, взялась за другой ее конец, и вместе они заложили его за большие ржавые петли, торчавшие по обе стороны двери.

— Да, это лучше, чем спать на голой земле, — сказала Кларк, пиная носком ботинка ближайший к ней мешок.

Кивнув, Лекса прошла вглубь амбара, в густую темноту, кое-где прорезанную серебристыми нитями лунного света, падавших с потолка.

— Иди сюда, тут соломы больше, — позвала она вполголоса из глубины амбара, и Кларк, опираясь рукой о мешки, пошла на ее голос.

Порыскав ещё немного, они забрались в самый дальний угол, где солома была чище и гуще, постелили рядом два своих одеяла, затем Лекса пристроила рядом винтовку и легла, закинув руки за голову, а Кларк, присев рядом, попыталась прочесать пальцами спутавшуюся за день копну волос.

— Черт, — приглушённо ругнулась она, когда случайно задела рану.

Закончив с волосами, Кларк обернулась и увидела, что лунный свет, падавший из особо большой щели в потолке, освещает правую сторону тела и лица Лексы. Глаза Торп были открыты и смотрели куда-то вверх.

— Кажется, неплохие люди, да? — спросила Кларк, ложась рядом на спину и тоже глядя в потолок.

Лекса хмыкнула, но ничего не ответила, только пошевелилась, устраиваясь поудобнее.

— Но тебе не показалось, что они слишком уж гостеприимны? — Кларк глубоко вздохнула.

Лекса медленно повернула к ней голову.

— Слишком? — глухо спросила она.

Кларк кивнула, все также глядя вверх.

— Просто… у них тут как будто войны и не было, и это странно. Еда есть и козы… Сколько мы видели разрушенных деревень по пути, помнишь, а тут все цело и невредимо.

Лекса довольно долго молчала, словно обдумывая ее слова.

— Что ты хочешь этим сказать? — наконец, спросила она, и в ее голосе Кларк услышала тревожные нотки.

Она повернулась на бок и посмотрела на спокойное, серебристое в свете луны лицо Лексы.

— Ничего, просто мне показалось все это странным. Что тебе сказала та девушка… ну, когда мы выходили?

Лекса отвернулась от нее и снова стала смотреть вверх.

— Ничего особенного, глупая шутка. Не обращай внимания.

— Что? — Кларк приподнялась на локте, стараясь заглянуть в лицо Лексы. — Какая ещё шутка? Она шутила надо мной?

Лекса со вздохом поднесла руку к лицу и потерла ладонью лоб.

— Кларк, не бери в голову, я же сказала.

— Но… — попыталась возразить Кларк.

— Давай спать, мы уйдем до рассвета, — и Лекса резко повернулась на другой бок, давая понять, что разговор окончен.

Кларк раздосадованно улеглась рядом лицом к Лексе. Она видела, как мерно поднимается грудь Торп, слышала ее спокойное дыхание, и вдруг ею овладела такая усталость, что она незаметно для себя задремала, успев лишь подумать о том, как приятно пахнут волосы Лексы в сочетании со свежим ароматом соломы.

Кларк казалось, что она проспала уже очень долго, однако, когда она в следующий раз открыла глаза, резко вздохнув, словно вынырнув из воды, было все также темно, луна почти скрылась, а Лекса теперь уже не лежала на боку, а повернулась, разметавшись на одеяле, одну руку положив на грудь, а вторую откинув в сторону.

Солома кололась сквозь одеяло, и хотелось подложить что-то под голову, и Кларк уже собиралась дотянуться до мешка, чтобы использовать его как подушку, как вдруг ей показалось, что за дверью амбара она слышит какие-то приглушённые голоса.

Прислушавшись, она приподнялась на лежанке и осторожно выглянула из-за большого мешка соломы, за которым они лежали. Теперь ей почудилось, что в щелях над дверью амбара она видит неясный свет, будто на дворе кто-то ходит с фонарем, и отблески его падают внутрь помещения. Сначала было очень тихо, но потом в этой тишине она отчётливо услышала негромкий мужской голос, говорящий что-то на итальянском. Кларк вся похолодела.

— Лекса, — наклонившись, она потрясла лежащую рядом Торп за плечо. — Лекса! Вставай, там кто-то есть! На дворе кто-то есть!

Привыкшая моментально переходить из состояния сна в состояние бодрствования Лекса тут же открыла глаза и села.

— Что? — спросила она, глядя на Кларк большими, казавшимися темными в свете луны глазами.

— Смотри, — Кларк указала на дверь амбара. — Там кто-то есть. Кто-то ходит по двору с фонарем в руке.


Часть 12


С тех пор, как случилось… то, что случилось, Александрия Торп больше не боялась смерти. Она не раз бывала на поле боя и не раз находилась на краю гибели, оказываясь к ней так близко, как только может оказаться человек, и она всегда была честна с собой: в какие-то моменты ей очень сильно хотелось умереть. Хотелось, чтобы шальная пуля или залетевший с неба снаряд оборвал это пустое, болезненное существование, в которое она теперь была погружена всегда. Ее стремление спасать жизни других было искренним, но свою собственную она больше не ценила, измеряя минуты и часы лишь чужими судьбами: если вырвала кого-то из лап смерти, потратив час в операционной, значит, прожила этот час не зря, если же спасать было некого, мучилась, бродила с места на место, всеми силами пытаясь заглушить отчаянную боль другими полезными делами, и война дала ей такую возможность — ведь там отдыхать было некогда. Однако с тех пор, как они с Кларк оказались в смертельной опасности в горах, Лекса все чаще ловила себя на мысли, что хочет защитить эту девушку, над которой, как и над ней, навис дамоклов меч войны, и теперь ее, Лексы, смерть перестала быть такой уж желанной, и все это было как-то связано с Кларк Гриффин. Лекса много размышляла об этом, пока они в молчании шли по лесу: она впереди, а подавленно раздраженная Кларк сзади, и Торп думала, что, может быть, все дело в том, что именно Кларк оказалась рядом с ней в этой передряге, и, будь то не она, а кто-то другой, реакция была бы такой же, просто волей судьбы именно эта легкомысленная, взбалмошная медсестра нуждалась сейчас в защите и поддержке, и потому Лекса на время забыла о своих бедах и сосредоточилась на том, чтобы спасти Кларк…

Но в глубине души Лекса знала, что все не совсем так.

Стоило Кларк появиться в госпитале Абруцци в мае 1944 года, как Лекса, и без того всем известная своим дурным характером, стала ещё более придирчивой и вздорной, вот только она сама приписывала свое постоянное раздражение тому, что Гриффин плохо работала, хотя это опять же было неправдой. Лекса прекрасно видела, что Кларк — хорошая медсестра, что она расторопна и умна, и Торп бесили не ее профессиональные качества, а скорее то, что Кларк молода и привлекательна, что она не мечется ночами в кошмарах, не отталкивает от себя людей, не мечтает умереть и не видит всюду отражение собственной трагедии. Ее раздражало то, что Кларк хотела жить, тогда как сама Лекса мечтала о смерти.

Но при всем при этом Лекса понимала, что Кларк ей действительно нравилась. Что-то особенное было в этой веселой, улыбчивой калифорнийке, ухитрившейся и на войне сохранить оптимизм и лёгкость нрава. Что-то давно забытое зашевелилось в душе Лексы, когда она соприкоснулась с Кларк, с ее отношением к миру, с той лёгкостью, с которой она сходилась с людьми, подпуская их к себе на расстояние, которое для Лексы давно уже стало непреодолимым. Что-то щемяще нежное и одновременно болезненное и горькое пронзало Лексу каждый раз, когда они с Кларк пересекались, и Торп, грубя, придираясь, злобствуя, видела печаль в голубых глазах девушки и проклинала себя за скотское отношение, одновременно радуясь тому, что не поддалась ложным чувствам. Но то самое, тонкое, хрупкое, мучительное, все равно оставалось похороненным где-то в глубине души.

То самое, чего Лекса никак не могла себе позволить.

Тщательно выстроенные стены, которые она так долго возводила, были слишком прочными, чтобы снести их ради кого бы то ни было, тем более ради ничем не примечательной девушки, одной из многих, которых она встречала на своем пути.

Она долго наблюдала за Кларк — вечное одиночество давало ей такую возможность — и пришла к выводу, ЧТО именно так сильно привлекало ее в Гриффин, казавшейся на первый взгляд недалёкой и поверхностной девушкой. Нет, не красота, хотя Кларк, безусловно, была привлекательна, не природное обаяние, заставлявшее солдат с обожанием следить за тем, как она перевязывала им больную ногу или руку, не постоянная улыбка, нет.

Кларк, как оказалось, прекрасно разбиралась в людях. Это был не аналитический ум, который заставляет человека, взвесив все за и против, выносить суждение о ком-либо, нет, скорее, это было врождённое чувство, умеющее безошибочно определять качество людей, их внутреннюю сущность, что-то вроде интуиции, третьего глаза, который видел глубже, нежели мог проникнуть разум. Так, например, Кларк сразу поняла, что Найла, новая медсестра, которую Монти выписал из Швеции после жалоб Александрии, настолько же интересна, насколько могла быть интересна, например, капельница, и Лекса замечала, что, хотя внешне Кларк была мила и любезна и с Найлой, и с Кейном, которого, кстати, она уважала, но при этом все равно относилась к нему с опаской (и правильно делала, потому что Лекса знала истинную сущность Кейна, а Кларк не могла знать, но угадала ее своим шестым чувством), тем не менее ее отношение к ним обоим всегда сводилось к осторожной и напряжённой вежливости. Несколько месяцев наблюдения за Кларк уверили Лексу, что она права: за милой внешностью скрывался стальной, хотя и полный страстей характер, под оболочкой милой девочки из Калифорнии таилась сущность гораздо более глубокая, нежели та, которую Кларк демонстрировала извне.

Вот и сейчас, в амбаре Фелисы, пробудившись от недолгого сна и поняв, что они попали в передрягу, Лекса задала себе вопрос: почему она не прислушалась к Кларк, которая предупреждала ее об опасности, почему не настояла на том, чтобы сразу после ужина они ушли, покинув эту странную деревню навсегда? Но Лекса так устала, и она видела, что Кларк тоже едва держится на ногах, а оставаться ночью в горах было небезопасно ещё в большей степени, нежели днём, и она поддалась ложному чувству, шептавшему ей, что они только поспят несколько часов, а потом, до рассвета, выскользнут из деревни и пропадут в предутреннем сумраке. И теперь за ее ошибку будут расплачиваться двое — она и Кларк, предупреждавшая ее о том, что что-то не так, но не услышанная ею.

— Что будем делать? — блестящие в темноте глаза Кларк остановились на лице Лексы, губы были приоткрыты, и дыхание со свистом вырвалось из них, а пальцы рук слегка дрожали.

Лекса пришла в себя, встряхнула головой, прогоняя сон, вскочила, схватила винтовку и, крадучись, подошла к дверям амбара, стараясь найти щель побольше, чтобы выглянуть во двор. Теперь и она видела тусклый свет фонаря и слышала приглушённый мужской голос, доносившийся снаружи, и ее разум мгновенно заработал, ища варианты спасения. Понятно, что мужской голос не обязательно значит опасность, это может быть сосед, пришедший узнать о гостях, о которых наверняка уже осведомлена вся деревня, это может быть, представитель местной власти (что, конечно, гораздо хуже), это может быть кто угодно, не обязательно тот, о ком они сразу подумали. Но логика и здравый смысл кричали Лексе — спасайтесь, уносите ноги, и она внутренне порадовалась тому, что они с Кларк заперлись изнутри, потому что толстая балка на какое-то время задержит врагов, и, возможно, они успеют что-нибудь придумать, чтобы убраться из этого чертова амбара.

— Тихо, — шепнула она подошедшей сзади Кларк и, обернувшись, передала ей винтовку.

— Прицелься в дверь, а если начнут ломать и ворвутся, сразу стреляй.

Ставшие огромными от страха глаза Кларк подозрительно заблестели в темноте, но она лишь кивнула, взяла винтовку и, неумело пристроив ее к плечу, направила дуло на дверь амбара, а Лекса тем временем принялась искать второй выход.

Первым делом она, стараясь не шуметь, тщательно обследовала стены помещения в надежде найти плохо держащуюся доску или что-то подобное. Но хозяева, видимо, знали, что делали, когда пригласили их ночевать именно в этот амбар — все доски были крепко подогнаны одна к другой, и никаких скрытых выходов наружу не было.

Второй идеей, пришедшей в голову Лексе, была мысль о побеге через чердак. Никакой лестницы, чтобы забраться наверх, в амбаре не оказалось, но Лекса набросала друг на друга мешки с соломой и умудрилась, балансируя на этой неустойчивой пирамиде, подтянуться за край настила и залезть наверх. На чердаке тоже лежала солома, но ее было значительно меньше. Тут же обнаружились воткнутые в сноп старые ржавые вилы, и Лекса моментально схватилась за них, а потом обругала себя — у находившихся во дворе людей наверняка есть оружие, и идти на них с вилами было бы глупо.

Оглядываясь по сторонам, она подняла голову вверх и увидела небольшое чердачное окошко, врезанное прямо в крышу. Окошко располагалось как раз на той стороне, где была улица, створка поддалась с лёгким треском, и Лекса невольно возблагодарила бога, в которого не верила уже многие годы.

— Кларк! — позвала она громким шепотом, свесив голову вниз.

Кларк, стоящая возле двери все в той же напряжённой позе, с винтовкой в руках, резко обернулась.

— Сюда, тут есть окно! Мы сможем выбраться на улицу!

Кивнув, Кларк перехватила винтовку одной рукой и неловко, цепляясь за мешки, полезла наверх горы, наваленной Лексой для того, чтобы залезть на чердак.

— Передай мне оружие, — опустившись на пол, Лекса протянула руку и взяла у девушки винтовку.

— Теперь хватайся за меня.

Но это оказалось не так легко. В отличие от тренированной Лексы, не пренебрегавшей военной подготовкой, Кларк не умела подтягиваться на руках, и, сколько бы Лекса не тащила ее вверх, максимум, что удавалось Гриффин, это опереться локтями о пол чердака и провисеть в таком положении несколько секунд, но забраться целиком она никак не могла.

— Все, — тяжело дыша, сказала Кларк после очередной бесплодной попытки. — Тебе придется идти без меня.

Она упёрлась руками в колени и стояла, согнувшись, на вершине груды мешков, а потом выпрямилась, и Лекса увидела, что ее лицо блестит от пота, а влажные прядки волос закручиваются у висков и на макушке.

— Что? — недоуменно переспросила Лекса, все ещё протягивая Кларк руку. — Что ты такое несёшь, Гриффин?

— Я не подтянусь туда, а ты меня не затащишь, и времени у нас мало, так что иди, — сквозь зубы сказала Кларк. Вид у нее был самый решительный, а полные слез глаза блестели стальным блеском.

— Ты с ума сошла, я тебя тут не брошу, — Лекса вновь протянула вниз обе руки. — Я затащу тебя, давай. Не глупи, Кларк!

— Лекса, — Кларк внимательно и очень серьезно смотрела на нее снизу вверх. — Так вместо одного погибнут двое. Иди, я прикрою тебя, а пока они разберутся со мной, ты успеешь скрыться. Это нужно сделать, Лекса! Я торможу тебя!

Она разговаривала так, словно уговаривала маленького капризного ребенка, и у Лексы что-то сжалось в груди при виде серьезного, мокрого от слез лица Кларк.

— Нет, — Лекса замотала головой так, что ее длинная коса перекинулась с одного плеча на другое. — Хватит этих глупостей, давай скорее руку! Мы теряем время, Кларк!

Не сводя с нее широко открытых глаз, Кларк медленно покачала головой и отступила назад, словно собираясь спуститься с горы мешков.

— Нет, Лекса, иди, — слезы вновь заструились по ее щекам, но взгляд оставался твердым. — Ты действительно теряешь время, пытаясь помочь тому, кому помочь уже нельзя. Иди!

Лекса не верила своим ушам.

— Кларк!

— Иди, — повторила Кларк и, отвернувшись, спрыгнула вниз, на пол амбара.

Онемев от неожиданности, Лекса сверху наблюдала, как Кларк обустраивает себе место в углу, кидая на пол охапки соломы, как отцепляет чехол с ножом от пояса, достает нож и открывает лезвие, а потом почти полностью скрывается за высоким мешком, видимо, решив, что эта хлипкая преграда защитит ее от тех, кто ворвётся в амбар.

— Черт! — выругалась Лекса и ударила кулаком по дощатому настилу. — Ну, ладно, Гриффин.

Она оставила винтовку лежать на чердаке, и, примерившись, спрыгнула сверху с настила, приземляясь прямо в центр груды мешков.

— Что ты делаешь? — Кларк приподнялась из своего укрытия, вид у нее был взъерошенный и сердитый, а в волосах застряли кусочки соломы.

— Я не оставлю тебя тут, Гриффин, — Лекса шептала, но этот шепот отдавался в ушах и сердце Кларк громче любого крика. — Будь я проклята, если ты тут погибнешь! Я!

Она ударила себя кулаком в грудь.

— Я должна умереть здесь, а не ты! Мне давно уже плевать на свою жизнь, а на твою не плевать…

Она осеклась, заметив какими глазами смотрит на нее Гриффин, и решительно подняла подбородок.

— Подбери-ка сопли, Кларк, и давай я тебя подсажу наверх. Это старый способ, он может сработать.

Она встала на самый верх пирамиды мешков и сцепила руки в замок, бормоча что-то о дурах, решивших погибнуть геройской смертью, о глупых блондинках и тому подобное.

Кларк, внимательно следившая за ней, только покачала головой.

— Лекса, ты меня не поднимешь, перестань.

— Заткнись и лезь, — процедила Лекса сквозь сжатые зубы и подбородком указала на свои руки.

— Вот сюда вставай, а я тебя подкину.

Все ещё колеблясь, Кларк покинула свое убежище, спрятала нож в чехол, неловко взобралась на мешки и встала одной ногой на сплетённые руки Лексы, а второй рукой оперлась о ее худое плечо, ощущая, как Лекса дрожит, готовясь принять на себя вес ее тела.

— Скажи, как будешь готова, и, когда я тебя подкину, сразу цепляйся и помогай себе руками, — прошептала Лекса. Кларк посмотрела наверх, напружинилась, готовясь к прыжку…

— Готова!

Мощным движением выпрямившись, Лекса рванула руки вверх, стараясь подбросить Кларк как можно выше, и им повезло: Гриффин выпрямилась, цепляясь за настил, и, подлетев, приземлилась ровно на середину живота, однако ноги продолжали беспомощно болтаться в воздухе, и Лексе пришлось подталкивать ее под ягодицы, пока, наконец, вся Кларк не оказалась на чердаке.

Отдышавшись, Лекса последовала за ней. Руки у нее дрожали, по телу струился пот, но рассиживаться было некогда. Те, кто ходил во дворе, наверняка уже услышали шум в амбаре и скоро начнут ломать дверь.

Подтянувшись и забравшись на чердак, Лекса с трудом поднялась на ноги, уперлась руками в колени и посмотрела на лежащую на полу Кларк настолько уничтожающим взглядом, что та вся сжалась.

— Никогда больше… — делая паузы, чтобы глотнуть воздуха, прохрипела Лекса. — Не смей… Поняла? Не смей… указывать… что мне… делать! Ясно?

Кларк кивнула, утирая слезы.

— Прости, — едва слышно сказала она и поднялась на дрожащие ноги.

— Ладно, — отряхнув колени, Лекса выпрямилась, огляделась и подняла лежавшую на полу винтовку. — Вон окно. Здесь высоко, придется прыгать.

С трудом открыв до конца скрипящую и крошащуюся от времени раму, Лекса высунулась в окошко по пояс и огляделась.

Улица была пуста, и огни в домах почти не горели, но луна хорошо освещала каменную ограду и крыши близстоящих строений. Внизу, по скату крыши, шел водосточный желоб, а рядом с амбаром стоял ещё один сарай, пониже, и Лекса решила перебраться на него, а уж потом прыгать на землю.

Осторожно наступая на хрупкую черепицу, она вылезла из окошка и поудобнее перевесила винтовку на плече.

— Только тихо, — предупредила она Кларк, когда ее взъерошенная голова высунулась из окна.

— Хорошо, — шепотом отозвалась Кларк и вылезла на крышу.

Несмотря на то, что они двигались очень аккуратно, Лексе все равно казалось, что их шаги гремят на всю деревню. То и дело из-под носков ботинок с шуршанием сползали какие-то камешки, черепица потрескивала, и, пока они полудошли-полудоползли до соседней кровли, Торп подумала, что она поседеет от страха.

Обливаясь потом, они легли на край крыши, прижавшись плечами друг к другу, и Лекса указала Кларк на соседний дом.

— Перебираемся туда, а потом уже прыгаем.

Она проследила взгляд Кларк и увидела в нем неприкрытый ужас.

— Тут же высоко, мы разобьемся, — прошептала Кларк, глядя на нее. Лекса грозно нахмурилась.

— Если хочешь жить, то прыгнешь, деваться нам некуда. Просто постарайся сгруппироваться, когда приземлишься.

— Ладно, — пробормотала Кларк, и они, согнувшись в три погибели, по очереди перешагнули с одной крыши на другую, а потом осторожно спустились на нависающий над землёй козырек. Лекса осмотрелась. Все было тихо, нигде не души. Она приложила палец к губам, чтобы Кларк молчала, и указала вниз, на землю. Прыгать было довольно высоко, но внизу росли какие-то кусты или посадки, в темноте Лекса не смогла разобрать, что это, и она решила, что упасть в кусты все же лучше, чем на голую землю.

Потом, приноровившись, Лекса спрыгнула и приземлилась довольно удачно, только поцарапала ногу и порвала штаны о какой-то редисок. Встав с земли, она махнула рукой Кларк, чтобы та сбросила ей винтовку.

Кларк подползла к краю козырька, глядя вниз. Она никогда в жизни ниоткуда не прыгала, разве что в детстве, когда они на пляже кидались с пирса в море. Но там их ждала вода и пирс не был очень уж высоким, а тут…

Кларк подумала, что случится, если она при падении сломает ногу. Тогда Лексе все равно придется ее бросить, вот только сможет ли Торп сделать это? Оставалось надеяться, что первый в жизни прыжок будет удачным, и она в очередной раз не станет для Лексы балластом, который нужно тащить и спасать, рискуя собственной жизнью.

Стоящая внизу Лекса махала ей все более раздражённо, приказывая прыгать. Кларк взяла винтовку за приклад и осторожно опустила вниз, стараясь передать прямо в руки Александрии.

Потом привстала, готовясь к прыжку, и крепко зажмурилась.

— Давай, ты сможешь, Кларк, — раздался снизу горячий шепот.

И Кларк прыгнула.

Она сразу поняла, что приземлилась неудачно, ногу от бедра охватила острая боль, ступня будто занемела. Не в силах удержаться, она повалилась на землю, все ещё жмурясь и обхватив гудящую щиколотку рукой.

— Кларк, — Лекса упала рядом на колени, теплые руки, измазанные землёй, коснулись ее щек, приподнимая голову.

— Кларк, ты что?

— Ногу, похоже, подвернула, — прохрипела Кларк, открывая глаза. Над ней было огромное звёздное небо, на одном краю которого сияла уже уходящая луна, а прямо перед ней — встревоженное, бледное лицо Лексы.

— Сильно? — Лекса оглянулась и исчезла из поля зрения, и Кларк почувствовала, как твердые пальцы стиснули ее лодыжку.— Встать сможешь?

Ее лицо вновь вернулось, большие глаза сияли в темноте такой решимостью, что Кларк, не помня себя от боли, потянулась к ней, схватила за плечи, пытаясь встать, Лекса помогла ей, придерживая за талию, и, когда наконец Кларк приняла вертикальное положение, спросила, обжигая щеку горячим дыханием:

— Ну, сможешь идти?

Кларк наступила на больную ногу. Перелома не было, но она неудачно приземлилась на пятку, и при каждом шаге боль стреляла куда-то в колено и выше, в бедро, но шагать она могла.

— Порядок, — сказала она, отпуская вспотевшую шею Лексы. — Иду.

— Хорошо, — облегчённо выдохнула Торп, поднимая брошенную ей винтовку. — Тогда скорее бежим отсюда.

И когда они уже собирались перешагнуть невысокую каменную ограду, отделявшую их от спасения, в тишине вдруг раздался металлический щелчок взводимого затвора, и откуда-то из темноты за углом дома, возле которого они стояли, послышался голос, сказавший по-итальянски:

— In piedi.

Кларк обернулась. Двое людей, лица которых скрывала темнота, выходили им навстречу из-за угла. В руке одного из них что-то щёлкнуло, и в лицо ударил слепящий свет. В руке второго, как успела заметить Кларк, была винтовка, направленная прямо на них с Лексой.

+1

6

Часть 13


Их куда-то вели. Кларк не знала, куда именно — им завязали глаза — но обостренный слух и обоняние говорили ей, что они идут по деревне: вот запахло свежей соломой, потом повеяло человеческим жильем, потом ноги начали спотыкаться на ступеньках, и Кларк догадалась, что они спускаются куда-то вниз, вероятно, в один из подвалов, которые были в каждом деревенском доме. Руки у нее были связаны сзади, и она с трудом удерживала равновесие на скользких ступенях, и тогда один из ведущих их мужчин грубо подтолкнул ее в спину прикладом, отчего Кларк едва не упала лицом вперед.

Перед тем, как эти двое, появившиеся из-за угла и наставившие на них винтовку, повели их с Лексой неизвестно куда, связав руки, между ними произошел короткий диалог, из которого Кларк не поняла ровно ничего, кроме того, что оба говорили по-итальянски.

Потом один из них начал грубо что-то спрашивать, глядя на Лексу, но, к удивлению Кларк, Торп ничем не показала, что знает этот язык и понимает обращённые к ней слова. Она стояла очень прямо, щека была выпачкана грязью, в которую они приземлились после прыжка с крыши, и тот, второй, с винтовкой, подошёл к ней, беззастенчиво рассматривая ее гордое бледное лицо.

Он был высоким, очень худым, с морщинами на довольно молодом лице, и его выпуклые глаза обежали всю Лексу с ног до головы, а жестокий рот шевельнулся в усмешке. Он ещё раз спросил ее о чем-то, но Лекса, также спокойно подняв на него глаза, сказала по-английски:

— Я не понимаю.

Кларк догадалась, почему она делает это. С виду мужчины, которые их схватили, были итальянцами, и одеты они были как крестьяне — в грубые холщовые брюки и рубашки, но их оружие говорило о том, что это либо члены Сопротивления, либо просто местные, которые защищают деревню. Казалось, что она должна была испытать облегчение, увидев, что их схватили не немцы, но Кларк никак не могла отделаться от мысли, что во взглядах этих молодчиков было что-то странное.

Не добившись ответа от Лексы, второй мужчина обратился к Кларк. Откровенно оценивающим взглядом он пробежался по ее груди, затем вполголоса что-то сказал первому со смехом, но тот оборвал его короткой репликой.

Кларк повторила вслед за Лексой:

— Я не понимаю.

И тогда первый спросил на ломаном английском:

— Американцы?

Лекса кинула быстрый взгляд на Кларк.

— Отвечай! — второй мужчина сделал шаг к Кларк, и Лекса инстинктивно дернулась в ее сторону, словно могла защитить.

— Да, американцы, — немного нервно ответила она, и тогда их обеих связали, обыскали, закрыли глаза повязкой и куда-то повели.

Всем телом Кларк ощущала присутствие Лексы и даже слышала сбоку ее прерывистое тяжёлое дыхание. Идти в полной темноте было страшно и тяжело. Вот они спустились по лестнице и прошли какие-то помещения, в которых пахло сыростью, а затем Кларк, как куль с мукой, бесцеремонно швырнули вперёд, на грязный пол, она больно ударилась бедром и громко вскрикнула.

— Кларк! — встревоженный голос Лексы раздался сбоку, и Гриффин, тяжело дыша, попыталась принять вертикальное положение, но пол был слишком скользкий.

— Я в порядке, — крикнула она. — Просто ударилась.

За ее спиной раздались тяжёлые шаги, потом хлопнула дверь, и все смолкло. Они остались в глухой, плотной тишине, ещё более пугающей от того, что на глазах оставалась повязка.

— Ты здесь? — Кларк перекатилась на бок, выворачивая руки, чтобы снять путы, но ей это не удавалось, и она беспомощно барахталась в грязи, покрывавшей ледяной пол.

Тяжело дышащая Лекса отозвалась из сырой темноты:

— Да, я здесь, подожди, подползу.

Кларк ощутила, как что-то теплое коснулось ее тела справа.

— Ты можешь помочь? — дыхание Лексы раздавалось где-то совсем близко от ее лица. — Сними мою повязку зубами.

Извернувшись всем телом и помогая себе плечами, Кларк умудрилась сесть на колени. Руки нещадно саднило от грубой веревки, а ещё болела нога, ушибленная при падении, и бок, которым она ударилась, когда ее швырнули на пол.

— Давай, — хрипло сказала она и вытянула шею вперёд. Лекса, наверное, приняла ту же позу, потому что Кларк ощутила, как она тесно прижимается к ней грудью, а потом почувствовала, что лицо Лексы касается ее лица. От Торп пахло землёй, кровью и почему-то свежей травой, наверное, от одежды. Ее теплое дыхание ударялось в щеку Кларк.

Тыкаясь носом, как слепой щенок, Кларк нащупала край повязки, закрывавшей глаза Лексы, и закусила его зубами. Узел был завязан неплотно, она дёргала и дёргала, и через какое-то время ей удалось стащить тряпку с лица Лексы.

Отклонившись назад, Кларк услышала облегченный вздох.

— Сними мою! — взмолилась она в темноту и почувствовала, как Лекса, наклонившись, вцепилась зубами в узел где-то возле ее уха.

И вот, наконец, плотная ткань упала с глаз, и Кларк, подслеповато моргая, увидела, что они с Лексой находятся в каком-то довольно большом и совершенно пустом подвале. Стены были сложены из громадных каменных блоков, по периметру комнаты тянулись деревянные полки, пол был сырой, а откуда-то из крохотного окошка над их головами лился свет — вероятно, наступало утро.

Кларк перевела взгляд на Лексу. Та молча смотрела на нее темными глазами и нервно покусывала полную нижнюю губу.

— Влипли, да? — хрипло выдохнула Кларк, безуспешно пытаясь освободить руки и чувствуя, как веревка врезается в кожу все глубже.

Лекса, оглядываясь вокруг, кивнула.

— Да, я зря не послушала тебя, — ее голос глухо отразился от пустых стен. — Нужно было убираться сразу после ужина.

— Но ведь это не немцы, — Кларк тяжело дышала, дёргая руками и чувствуя, что по ним течет кровь. — Это, наверное, партизаны какие-то…

Лекса мельком взглянула на нее.

— Думаешь, нам от этого легче? Партизаны могут быть ещё хуже, чем немцы. И не дергай руками, они завязали скользящий узел, он будет только сильнее затягиваться.

Она вдруг замолчала, словно обессилев, уронила голову на грудь, и тут Кларк, не сводившую с нее глаз, накрыло волной ужаса.

— Они убьют нас? — спросила она и сама поразилась своему тонкому голосу. Он звучал, как голос маленькой девочки, которой она была когда-то и которую старшие сестры пугали букой, живущим под кроватью.

Лекса подняла голову, посмотрела на нее и нервно сглотнула.

— Все может быть… — и, должно быть, заметив, как Кларк побледнела, добавила жестко:

— Возьми себя в руки, Гриффин. Я попробую вытащить нас отсюда.

— Как?

— Если они не убили нас сразу, значит, им что-то нужно, понимаешь? Я постараюсь убедить их, что знаю, где оружие или подкрепление. Может, им просто нужна еда. Короче говоря, сейчас мы должны успокоиться и просто ждать. Сядь, Кларк, и дыши глубже, иначе начнется паническая атака.

Но ждать пришлось долго. Привалившись спиной к сырой стене, Кларк и Лекса сидели на ледяном полу, глядя вперёд, на грубую деревянную дверь, и подавленно молчали. Почему-то в голове Кларк билась одна мысль: никто не узнает, как она погибла, никто не придет на ее могилу, их убьют, а тела бросят на съедение зверям, как они сами бросили Фрэнка, и мама с сестрами и маленькими братьями в далёкой Калифорнии получат известие, что их дочь пала в боях где-то в Италии. Потом, спустя некоторое время, она поняла, что безостановочно плачет, а Лекса, взглянув на нее, сказала:

— Перестань.

— Я не хочу так умирать, — всхлипнула Кларк и, повернувшись, уткнулась лицом в теплое плечо Лексы. У нее не осталось сил держаться, а Лекса была такой спокойной, что ей захотелось вдохнуть хоть немного этой силы, этой уверенности в себе, которую излучала Торп.

Потом что-то мягко опустилось на ее макушку, и она со смятением поняла, что это подбородок Лексы. Кларк замерла.

— Если нам суждено умереть здесь, мы умрем, и ты уже ничего не можешь сделать, Кларк, — негромко сказала Лекса. — Но если тебе посчастливится выбраться, я хочу, чтобы ты кое-что знала.

Кларк крепче вжалась лицом в ее пропахшее пылью плечо. Ей казалось, она чувствует теплое дыхание Лексы на своих волосах, и это было приятно.

— У меня был сын, Кларк, — голос Лексы звучал тихо и спокойно. — Он погиб во время бомбежек Лондона в сорок первом году. С тех пор я не живу, а существую.

— Сын? — Кларк подняла голову и увидела, что Лекса смотрит прямо на нее. Торп кивнула.

— Я была замужем, но мы разошлись, и Эйдан, мой сын, остался в Лондоне с отцом. Меня отослали на побережье в госпиталь. Тогда мы не думали, что война докатится до столицы. Когда Лондон бомбили, мой бывший муж и сын погибли, а я узнала об этом только много дней спустя, когда смогла добраться до дома.

Кларк молча смотрела на нее.

— С тех пор мне стало все безразлично, — продолжала Лекса тихо. — Я не спасла его, не спасла их обоих, и поэтому я попросилась куда-нибудь подальше, чтобы не возвращаться в Лондон, я мечтала, чтобы меня убили, но я все ещё жива. Наверное, чем больше ты хочешь умереть, тем меньше у тебя шансов.

— О Лекса, — выдохнула Кларк. — Я не знала…

Лекса грустно усмехнулась.

— Все, что осталось у меня, это его фотография… Они сказали, что тела были настолько изуродованы, что их опознали по одежде… И похоронили в общей могиле со всеми, кто погиб в этот день.

Кларк вспомнила, как Лекса, сидящая в палатке, сжимала в руках кусочек бумаги, пряча его от посторонних глаз, и поняла, что это и была та самая фотография.

— А ещё носок, — тяжело вздохнув, сказала Лекса. — Когда я уезжала из Лондона, то очень торопилась, машины уже ждали, и у меня случайно в кармане завалялся его серый носок. Он почему-то был один, а где второй, я не знаю…

Она отвернулась, и Кларк увидела, как по ее щеке медленно ползет слеза.

— Носок и фотография. И то, как он плакал, когда я уезжала, как просил остаться. А я сказала ему, что скоро вернусь.

Кларк почувствовала, что тоже плачет.

— Я сказала ему, что вернусь, но я не сдержала обещание… — жёстко продолжала Лекса и, дёрнув плечом, попыталась стереть им слезу, но не дотянулась. — И он умер, а меня не было рядом… А теперь они отобрали у меня ещё и это. Зачем им старый шерстяной детский носок? Они просто выкинут его, а фотографию сожгут в печке…

Кларк снова уткнулась лицом в ее плечо.

— Лекса, мне так жаль, — прошептала она, кусая губы. — Если бы я знала это раньше.

Лекса горько рассмеялась.

— А об этом никто не знает. Все, кого я любила, мертвы, все погибли. Я осталась одна. Легенда о романе с офицером, который меня якобы бросил, пришлась всем по вкусу. Люди всегда видят то, что хотят видеть, а мне так было удобно. Я не хотела, чтобы меня жалели, лучше пусть считают злобной мегерой, которая ненавидит мир.

— Ты не ненавидишь мир, — возразила Кларк с жаром, который удивил ее саму. — Теперь я это знаю.

И, поскольку Лекса молчала, она подняла голову, встречаясь с ней взглядом, и столько всего было в этих зелёных глазах напротив, что Кларк застыла на месте. Такой говорящий взгляд она уже видела — в зарослях рядом с деревней, когда они прощались, и Лекса стояла над Кларк, глядя так, словно собирается упасть рядом и обнять ее крепко-крепко и никогда не отпускать.

Они просто молча смотрели друг на друга в полутьме подвала. Как жаль, пронеслось в голове Кларк, что теперь все кончено, и она уже никогда не узнает, как бы все могло быть, если бы…

Если бы что, прошептал в ее сознании голос, и это был голос Лексы, смотревшей так полно, так сильно, что сердце грозилось пробить грудную клетку и вырваться наружу под этим настойчивым взглядом.

Если бы…

В этот момент лязгнула дверь, и они резко отпрянули друг от друга.

Вошёл довольно высокий и худой, абсолютно лысый человек в военной рубашке без знаков отличия и серых крестьянских штанах. В руке у него была винтовка. За его плечом Кларк увидела тех двух, которые взяли их в плен — один с выпуклыми глазами и лицом идиота и второй, маленький чернявый малый с взъерошенной шевелюрой.

Едва взглянув на Кларк и Лексу, лысый сделал движение рукой, указывая на Торп, и что-то сказал по-итальянски. Те двое мигом подскочили к Лексе и принялись за локти поднимать ее с пола. Она взбрыкнула, упираясь, и один из них сильно ударил ее кулаком по лицу, пробормотав какое-то ругательство.

— Лекса! — Кларк рванулась к Торп, но ее, как щенка, бесцеремонно отшвырнули ногой в тяжёлом ботинке.

— Оставьте ее, сволочи! — лёжа на полу, Кларк со слезами наблюдала, как упиравшуюся Лексу практически поволокли к выходу. Ноги ее скребли о пол, тело безвольно обвисло, коса болталась на спине.

Стоявший у выхода лысый человек с винтовкой окинул презрительным взглядом Кларк и вышел, захлопнув за собой тяжёлую дверь.

Лексу привели в одну из комнат первого этажа. Сквозь боль, застилающую правую сторону лица, на которую пришелся удар, она увидела обстановку: письменный стол с бумагами и картами, деревянную кровать в углу и большое окно, в которое пробивались первые лучи солнца. Лысый мужчина велел посадить ее на стул, затем коротко сказал своим приспешникам, чтобы убирались, и сел за стол, удобно устраиваясь в деревянном кресле.

Она выпрямилась и попыталась движением головы откинуть прядь волос с лица, а он достал из кармана пачку сигарет и закурил.

— Хотите? — по-английски спросил он, протягивая ей пачку через стол. Лекса мотнула головой.

— Хорошо, — он выдохнул дым и забарабанил пальцами по столу. — А теперь, пожалуйста, назовите ваше имя и звание.

— Александрия Торп, капрал медицинской службы, — помедлив, ответила Лекса.

Он внимательно смотрел на нее.

— И как вы оказались здесь?

Она качнула головой.

— Прежде, чем я буду отвечать, скажите, кто вы и зачем схватили нас.

Он поднял правую бровь.

— Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы, Александрия Торп, капрал медицинской службы.

— Вы же задаете мне вопросы, — ответила Лекса спокойно. — Почему бы и мне не спросить?

Он криво усмехнулся.

— Но не я сижу связанный на стуле. Кстати, кто эта девушка с вами?

Он встал из-за стола и прошёлся по комнате, делая глубокие затяжки и стряхивая пепел прямо на пол.

— Почему вы не отвечаете?

Лекса тяжело вздохнула.

— Это просто медсестра. Мы вместе с отрядом попали в засаду на южной стороне гряды. Вы должны были слышать взрывы. Из всех выжили только мы с ней.

Лысый обернулся и внимательно посмотрел на нее.

— Что за отряд? Откуда вы шли?

— Это уже неважно, — Лекса дернула уголком рта. — Отряд перебит, остались только мы.

— А куда вы направлялись?

— А как вы думаете? — дерзко ответила Лекса.

Он довольно долго молчал. Потом приблизился к ней и сел на край стола, чуть наклонившись вперед. Лекса увидела, что его худое морщинистое лицо покрыто трехдневной щетиной.

— Вы кажетесь умной женщиной, капрал. Зачем вы усугубляете ваше положение? Скажите, куда вы направлялись?

Лекса сжала зубы.

— Наш отряд попал в засаду, и мы шли к железной дороге, как вы могли догадаться. Мы устали и хотели переночевать в вашей деревне. Это все, что я могу сказать.

Он долго молча смотрел на нее. Потом обернулся и затушил окурок в стеклянной пепельнице, стоявшей на столе.

— И что там, на железной дороге? — вкрадчиво спросил он. Лекса сглотнула и почувствовала, как по спине ползет противная липкая струйка пота.

— Вероятно, поезд, — осторожно отозвалась она.

Лысый задумчиво смотрел на нее.

— И вы хотели сесть на этот поезд? Во сколько? Куда он едет?

Лекса покачала головой.

— Я не знаю. Мой командир знал, но он убит. Я всего лишь военный врач, и я следовала за отрядом.

— Военный врач, — медленно повторил за ней лысый. — Но вы шли довольно целенаправленно, так? От гряды путь неблизкий. Кого вы рассчитывали встретить на той стороне реки?

И, поскольку Лекса упорно молчала, он скрестил руки на груди, глядя на нее сочувственно и строго одновременно.

— Вы зря упираетесь, капрал. Надеюсь, мне не нужно угрожать вам? Расскажите все, и я подумаю, чем вам можно помочь.

Лекса, сцепив зубы, смотрела в пол и молчала.

— Хорошо, — мягко сказал он, выпрямляясь. — Посмотрим, что скажет ваша подруга. Возможно, она будет более сговорчива.

Невероятным усилием воли Лекса удержалась от вскрика, который рванулся у нее изнутри, когда она услышала эту фразу. Она стиснула зубы и досчитала до десяти, заставляя себя смотреть в пол. Потом подняла голову и взглянула в ясные глаза мужчины.

— Она всего лишь медсестра, — пожав плечами, сказала она, принуждая себя казаться равнодушной. — Она без меня шагу ступить не могла в этих горах, так что с ней бесполезно разговаривать. Можете делать, что хотите.

Лысый усмехнулся.

— Посмотрим, — отозвался он с ноткой угрозы в голосе.

Потом крикнул, взглянув на дверь:

— Entra! (итал.войди)

Дверь тут же распахнулась, и на пороге возник тот мужчина, который ударил Лексу в подвале.

— Рortarla via (итал.уведи ее), — приказал лысый, садясь за стол.

Мужчина грубо поднял Лексу за локоть. Она дернулась, сопротивляясь, но он рванул ее назад так сильно, что Торп чуть не упала. Плечо сразу словно занялось огнем.

— Рorta la bionda (итал. приведи блондинку), — добавил лысый вслед. Лекса успела увидеть, что он закурил, задумчиво глядя, как ее выводят за дверь.

На мокрых от влаги ступеньках она поскользнулась и чуть не упала, и тащивший ее мужчина замысловато выругался, а Лекса, барахтаясь в его руках, судорожно думала, что ей теперь делать и как помочь Кларк, но в голове все словно смешалось, мысли никак не складывались в одно целое, а в виске пульсировала жгучая боль.

— Лекса, — едва дверь открылась, как Гриффин неловко вскочила с пола и бросилась к Торп, но мужчина грубо оттолкнул ее, прошипев по-итальянски:

— Siediti, cagna! (итал.сидеть, сyка)

Потом швырнул Лексу в противоположный угол с такой силой, что она ударилась головой о стену.

— Andiemo (итал. пошли), — он схватил Кларк за локоть. Она сидела на полу и испуганно моргала, и Лекса уловила умоляющий взгляд, который Гриффин бросила на нее. В груди что-то болезненно сжалось.

— Не бойся, — Лекса попыталась встать, но ей не удалось, голова кружилась, перед глазами стояла мутная пелена. — И ничего им не говори! Слышишь, Кларк! Ничего не говори!

Мужчина заломил руки Кларк назад так, что она вскрикнула от боли, и этим заставил подняться на ноги.

Последнее, что увидела Гриффин, было бледное, залитое слезами лицо Лексы, сидевшей на полу. В голове звенело отчаянное:

— Ничего им не говори!


Часть 14


С шумом захлопнулась грубая деревянная дверь, и Лекса осталась одна в стремительно светлеющей пустоте подвала. У нее жутко болела голова, и она дрожала в отсыревшей, волглой одежде, но все это казалось ничтожным в сравнении с тем, что сейчас происходило за закрытой дверью, наверху, в комнате, из которой ее только что увели, и при мысли о Кларк, совершенно беззащитной в руках этих негодяев, Лексу начинало трясти и ее грудь болела так сильно, что она едва могла дышать. Что сделают эти страшные мужчины с Кларк, если она не скажет им то, что они хотят услышать? На что они способны? Вдруг голубые глаза Кларк, ее светлые волосы и фигура голливудской кинозвезды привлекут внимание этих людей настолько, что они решат добыть у нее сведения не только угрозами, но и действиями?

Лекса до крови прикусила нижнюю губу, стараясь заглушить внутреннюю боль. Если они навредят Кларк, то она никогда себе этого не простит, потому что именно по ее, Лексы, вине произошло то, что произошло. Если бы она прислушалась к опасениям Кларк, то ничего бы не случилось, они бы выскользнули из чертовой деревни и ушли в ночь и сейчас спали бы где-нибудь, пусть на холоде, пусть среди пустынных гор, на голой земле, но далеко отсюда, в безопасности… Почему, почему она не вняла внутреннему голосу, твердившему, что Кларк права? Из-за усталости? Из жалости к Кларк? Из желания устроить им комфортный ночлег и тем самым что-то доказать Гриффин?

Умом Лекса понимала, что схватившие их люди — не простые бандиты, которые маскируются под партизан, но были ли это члены Сопротивления? Зачем тогда хватать их и допрашивать, ведь союзники не представляют угрозы для партизан, наоборот, увидев военных медиков в такой глуши, да ещё медиков, служащих в Британской армии, партизаны бы обрадовались и захотели помочь, разве нет? Кто же эти люди, одетые как обычные жители деревни, и вместе с тем вооруженные так, будто винтовки им выдало серьезное командование, незримо стоящее за их спиной?

Так много вопросов и ни одного ответа!

Лекса поймала себя на том, что все время напрягает слух, пытаясь уловить хотя бы какие-то звуки извне. Но что делать, если она их уловит? Как можно сидеть здесь, в этом подвале, зная, что Кларк, возможно, бьют или насилуют?

Сходя с ума от неизвестности, Лекса пыталась заглушить звенящую тишину подвала тем, что вставала и ходила, как можно громче шаркая ногами по полу, но, едва только звук ее шагов становился единственным, что она слышала, ей немедленно начинало казаться, что сквозь него прорывается подавленный крик снаружи, и тогда она останавливалась, и, как животное, попавшее в безвыходное положение, замирала, и, ругая себя, начинала вслушиваться в то, что происходило за дверью.

Она знала, что немцы могли сделать с мирными жителями, и сама несколько раз видела женщин, которых изнасиловали во время наступления фашистских войск в Италии, но представлять, что это произойдет с Кларк или с ней самой, было настолько страшно, что она отгоняла эту мысль и снова принималась ходить, шаркая ногами, и опять ей чудился крик, прорывающийся сквозь противный, скребущий звук ее шагов.

Кларк с ее улыбкой, с ее полудетским лицом и наивными голубыми глазами — в лапах трёх мужиков, которые будут рвать на ней одежду, издеваться, глумиться, смотреть на нее своими похотливыми взглядами… Лекса опять так сильно закусила нижнюю губу, что во рту появился привкус крови. Больше всего её убивало то, что она ничего не могла сделать, разве что ходить по подвалу, как пленный лев, и в бессилии прикладываться плечом о стену — каждый раз все сильнее и сильнее.

Господи, только пусть Кларк будет в порядке, думала она, пусть они сотворят это со мной, пусть издеваются, как хотят, но не трогают Кларк! Я больше ни о чем не попрошу, но если нам и суждено умереть в этой деревне, дай нам по крайней мере умереть достойно — не двумя оскверненными женщинами в разорванной одежде, а солдатами, выстоявшими до конца! Это мне, молилась она, уже ничего не страшно, потому что после смерти Эйдана я превратилась в холодный, лишенный эмоций сосуд, только с виду похожий на человека. Но Кларк! Ей ещё жить и жить, она должна выбраться из этой мясорубки, должна выйти замуж и родить детей, а потом прожить долгую счастливую жизнь и умереть старой женщиной в окружении детей и внуков!

Остановившись в очередной раз посреди подвала, Лекса посмотрела наверх, туда, где в небольшое окно пробивался солнечный свет, и вдруг подумала о том, что больше никогда не увидит моря, не почувствует теплое прикосновение прибоя на ступнях, не сядет на пляже, глядя в бескрайнюю даль, не пробежится по мягкому песку… Да, ей было жалко уходящей жизни, но не потому, что сама жизнь представляла какую-то ценность, а потому, что она только сейчас осознала, как ей дороги простые вещи, которых люди не замечают, когда эти вещи у них есть. После долгих, кровавых лет войны Лекса утратила способность чувствовать, но теперь, перед лицом смерти, она не боялась — ей было жаль. Жаль, что они с Кларк не выберутся из этой деревеньки, затерянной глубоко в горах. Жаль, что они так мало времени провели вместе. Жаль, что она, Лекса, больше не сможет спасать людей, и жаль, что жизнь кончилась так глупо и нелепо: ни семьи, ни родных, только старый шерстяной носок и фотография, которые сейчас валяются где-то, выброшенные прочь равнодушной рукой.

Ещё одна мысль мучила Лексу — мысль, которая часто посещала ее, военного медика, побывавшего на передовой и не раз находившегося в смертельной опасности. Это была одна из тех противных мыслей, которые человек гонит от себя, но, как бы он ни старался, она периодически всплывает в его сознании, отравляя все внутри холодным липким ощущением ужаса. Она понимала, что сейчас они с Кларк оказались на краю гибели, и гибель эта не могла быть лёгкой, и требовалось собрать свои душевные силы, чтобы подумать о будущей смерти и подготовиться к ней — принять этот факт и до последнего остаться человеком. И это ощущение того, что она никак не может остановить свою мысль на смерти и том, как с ней смириться, мучила Лексу почти также сильно, как и тревога за Кларк.

Прошло, наверное, минут тридцать (Лекса всегда гордилась своими внутренними часами, хотя в этот раз ей показалось, что полчаса длились вечность), прежде чем дверь загрохотала и открылась.

Никто не потрудился развязать Лексе руки, и она с трудом поднялась, опираясь на стену и широко открытыми глазами глядя на дверной проем.

Все те же двое мужчин (Лекса про себя окрестила их Дурак и Подонок) ввели Кларк, и, хотя на лице девушки явственно проступали следы слез, Лекса видела, что выглядит она абсолютно невредимой. На щеке все ещё виднелась царапина от ветки, но ни синяков, ни кровоподтеков не было, и в целом Кларк казалась такой же, какой была до допроса.

Мужчины ввели ее, довольно грубо толкнули в спину, чтобы не загораживала дверь, и тут же удалились, не проронив ни слова. Лекса бросилась к Кларк.

— Ну как? Ты в порядке?

Кларк немного растерянно посмотрела на нее и как-то устало кивнула. Руки Лексы по-прежнему были связаны, и она не могла прикоснуться к Кларк, как бы ей того ни хотелось, и оставалось лишь стоять напротив, внимательно рассматривая осунувшееся, бледное лицо Гриффин.

— Пить хочу, умираю, — сказала Кларк, подходя к стене и практически падая на пол.

— Что там было? — Лекса села рядом и посмотрела на нее.

— Все плохо, Лекса, — Кларк покусала нижнюю губу. — Я подозреваю, что то, что нас не убили сразу, ещё хуже.

Лекса нахмурилась.

— Почему?

Кларк тяжело вздохнула.

— Я сказала им только то, что знаю — что мы попали в засаду и шли через горы к железной дороге, и тот лысый стал куда-то звонить и долго говорил по-итальянски, я ни слова не поняла. Но было ясно, что он спорит с кем-то.

Она взглянула на Лексу.

— Это было очень страшно — слушать, как он говорит с кем-то и понимать, что он решает сейчас твою судьбу, а ты ничего не можешь сделать и даже слова разобрать не можешь.

Лекса молча смотрела на нее.

— В общем, он стал соглашаться с этим кем-то, а потом опять стал расспрашивать меня про отряд и железную дорогу…

— Что ты ему ответила? — хриплым голосом спросила Лекса.

Кларк пожала плечами.

— Ничего конкретного. Я сказала, что я всего лишь медсестра и что нас вел командир, а потом мы просто шли вперёд, надеясь выйти к дороге.

Лекса облегчённо кивнула.

— Я сказала то же самое.

Некоторое время обе молчали, а потом Лекса осторожно спросила, глядя на тонкую полоску, протянувшуюся по щеке Кларк, там, где высохла слеза.

— Они не обидели тебя?

Кларк глянула на нее и покачала головой, горько усмехаясь.

— Нет. Этот лысый настроен очень серьезно, ему не до глупостей.

Сжав зубы, Лекса сдержала облегченный вздох и отвернулась. У нее нещадно ныли вывернутые назад плечи, и она чувствовала, как опухает правая половина лица. Но облегчение, вызванное тем, что Кларк жива и невредима, она игнорировать не могла. На миру и смерть красна, подумала она, глядя на Кларк. По крайней мере, они вместе.

— Тебе страшно? — вдруг спросила Кларк, поворачивая к ней голову, и это было так неожиданно, что Лекса вздрогнула. Как будто Гриффин каким-то непостижимым образом ухитрилась прочитать ее мысли и озвучила то, что Лекса прятала даже от самой себя.

Лекса помолчала.

— Мне было страшно, когда я боялась за тебя, — сказала она просто. — Эти полчаса, что тебя не было. А сейчас… не знаю, наверное, нет. Когда все время находишься в опасности, то привыкаешь к этому. Нельзя все время бояться.

Кларк не ответила. Она знала, о чем говорит Лекса, потому что сама прошла через все это, когда Торп увели на допрос, и она сидела в этом подвале одна и беспомощно кусала губу, представляя все пытки, которым могут подвергнуть Лексу, и холодея от ужаса.

— И чем закончился ваш разговор? — спросила Лекса минут пять спустя, и Кларк услышала в ее голосе знакомые властные нотки.

— Ничем. Он сказал «si» тому, с кем разговаривал, и велел увести меня. Вот и все.

— И он не угрожал тебе? Не намекал на то, что тебе нужно сотрудничать? — Лекса удивленно нахмурилась.

Кларк помотала головой.

— Нет, он просто много раз спрашивал одно и то же, и я все время отвечала, что все уже сказала и больше не могу ничего добавить.

Лекса хмыкнула.

— Тактика ведения допроса. Я знаю, потому что, когда меня вызывали на разговор с руководством по поводу того немца, которого я спасла, они тоже все время так меня мучили. По сто раз задавали одни и те же вопросы, как будто пытались подловить. Это прием такой, и меня пугает, что деревенщины вроде них с этим приемом знакомы…

— Мы ведь не сделали ничего плохого? — вдруг перебила ее Кларк, и ее голос зазвенел от волнения. — Мы не предали родину или вроде того?

Лекса изумлённо посмотрела на нее.

— О чем это ты?

Глаза Кларк подозрительно блестели.

— Ну знаешь, мы же рассказали про Монти и железную дорогу. Может быть, нужно было просто молчать? Все равно ведь они нас… скорее всего…

Лекса придвинулась ближе и коснулась плечом ее плеча.

— Кларк, — убеждённо сказала она, глядя в наполненные слезами голубые глаза. — Пожалуйста, послушай меня. Ты не сделала ничего плохого! Мы не выдали важные сведения и не предали родину, мы просто пытаемся выжить. Это только в кино герои стоят на допросе и гордо молчат, а потом их расстреливают так, что пришедшие поглазеть люди рыдают от жалости. Но мы не в кино, и то, что мы им сказали, никому не навредит, а нам, возможно, это даст шанс на спасение. А если… если этого шанса нет, то последнее, что нам останется — это достойно умереть.

По щеке Кларк побежала слеза, и Лекса, забыв, что у нее связаны руки, потянулась, чтобы стереть ее, но вскрикнула от боли в запястьях.

— Просто я уже вообще ничего не понимаю, — прошептала Кларк, прижавшись затылком к стене. — Я не хочу вот так глупо умирать!

— Я знаю, Кларк, — Лекса тяжело вздохнула. — Я знаю. Но если нам суждено умереть сегодня, то мы должны принять эту смерть, как полагается солдатам.

Кларк молчала, глядя в ее глаза, которые про себя всегда называла «спокойными». Да, так и было — несмотря на то, что, порой неутомимая страстная натура Лексы прорывалась сквозь внешнее безразличие и высокомерие, глаза ее всегда потрясали Кларк — они умели быть такими, каким кажется море в самый безветренный день, когда вода прозрачна и зелено-синя, и тебе кажется, что дно совсем близко, а оно где-то там, на страшной глубине, но эта глубина не пугает, а манит. И сейчас Кларк мучительно захотелось сказать об этом Лексе, но зачем и как — она не знала. Мысли, вертевшиеся в голове, никак не складывались в слова. Самым странным было то, что Кларк вообще перестала чувствовать страх, хотя раньше ей казалось, что она никогда не избавится от него. Но почему-то после всего того, что произошло с ними в этих горах, она больше не могла бояться. Она вдруг поняла, что именно хотела сказать Лекса, когда она говорила о достойной смерти. Да, это было единственное, что им оставалось.

Я пережила уже столько, что хватило бы на две человеческие жизни, подумала Кларк. Чего мне бояться?

Она взглянула на Лексу, которая сидела, упираясь затылком в стену, и смотрела куда-то вверх. Ее тонкое, изящное лицо с заметно опухшей правой щекой было отрешенным, губы побледнели, нижняя челюсть подрагивала. Кларк захотелось взять ее за руку, но запястья были связаны, и она пожалела, что не может освободить их.

Лекса заметила, что Кларк смотрит на нее, и истолковала этот взгляд по-своему.

— Болят руки? — тихо спросила она, и Кларк показалось, что ее голос дрожит.

Она покачала головой.

— Терпимо. А у тебя?

Лекса криво усмехнулась.

— Плечи болят. И голова. Впрочем, все это уже неважно.

Кларк так и обдало холодом, когда она услышала последние слова Лексы. Неужели Торп сдалась?

— Перестань, — сказала Кларк твердо. — Мы выберемся отсюда, обещаю. До сих пор нам везло.

Лекса посмотрела на нее с едва заметной улыбкой.

— Может, ты и права, — медленно сказала она.

Голос у нее был какой-то странный, будто она произносила слова через силу.

— В любом случае… Я рада, что ты здесь.

Прошло ещё около часа, в течение которого они обе молчали, думая об одном и том же, прежде чем дверь снова открылась, и на пороге показался лысый, на этот раз без винтовки, и те двое, что притащили их в подвал.

Мельком глянув на девушек, съежившихся у стены, лысый негромко приказал по-английски:

— Встать!

Когда они поднялись на ноги, он кивнул стоявшим за его спиной мужчинам, что-то сказал по-итальянски, и те двое, тыча в Кларк и Лексу дулами винтовок, принялись подталкивать их к выходу.

— Куда нас ведут? — спросила Лекса у лысого, но он проигнорировал ее вопрос. Он вообще больше не смотрел на арестованных, как будто они перестали его интересовать.

— Рartire, рartire (итал. иди), — бормотал Подонок, больно пихая Лексу в бок дулом винтовки.

Прихрамывая, они поднялись по ступеням наверх, но на этот раз их не стали заводить в комнату, а заставили свернуть налево и выйти во двор, почти такой же, как в доме Фелисы, только поменьше и гораздо более грязный. Посреди двора были навалены какие-то тряпки, а неподалеку стояла телега с двумя колесами и переломанными надвое оглоблями. Солнце стояло уже так высоко, что привыкшие к полутьме подвала Кларк и Лекса немедленно принялись щуриться и, когда их заставили спуститься по ступеням, вынуждены были опускать головы, чтобы спрятать глаза от солнца.

Когда они спустились, лысый мужчина остановился перед ними, слегка отставив правую ногу, и сказал, обращаясь почему-то только к Лексе:

— Сейчас вас сопроводят к моему начальству. Советую не делать глупостей, капрал.

Он многозначительно взглянул на Кларк, которая напряжённо прислушивалась, затем обратился к своим помощникам на итальянском, произнеся что-то, явно звучащее как приказ.

Лекса молчала, делая вид, что она не понимает языка. Пару раз она ловила на себе взгляды лысого, который словно догадывался, что она знает итальянский, и упорно отводила глаза, рассматривая носки своих потёртых ботинок.

Суть приказа лысого сводилась к тому, что «их» нужно отвести в Перуччу и сдать, «куда надо» (имён лысый словно намеренно избегал). Название Перучча Лексе было не знакомо, но она поняла, что их поведут в другую деревню, и это ее немного обнадежило. Конечно, со связанными руками они мало что могли сделать, но все же то, что их не собирались расстреливать сразу, уже давало мизерный шанс на спасение.

— Простите, — по-английски обратилась она к лысому, когда он закончил. — Я не знаю, как вас называть…

Она сделала паузу, надеясь, что лысый назовет имя или звание, но он упорно молчал. Взгляд у него был лениво-презрительный, словно перед ним стояла не женщина, а какое-то мерзкое надоедливое насекомое, своим жужжанием отвлекающее его от важных дел.

— Когда нас обыскивали, у меня забрали нечто очень важное, — Лекса перевела дыхание, словно собираясь с силами, но голос ее звучал твердо и решительно. — Это фотография и…

Она замялась, и Кларк невольно взглянула на нее.

— Детский шерстяной носок. Серый. Вам эти вещи ни к чему, а мне они дороги. Прикажите вашим солдатам вернуть их, если это возможно.

Она вскинула подбородок, как всегда делала, когда ей было больно, и смело посмотрела в карие, равнодушные глаза мужчины, который слушал все это, лениво перебирая в пальцах какую-то верёвочку, видимо, вынутую из кармана.

Он немного помолчал, затем ровным голосом спросил что-то у Дурака. Тот пожал плечами, коротко ответил ему и сплюнул на землю. Кларк поморщилась.

— Тряпку он выкинул, — сказал лысый Лексе, усмехаясь и, как показалось Кларк, ожидая ее реакции.

— А фото? — странно сдавленным голосом спросила она, и лысый бросил Дураку ещё одну фразу, на что тот нахмурился, словно припоминая, затем лениво порылся в кармане и извлёк из него смятый кусок бумаги и тот самый перочинный нож, который Лекса отдала Кларк перед походом в деревню. Нож он тут же убрал обратно, а бумажку повертел в пальцах, заинтересованно развернул, посмотрел и лишь потом протянул лысому, взглянув при этом на Лексу.

— Верни ей, — приказал лысый по-английски, пытливо глядя на Лексу. Дурак недоуменно посмотрел на него.

— Portare indietro! (итал. верни)

Дурак повернулся всем телом к Лексе, сделал шаг, протягивая фотографию, и она слегка недоуменно повела плечами, как бы показывая, что не может взять ее.

— У меня руки связаны.

Лысый усмехнулся, протянул руку между Лексой и Дураком, взял у него фотографию, потом долго изучал ее и, наконец, поднял глаза на Лексу. Лицо его было бесстрастным, но в глазах затаилась ненависть, и Кларк — несмотря на то, что этот взгляд был адресован не ей — вся похолодела от ужаса.

— Значит, вам она уже ни к чему, — спокойно сказал лысый и, разорвав фотографию на мелкие кусочки, бросил их под ноги Лексе.

Ошеломленная Кларк не сдержала громкого всхлипа, а Лекса… Лекса молча стояла, глядя на валяющиеся на земле обрывки фотографии. Лицо ее было совершенно спокойным


Часть 15


Примечание к части

Уважаемые читатели! Я прошу прощения за то, что так долго не выкладывала продолжение, но у автора очередной (как всегда временный) творческий застой, поэтому я решила выложить то, что уже было написано ранее. Это небольшая глава, но, надеюсь, она вас порадует.

Лекса давно не боялась смерти. После того, как не стало Эйдана, ее мало волновали вопросы собственной безопасности, и порой она думала, что прав был Геродот, когда сказал, что «смерть — это прекрасное убежище для усталых людей». Лекса не поручилась бы за точность цитаты, но суть ее была верна. Сколько раз во время кровопролитных боёв капрал Торп, слыша свист гранаты, летящей в ее сторону, закрывала глаза и принималась считать про себя — «один, два, три, четыре…» — и все время видела перед собой бледное личико Эйдана — такое, каким оно было во время их прощания. А потом граната пролетала мимо, и Лекса открывала глаза, не зная, радоваться ей или грустить от того, что смерть упорно не желает давать ей убежище.

Но теперь все было иначе.

Все изменилось.

Она изменилась, и виной тому была Кларк, которая шагала рядом, и Лекса впервые за долгие годы ощутила дикий иррациональный страх не за себя, а за другого человека, и сейчас, шагая по каменистому склону вслед за блондинкой, заставившей ее сердце разрываться на части, Торп смотрела в ее прямую спину и вспоминала, как Кларк улыбалась тогда, в озере, каким счастьем светилось ее лицо, и думала, что ей невероятно повезло оказаться в этой передряге именно рядом с Кларк, потому что — теперь она точно знала это — присутствие рядом Гриффин делало ее не просто сильной, а почему-то заставляло верить в то, во что Лекса давно уже отчаялась поверить. Это было странно и даже немного пугало, однако привыкшая числить себя мертвой Торп вдруг начала ощущать, как внутри нее что-то меняется, словно Кларк растопила лёд, которым было покрыто сердце Лексы, и теперь, тая, этот лёд делал ее слабой и сильной одновременно. Кларк была рядом, и она нуждалась в Лексе, и это значило, что Лекса сделает все, чтобы спасти Гриффин от смерти.

Они шагали уже достаточно долго, и постепенно долина с деревенькой осталась позади, и их путь, пролегающий через склон горы, слегка отклонялся вправо от маршрута, по которому Лекса и Кларк намеревались выйти к реке, и вскоре они спустились в очередное ущелье, по дну которого весело бежал ручеек, перешли его вброд и снова оказались на склоне горы.

Конвоиры шли сзади, постоянно тихо переговариваясь по-итальянски, и Лекса, напрягая слух, улавливала отдельные фразы, и, хотя шум шагов и некоторое расстояние между нею и мужчинами съедали большинство слов, однако суть беседы она понимала.

Поначалу Дурак и Подонок говорили о чем-то бытовом, незначительном, обсуждали вино, погоду, женщин и даже своего злобного начальника, называя его «комиссар», но, когда маленькая группа перевалила за гребень, и они углубились в довольно густой и тенистый лес, то разговоры постепенно утихли, наступила тишина, и Лекса, ускорив шаг, поравнялась с Кларк, надеясь, что им удастся спокойно поговорить.

— Ты как? — спросила она, глянув на покрытое испариной лицо Гриффин. В лесу было прохладнее, и лучи света, падавшие сверху, расчерчивали почву на неровные, дрожащие на листве кустарника и траве полосы. По виску стекала неприятная капля пота, но стереть ее было нельзя, и Лекса мотнула головой, но добилась лишь того, что капля упала ей за ворот рубашки.

— Ничего, — ответила Кларк, поморщившись. — Руки, кажется, совсем затекли. Куда они нас ведут, как думаешь?

Говорила она тихо, но твердо, и Лекса почувствовала себя гораздо лучше, услышав в голосе Кларк уверенность, которой сама не ощущала. Она оглянулась на конвоиров. Мужчины шли довольно медленно, расслабленно, опустив оружие, и даже не смотрели на них, и было ощущение, что они никуда не торопятся, а просто прогуливаются по лесу теплым весенним днём.

— Думаю, что нас ведут к немцам.

Ответный взгляд Кларк был наполнен ужасом, и Лекса, кивая, грустно усмехнулась.

— Я сложила два и два и поняла, что Перучча — это деревня, занятая немцами. И там, скорее всего, сидит тот, кто и будет нас допрашивать, только вот он уже не будет так мил и любезен, какими были эти трое. Скорее всего, у них нет полномочий, чтобы пытать нас, для этого нужен кто-то посолиднее.

В ее голосе звучала сталь, и Кларк внутренне содрогнулась, глядя на прямой и строгий профиль Торп, говорящей все это в сторону, будто бы обращаясь не к Кларк, а к самой себе, потому что на Кларк Лекса не смотрела.

— Я все время думаю, как бы сбежать, — сказала Кларк, поводя плечами, будто пыталась развязать веревки, стягивающие руки. — Может, рванем в разные стороны? Ты вправо, я влево?

— У нас связаны руки, Кларк, — бесстрастно отозвалась Лекса. — Мы не убежим далеко, ты же понимаешь это. К тому же их двое, они побегут за нами и быстро догонят. А ещё и пальнуть могут…

Кларк знала, что Лекса права, и на душе у нее становилось все тяжелее, однако она попыталась отогнать это чувство, перебирая в голове возможные варианты побега.

— Может, тогда…?

— Тсс, — Лекса прервала ее. — Замедли шаг, они снова разговаривают. Я хочу послушать.

Она сделала вид, что споткнулась, даже притворно охнула, а потом снова зашагала вперед, ловя чутким слухом долетавшие сзади обрывки фраз.

— Мы к вечеру успеем? — спросил Дурак у Подонка (Лекса узнала его по преувеличенно развязному тону и лёгкой картавости).

— Думаю, да. Время есть, — отозвался Подонок. Голос его был медлительным, и некоторые слова он специально растягивал, видимо, думая над их смыслом перед тем, как произнести.

Дурак немного помолчал, а затем сказал, понизив тон, словно боялся, что его подслушивают:

— А эта, блондинка, смотри какая? Задница как орех! Наверное, и титьки отличные. Как она тебе?

Едва не споткнувшись уже по-настоящему, Лекса тряхнула головой и невольно стиснула зубы. Титьки? Задница? Неужели сейчас начнется то, чего она ожидала с самого начала?

— Ну да, — неопределенно промычал Подонок, и Лекса уловила в его голосе нотки неуверенности, будто бы он не хотел поддерживать этот разговор.

— У тебя была когда-нибудь баба со светлыми волосами? — Не унимался Дурак, сплевывая в сторону.

Подонок ответил, что не было.

— И у меня не было, — с сожалением сказал Дурак. — Интересно, у нее волосы между ног тоже такие? Я ещё никогда не видел бабу со светлыми волосами между ног.

Лекса похолодела. Этот разговор нравился ей все меньше и меньше, но нужно было делать вид, будто она ничего не понимает, и идти вперёд так, как будто все в порядке. Она уловила на себе испытующий взгляд Кларк и, сжав челюсти, упорно смотрела вперёд, словно ничего не происходило.

— Может, проверим по-быстрому? Ну, как она выглядит под этой своей формой?

— Ты приказ слышал? — заворчал Подонок. Клацнуло оружие — вероятно, он перевесил его с плеча на плечо.

— Да перестань, что такого? — Дурак кашлянул и снова сплюнул в сторону. — Раз — и все. Эту вторую, воблу сушеную, привяжем к дереву, она и не шелохнется. А то хочешь — бери ты ее. Хотя сомневаюсь, что с ней будет так хорошо, как с этой конфеточкой. Титек там вообще нет, да и задницы тоже. Но, может, тебе такие нравятся?

Лексу не оскорбили его слова, она почти не слышала их, потому что думала только о Кларк. На секунду у нее мелькнула мысль — а действительно, не сбежать ли в лес, бросившись в разные стороны, однако здравый смысл подсказал ей, что так будет ещё хуже — если их подстрелят, то ситуация осложнится ещё и ранением.

— Я тебе что сказал? — Глухо ответил Подонок, и в голосе его послышалось раздражение. — У нас приказ! Роберто с нас шкуру спустит, если узнает, что мы это сделали!

Дурак недовольно цыкнул.

— А как он узнает? Ну, ты и трус, Энцо! Эти бабы завтра уже будут мертвы, а немцы их и пальцем не тронут, у них запрещено иметь пленных баб, за это, говорят, и расстрелять могут.

Подонок пробурчал что-то, но Лекса не разобрала его слов.

— Говорю тебе, — продолжал Дурак. — Парни слышали, что, когда фрицы взяли Мацциолу, то перенасиловали там всех, от маленьких девочек до старух, и потом их всех судили и расстреляли. У них наши бабы считаются грязными, их нельзя иметь.

Теперь уже Подонок сплюнул себе под ноги и пробормотал что-то про поганых фрицев и то, куда им можно отправляться.

— Так что никто не узнает, что мы попробовали эту красотку, — настаивал Дурак. — Давай, а? По-быстрому? Если ты не захочешь, то просто постережешь темненькую, а я управлюсь с блондинкой.

Лекса приказала своему бьющемуся, как сумасшедшее, сердцу немного притормозить. Она глянула на Кларк, медленно шагающую вперёд и не подозревающую об опасности, и задала себе вопрос — нужно ли предупредить девушку о том, что сейчас случится? Мысли Лексы лихорадочно метались от одной к другой, однако придумать, что делать, она не могла.

— Кларк, я… — начала она, но не успела.

— Эй! — крик сзади заставил их обеих обернуться. — Fermarsi! (ит. привал)

Взгляды, которыми обменялись между собой Дурак и второй, которого, похоже, звали Энцо, бросили Лексу в дрожь. Она дернула руками, пытаясь высвободиться, но путы по-прежнему крепко стягивали запястья, и она добилась лишь того, что веревки ещё сильнее впились в кожу.

Кларк недоуменно смотрела на нее.

— Лекса, что с тобой… — Начала она, глядя, как по виску Торп медленно ползет прозрачная капля пота.

Лекса до боли прикусила нижнюю губу, борясь с веревками, но все было тщетно. Дурак, подойдя ближе, повел дулом в сторону и что-то сказал, но Гриффин не поняла его, и в этот момент Лекса подняла на нее глаза, налитые таким конденсированным отчаянием, что Кларк невольно ахнула.

— Рartire, — повторил нетерпеливо Дурак, и его масляные глазки заблестели. Кларк смотрела на Лексу.

— Лекса, что он? Чего он хочет?

Лекса вдруг ощутила, что вот-вот расплачется. Она упорно дёргала руками, и тут Энцо подскочил сзади, и его грубый окрик заставил ее прекратить.

— Кларк, ты должна выслушать меня, — торопясь, заговорила Лекса. — Тебе нужно будет сопротивляться изо всех сил, попробуй найти какой-нибудь камень и огреть его по голове, или ветку, что угодно…

— Молчать! — Дурак, некоторое время прислушивавшийся к звукам незнакомой речи, кулаком ударил Лексу по лицу. Она охнула, согнулась, сплевывая кровь, и в этот момент Кларк все поняла.

— Нет! — Вскрикнула она, когда Дурак принялся подталкивать ее дулом в сторону кустов. — Нет!

— Иди, сyка, иначе пристрелю, — говорил он, начиная злиться, но она не понимала его. Подонок тем временем грубо встряхнул Лексу, заставляя ее выпрямиться. Кларк увидела кровь на верхней губе Торп.

— Лекса! — отчаянно крикнула она, и тогда Дурак, уже не скрываясь, схватил ее за плечо, другой рукой продолжая сжимать винтовку, и потащил за собой.

— Стойте! — Крикнула Лекса, пытаясь вырваться из рук Энцо, который, чертыхаясь, пытался удержать ее. — Я! Я пойду вместо нее!

От удивления Дурак даже застыл на месте и перестал удерживать рвущуюся из его рук Кларк.

— Что? — переспросил он. Кларк, не понимая ни слова, испуганно перебегала взглядом с лица мужчины на отчаянное лицо Лексы.

— Возьми меня вместо нее, — Лекса вырвалась из рук Энцо и сделала несколько шагов вперед. — Я не буду сопротивляться.

Дурак, нахмурившись, смотрел на нее.

— Ты знаешь итальянский? — спросил он с недоумением.

Лекса торопливо кивнула.

— Не трогай ее, — она сделала ещё несколько шагов, зная, что Кларк не понимает ее. — Можешь сделать со мной, что хочешь, но не трогай ее.

Дурак вопросительно глянул на Энцо. Лицо его блестело от пота, на лбу прорезались морщины.

— Ты мне не нужна, — он презрительно скривился, обращаясь к Лексе. — Ты слишком тощая.

— А она будет сопротивляться, — Лекса убеждённо потрясла головой, глядя в его блеклые голубые глаза. — Она будет кричать и вырываться, и тебе придется брать её силой, а я сделаю все, что ты скажешь! Все, что угодно, обещаю!

— Лука, кончай все это, — Энцо, на лице которого была гримаса отвращения, сделал несколько шагов в сторону напарника. — У нас нет времени на всю эту хрень!

Но Лука медлил. Он не сводил глаз с отчаянного лица Лексы и молчал, видимо, раздумывая, что ему теперь делать. Лекса глянула на Кларк, по лицу которой без остановки катились слезы. Губы блондинки беззвучно прошептали «нет», и она отчаянно замотала головой. Лекса заставила себя отвернуться.

— Лука! — повелительный крик Энцо заставил Дурака вздрогнуть.

— Черт с тобой, — пробормотал он, презрительно скривившись, и сплюнул Лексе под ноги. — Сyка!

Лекса медленно закрыла глаза.

+1

7

Часть 16


— Сyка, — повторил он, с ненавистью глядя на Лексу, но она уже поняла, что беда миновала. Она видела это по его глазам. Такие люди, как Лука, быстро заводятся, но и запал теряют с той же скоростью, и Лекса почти физически ощущала, как разряжается накаленная атмосфера, сгустившаяся вокруг них четверых.

— Пошли, Лука, — нетерпеливо сказал Энцо и слегка подтолкнул Кларк, стоявшую перед ним, вперёд, как бы указывая ей направление. Кларк же, словно не замечая этого, продолжала умоляюще смотреть на прямой и строгий профиль Лексы, которая все так же молча и упорно сверлила взглядом мрачное лицо Луки.

— Идём, — уже раздражённо крикнул Энцо и прибавил смачное витиеватое ругательство. Ему явно надоела вся эта ситуация, и Лекса облегчённо выдохнула, когда Лука, наконец, отвёл от нее тяжелый взгляд и поправил ремень винтовки, висевшей у него на плече.

— Ладно, — буркнул он, отворачиваясь. — Идём. И так кучу времени потеряли.

Переведя дыхание, Лекса облизнула разбитую губу. Во рту у нее стоял привкус крови, перед глазами плавали мутные круги, а руки мелко и противно дрожали, но главным сейчас было то, что Кларк, пусть и на время, спасена от домогательств Луки. Конечно, если бы Энцо не вмешался, то парень бы обязательно изнасиловал ее, просто чтобы доказать, что может это сделать, но по крайней мере на какое-то время ее оставят в покое, а Лекса, возможно, успеет придумать план спасения.

Она мельком глянула на Гриффин, бредущую впереди и спотыкающуюся на каждом шагу, и подавила порыв приблизиться к ней и утешить хотя бы словесно. Адреналин, хлынувший в кровь Торп, взбодрил ее, и она уже не чувствовала страха — только бешеную ненависть, и это придавало ей сил, чтобы продолжить бороться.

Некоторое время они шагали по лесу молча: Лекса вслед за Лукой, раздражённо раздвигавшим кусты и постоянно чертыхавшимся сквозь зубы, за ними Кларк, ступавшая след в след за Лексой, а замыкал шествие Энцо, сопение которого было слышно, наверное, за целую милю.

Лекса даже спиной ощущала, как идущая следом Кларк смотрит на нее, но упорно не оборачивалась: ей казалось, что стоит один раз увидеть лицо девушки, расчерченное следами подсохших слез, глаза, наполненные благодарностью и трепетом, ощутить ее слабость, как она сломается, и потому Лекса просто шла вперёд, стиснув зубы и стараясь смотреть на спину идущего впереди Луки, и надеялась, что он ощущает всей кожей, как сильно она ненавидит его, и сознание полноты этой ненависти заставляло ее идти, несмотря на усталость и боль в ногах.

Вскоре лес кончился, и перед ними предстала небольшая возвышенность, покрытая редкими кустами, тропа здесь сужалась до едва заметной, усеянной камнями полоски на земле, и когда они, отдуваясь, преодолели холм и взобрались на вершину, то — Лекса не поверила своим глазам — вдруг оказались на берегу реки — вероятно, той самой, к которой так стремился Монти со своим отрядом — реки, за которой было спасение, столь далёкое от них сейчас.

Широкая бурная полоса воды, извиваясь, текла между крутых берегов, вода весело журчала и пенилась, огибая валуны, которые то тут, то там выступали над поверхностью; на противоположной стороне рос густой лес, а там, где стояли они, берег был отрывистый, переходящий в жёлтый песок внизу и покрытый кустами и травой сверху.

Лекса взглянула на Энцо, который, остановившись, смотрел куда-то вправо, видимо, размышляя, какой дорогой лучше идти.

Теперь, когда конвоиры установили, что Торп понимает по-итальянски, они перестали разговаривать вообще, лишь обменивались короткими репликами, большая часть которых произносились шепотом или так быстро, что Лекса не успевала разобрать слова. Вот и сейчас, подойдя к напарнику, Энцо сказал что-то бегло и почти неслышно, на что Лука только кивнул головой. Вероятно, они договаривались о том, в каком месте удобнее переправляться через реку.

Сейчас, по прошествии времени, Лекса безумно жалела, что во время их похода через горы она не вглядывалась в карты, по которым Монти сверял маршрут. Если бы она только знала, в какой стороне мог быть отряд Беллами или где находится мост через реку, если бы понимала хотя бы примерное направление! Но местность, в которую они попали, была ей абсолютно незнакома, и, даже если бы им обеим удалось сбежать, то они бы очень скоро заблудились и умерли с голода.

Лекса усилием воли отогнала безнадёжные, рвущие сердце на части мысли и, наконец, взглянула на Кларк, стоящую в двух шагах от нее. Словно почувствовав, что на нее смотрят, Кларк подняла голову, и в ее широко открытых голубых глазах было столько боли, мольбы и надежды, что внутри у Торп все перевернулось.

Пользуясь тем, что Энцо и Лука о чем-то тихо переговаривались, она сделала шаг вперёд, оказываясь рядом с Кларк.

— Ты как? — негромко спросила она, глядя не на Кларк, а туда, где стояли мужчины.

Кларк прерывисто вздохнула.

— Н…ничего… — хрипло ответила она. Лекса посмотрела на нее и тут же отвела взгляд.

— Нам повезло, что вышли к реке, — быстро и тихо сказала она. — Здесь высокие берега, думаю, что мы можем попробовать прыгнуть и уплыть.

Глаза Кларк, и без того огромные, расширились, казалось, до предела.

— Но у нас связаны руки!

— Придется рискнуть, — холодно возразила Лекса. — У нас нет другого выхода.

Кларк перевела дыхание. Она до сих пор находилась под впечатлением от той жуткой сцены в лесу, которая продолжала стоять у нее перед глазами. Она не поняла ни слова из того, что сказала Лекса Подонку, но, увидев его реакцию, догадалась, что именно произошло. Отчаянное лицо Лексы, ее негромкие слова, ее готовность пожертвовать собой ошеломили Кларк даже больше, чем то, что она чудом спаслась от изнасилования, и, пока они шли по лесу, Гриффин все время мысленно возвращалась к случившемуся и задавала себе вопрос — почему Лекса, не колеблясь ни минуты, готова была отдать себя во власть обезумевшего от похоти мужчины? Что двигало ею?

— Ты поняла меня? — быстро спросила Лекса, увидев, что Энцо направляется к ним. Кларк, едва сдерживая слезы, кивнула и посмотрела на нее.

— Идем! — не глядя на них, Энцо махнул головой в ту сторону, куда нужно было идти, и отступил, пропуская девушек вперёд. Поскольку берег порос кустарником и высокой травой, шагать тут можно было только след в след, друг за другом, и Лекса теперь оказалась третьей, и, когда она поднимала голову, то неизменно упиралась взглядом в затылок Кларк, в ее пропыленные светлые волосы, которые чуть шевелил ветер, в ее пропотевшую на спине форменную рубашку, и при виде этих узких плеч, этого затылка, нежных очертаний щеки, заметных, когда она чуть поворачивала голову, у Торп внутри все сжималось, и на душе становилось еще тяжелее, она стискивала зубы и, хмурясь, принималась пристально вглядываться в очертания берега, чтобы найти обрыв, с которого можно было бы прыгнуть. Она понимала, что Энцо и Лука начнут стрелять в них, но попасть в движущуюся мишень намного сложнее, чем в неподвижную, и они будут в воде, до которой весьма приличное расстояние, так что шанс у них был, хотя и мизерный.

Так думала Лекса, но они все шли по берегу, а спасительный обрыв никак не попадался. Везде, куда бы Лекса ни посмотрела, берег был сначала крутой, почти отвесный, а потом он неизменно переходил в пологий песчаный склон, и прыгнуть с него было невозможно, потому что обе неминуемо бы разбились о землю или прибрежные камни, которыми густо было усеяно мелководье. Постепенно тропа расширилась, и, в очередной раз бросив взгляд на реку, Лекса заметила впереди, шагах в тридцати-сорока, очертания чего-то темного и высокого, похожего на мост.

Приглядевшись тщательнее, она поняла, что это действительно он — тот самый мост, который сержант Монти рассчитывал найти, когда они, наконец, доберутся до реки, и, переправившись, отправятся на встречу с отрядом Блейка. Тот, пропади он пропадом, долгожданный, недосягаемый сейчас чёртов мост!

Внутри у Лексы все похолодело, когда она поняла, что путь ведёт их не к мосту, а мимо него, потому что Лука и Энцо, остановившись, принялись оживлённо что-то обсуждать, указывая рукой в сторону чуть левее реки, где начиналось плоскогорье.

Кларк, воспользовавшись моментом, подошла к Лексе и сказала, глядя не на нее, а куда-то в сторону:

— Это мост, который…?

— Да, — не дослушав, перебила ее Лекса. Она изучала носки своих пропыленных ботинок. У нее не было сил утешать Кларк.

— Эй, вы, — крикнул Энцо, махнув рукой. — Все, идём, живее!

Откашлявшись, Лекса бросила взгляд на Кларк, которая, растерянно покусывая нижнюю губу, смотрела туда, где бурлила мутная река, и не двигалась с места.

— Кларк!

Девушка подняла на нее глаза, налитые таким отчаянием, что Лекса невольно прикусила нижнюю губу, ощутив во рту привкус крови.

— Что? — спросила Кларк, словно не понимая, где она находится и что происходит.

— Надо идти, — сквозь зубы сказала Лекса и, не дожидаясь ее, пошла по тропе вперед, впечатывая ботинки в сухую, потрескавшуюся от зноя почву.

Некоторое время они продолжали двигаться прямо, затем Энцо свернул вправо, почти вплотную приблизившись к обрывистому берегу реки. Лекса с тоской смотрела на мост, видневшийся уже совсем близко. В этом месте река сужалась, и Торп прекрасно видела противоположный берег, густые деревья, растущие на нем, видела пенистые буруны у опор моста, свинцово-желтую поверхность воды, и все время искала глазами спасительный обрыв, с которого можно было бы прыгнуть. Но дуло винтовки Энцо почти упиралось ей в спину, а впереди шел Лука, и, даже если бы она метнулась в воду, то ее все равно бы успели остановить, да и Кларк тогда осталась бы одна, потому что предупредить ее о прыжке Лекса бы никак не успела.

И вдруг что-то произошло. Обостренным чутьем человека, много раз побывавшего на поле боя, Лекса почувствовала, что сам воздух вокруг меняется, становится густым и тяжёлым для дыхания. Она ещё не успела ничего сделать, сознание опасности длилось какие-то доли секунды, но она уже поняла, что происходит, и, инстинктивно приготовилась то ли бежать, то ли падать на землю, она и сама не не знала, а тишина уже сломалась с оглушительным треском, и только спустя пару секунд Лекса поняла, что с противоположного берега реки отчётливо и громко строчит пулемет.

Дальше все разворачивалось очень быстро, почти мгновенно.

Лекса только успела увидеть, как Лука, шедший впереди, оборачивается к ним, и на его плоском лице появляется бессмысленное и одновременно с тем испуганно-удивленное выражение, а потом он начал валиться набок, и в этот момент Энцо заорал сзади: «Ложись!», и Лекса, не успев понять, что делает, рухнула в густую траву, больно ударившись щекой о какой-то камень. Перед ее глазами оказался ботинок упавшего Луки, запыленный, со стоптанным каблуком, и она поймала себя на том, что тупо пялится на этот каблук, в то время как вокруг нее свистят пули и с противным звуком впиваются в землю где-то совсем рядом.

Кое-как перевернувшись, она поискала взглядом Кларк, но не заметила ее, а вот Энцо лежал совсем рядом, и по его лицу Лекса поняла, что он в смятении.

Винтовка, которую он, видимо, выронил, бесполезно валялась рядом, и Энцо попытался схватить ее, но Лекса сильным ударом ноги отшвырнула ее в сторону. Он взглянул на нее, словно не понимая, что происходит, и продолжал лежать, прижимаясь к земле. Пулемет все бил с противоположного берега реки, и Лекса ощущала, как пули подбираются все ближе, но вот настала временная тишина, и Энцо, воспользовавшись минутной передышкой, привстал, стараясь дотянуться до оружия. Но Лекса уже не смотрела на него. Извиваясь, как змея, и каждую секунду ожидая новой пулеметной очереди, она поползла в траве к тому месту, где, как ей казалось, должна была остаться Кларк. И действительно, девушка была там, она лежала, вжавшись лицом в землю, дрожа всем телом — Лекса пригляделась — вроде бы невредимая, не раненая.

— Кларк, — крикнула она, и тут пулемет застрочил вновь, сбивая головки цветов и траву вокруг них.

— Кларк!

Гриффин подняла лицо, испачканное пылью, голубые глаза слезились от пыли, губы едва заметно дрожали.

— Нам нужно убираться, — Лекса кивнула в сторону, противоположную от берега. Дико саднили вывернутые назад плечи, лежать было неудобно, болела грудь и колени. От неестественного положения рук заболела шея и спина.

— Давай, — помогая себе коленями, Лекса поползла влево, стараясь двигаться как можно быстрее, чтобы уйти с открытого пространства. Если бы попалась какая-то низинка или хотя бы камень, за которым можно спрятаться! Стебли травы больно хлестали ее по лицу, камни впивались в тело, прикрытое только тканью рубашки, сзади падала трава, скошенная пулеметом, который строчил с перерывами, будто по какой-то заранее спланированной схеме, и Лекса только понимала, что звук этот удаляется, а значит, они могут спастись, лишь бы попалась какая-то впадина в земле, в которую можно залечь.

И тут вдруг, после очередного рывка вперёд, Лекса ощутила, что ее голова, плечи и грудь оказались над пропастью, и, посмотрев вниз, увидела, что перед ней открылся овраг, неширокий, но глубокий, покрытый кустами, редко растущими то там, то тут по его склонам. Не думая ни секунды, она рванулась вперёд, покатилась по мягкому песку, который покрывал склоны оврага, и, приземлившись, на несколько секунд потеряла сознание. Потом, открыв глаза, она увидела над собой голубое небо, а, немного повернув голову — Кларк, которая лицом вниз лежала рядом с ней на земле.

Пока Лекса катилась вниз, веревки, стягивавшие ее руки, немного ослабли, но снять их все равно было нельзя. Перевернувшись на бок, а потом на живот, она подползла к Кларк и, тяжело дыша, слегка толкнула ее коленом в бок.

— Кларк! Кларк! Очнись!

Застонав, Кларк едва заметно пошевелилась, дернула связанными за спиной руками. Пулемет уже умолк, и теперь Лекса ощутила, какая странная тишина стояла на дне этого оврага — словно весь мир замер, звуки ушли, и от этого безмолвия в ушах едва заметно звенело.

С трудом приняв сидячее положение, Лекса наклонилась к лежащей ничком Кларк и впилась зубами в веревки, стягивающие руки девушки. К счастью, они были завязаны не очень крепко, и через минуту Лексе удалось ослабить узел, а потом и вовсе стащить верёвку с рук Гриффин. На запястьях четко обозначились багрово-синие следы, пятнавшие белую кожу.

— Кларк! — позвала Лекса вновь и сплюнула кусочек веревки, оставшийся у нее на зубах. — Кларк!

Кларк подняла голову и уставилась на нее ничего не понимающим взглядом.

— Где…? — прохрипела она, поводя плечами. — Где стреляют?

Проигнорировав вопрос, Лекса повернулась к ней спиной.

— Ты должна освободить меня, Кларк, быстрее, — она пошевелила руками. — Давай же, скорей!

Спустя несколько секунд она почувствовала, как Кларк, шипя от боли в онемевших пальцах, неловко дёргает веревки, стянувшие ее руки, ослабляя узел.

— Хорошо, — обернувшись, Лекса принялась растирать руки, чтобы восстановить кровообращение. — Ты в порядке?

Кларк все с тем же ошеломлённым, непонимающим видом кивнула головой и огляделась.

— Тогда давай убираться отсюда, пока этот редиска нас не нашел.

— Какой редиска? — спросила Кларк. Лекса кивнула наверх, на склон оврага.

— Энцо. Он, кажется, не ранен и у него есть оружие. Нужно отойти максимально далеко от этого места и затаиться…

Но не успела она договорить, как вдалеке снова раздалась новая автоматная очередь, и обе девушки синхронно прижались к земле. Лицо Лексы, покрытое пылью, оказалось совсем рядом с лицом Кларк.

— Бежим, — одними губами прошептала Лекса, и они, пригибаясь, увязая в рыхлом песке, которым было покрыто дно оврага, полупоползли-полупобежали вперёд, слыша только далёкий гул пулеметных очередей и, как им показалось, приглушённые крики, доносившиеся с берега.

Ветки встречавшихся по дороге кустов хлестали их по щекам, но Лекса, бежавшая впереди, даже не придерживала их, заботясь лишь об одном — оказаться как можно дальше от этого проклятого места. Судьба подарила им шанс на спасение, и мост, спасительный мост, был так близко, что, если им удастся продержаться до темноты, они могут попробовать перейти на другой берег. В том, что из пулемета стреляли не фашисты, Лекса не сомневалась, и теперь главной задачей было попасть туда, где находилось это спасительное смертоносное оружие, потому что там их ждали свои.

Когда склоны оврага стали более пологими, а Кларк совсем выбилась из сил и потеряла счет времени, Лекса внезапно остановила свой безумный бег и, обернувшись, произнесла с тяжёлым шумным вздохом:

— Все, здесь овраг кончается.

Кларк увидела, что ее лицо блестит от свежего пота, а на щеках появились царапины, нанесенные колючими ветками кустарника.

— Давай ты подождёшь меня тут, а я посмотрю, что впереди, — начала Лекса, но Кларк, не дослушав, вцепилась в ее рукав, чуть не заставив Торп упасть на себя.

— Нет! Я пойду с тобой! — сбивчиво пробормотала она, глаза ее отливали лихорадочным блеском, и Лекса устало вздохнула:

— Хорошо. Тогда пригнись, мы выходим.

Овраг заканчивался довольно пологим подъемом, тоже усыпанным песком и поросшим мелким сухим кустарником. Озираясь вокруг и ежесекундно останавливаясь, Лекса поднялась наверх, высунула голову из оврага, огляделась и тогда уже махнула рукой Кларк, чтобы та следовала за ней.

Очутившись на краю оврага, Кларк увидела, что поле, вдоль которого текла река (очертания моста виднелись теперь на приличном расстоянии), оканчивается прямо у подножия заросшего лесом холма, и теперь они обе стоят у кромки этого леса. Выстрелы, ещё недавно раздававшиеся вдалеке, затихли, голоса тоже, и оставалась надежда, что им обеим удастся скрыться в этом лесу и переждать до ночи.

— Пойдем, — рука Лексы схватила Кларк за рукав и с силой потянула в лес. — Нам туда.

Довольно скоро нашлось и убежище — под огромной скалой, нависшей над змеящейся по лесу тропкой, было что-то вроде впадины, и они забились в эту щель, подтянув ноги к груди, сели, пытаясь отдышаться и надеясь, что, если их будут искать, то не заметят, потому что лес был довольно густой и, по всей видимости, не особо исхоженный.

— Теперь нужно дождаться ночи, — Лекса провела рукой по лбу, и Кларк, глянув на нее, увидела оставшуюся на гладкой коже полоску грязи. — Ночью мы перейдем мост и найдем Беллами. Я уверена, что это его бойцы стреляли в нас.

Кларк ничего не ответила. Она вдруг вся мелко затряслась, пригнула голову, утыкаясь в колени, и Лекса увидела, как дрожат ее плечи под зелёной форменной рубашкой. Она плакала, но плакала совершенно беззвучно, пытаясь, видимо, совладать с эмоциями, которые теперь, когда они оказались в относительной безопасности, вышли наружу облегчающими душу слезами.

— Кларк, — мягко произнесла Лекса, ощутив прилив нежности, которую она должна была подавить в себе и не смогла.

Но Гриффин не отозвалась. Она ещё крепче обхватила руками колени, дрожа всем телом, и Лекса, сама от себя не ожидая, протянула руку и коснулась ее плеча.

— Кларк, мы выберемся, обещаю, — Лекса вдруг почувствовала, как нерешительно и робко звучит ее собственный голос. Он даже немного дрожал, словно она боялась его звуком спугнуть маленького хрупкого зверька или птицу, присевшую на ветку в лесу.

— Ну же, Кларк, — Лекса придвинулась ближе, неловко обхватывая плечи Гриффин правой рукой. — Ты должна успокоиться.

Гриффин громко всхлипнула и, повернувшись, неожиданно обняла Лексу, уткнулась лицом в пропотевший воротник ее рубашки, прильнула к ней всем телом, и плечи ее затряслись ещё сильнее. От Лексы пахло травой, разгоряченной кожей, металлом, пылью и страхом, но для Кларк этот запах, эти объятия, этот успокаивающий шепот у виска были слаще всего на свете. Она с облегчением прижалась лбом к шее Лексы и крепко стиснула руки на ее спине.

Опешив от этого чересчур сильного объятия и того странного чувства, которое Лекса испытала, когда Кларк прижалась к ней, Торп против воли вдруг обняла содрогающееся в рыданиях тело Кларк и, сама того не осознавая, наклонилась и зарылась лицом в пыльные спутанные волосы блондинки.

— Все, все, успокойся, — шептала она, не замечая, как переходит на тот самый голос, которым обычно утешала сына, когда он плакал или ему было больно. Ее ладони ласково гладили Кларк по спине. — Все кончилось, успокойся. Мы спасемся, Кларк. Ты спасёшься!

Но Кларк продолжала так отчаянно цепляться за нее и так тихо, но при этом надрывно плакать, что Лекса никак не могла отпустить ее, и один Бог знает, сколько времени они просидели вот так, обнявшись, на голой земле, возле скалы — может быть, полчаса, может, час, прежде чем Кларк немного успокоилась и затихла. В объятиях Лексы она чувствовала себя спокойной и защищённой, ушла дрожь, которая сотрясала все ее тело, и поток слез иссяк так же моментально, как и появился.

Наступила полная тишина.

Оставаясь в объятиях Лексы, Кларк ощущала спокойное дыхание Торп на своем лбу, а грудью чувствовала биение сердца Лексы, и внезапно она остро осознала, что уже третий раз в своей жизни прижимается всем телом к женщине, заполняющей ее мысли, беспокоящей ее больше, чем кто бы то ни было на земле, и вдруг объятия перестали быть только утешительными, и Кларк со всей полнотой ощутила, как органично тело Лексы подходит к ее собственному телу, и какая-то странная волна пробежала по ней, от макушки до кончиков пальцев на ногах, и она шумно выдохнула в шею Лексы, тут же почувствовав дрожь, охватившую Торп.

— Кларк, — тихий шепот обжёг ее лоб, и Кларк слегка отстранилась, приподнимая голову, чтобы встретить внимательный взгляд зелёных глаз, так ярко сияющих на загорелом, покрытом пылью лице.

— Успокоилась? — непривычно мягко спросила Лекса, и, словно поколебавшись мгновение, нежно провела большими пальцами по щекам Кларк, стирая с них слезы. Но Кларк даже не заметила этого жеста, потому что она вся была поглощена тем, как странно Лекса смотрела на нее в эту минуту: ее лицо было одновременно и встревоженным, и полным сочувствия, и вместе с тем было в ее взгляде что-то ещё, чего Гриффин раньше не замечала, но что взволновало ее так, как ничто никогда не волновало. Ничуть не скрывая охватившего ее желания, Кларк смело опустила взгляд и посмотрела на приоткрытые пухлые губы Лексы, которые вдруг шевельнулись, обдав ее горячим дыханием:

— Ты в порядке?

Но Кларк не была в порядке. С ней творилось что-то странное, и это странное росло с каждой секундой в геометрической прогрессии, и она сама не знала, что было тому виной — то ли пережитый недавно стресс, то ли факт, что они удачно убежали от смерти, то ли губы Лексы, которые были так близко, их изгиб, мягко-женственный и непреклонно-твердый одновременно.

— Кларк, — тонкие пальцы скользили по ее лицу, дыхание Лексы касалось губ, а в ушах как будто что-то тоненько звенело, и Кларк вдруг, сама не ожидая от себя, подалась вперёд и прижалась поцелуем к этим губам, и тут же отстранилась, испугавшись, замерла, как олень в свете фар, вся залилась алой краской, и, ожидая неминуемой бури, грозы, которая должна была обрушиться на нее, опустила взгляд, и тут случилось чудо — Лекса, которая до этого сидела, потрясенно глядя на нее, вдруг притянула ее обратно, в свои объятия, и поцеловала теперь сама, властно раздвигая ртом податливые мягкие губы, соленые от недавних слез.

Руки Торп медленно скользнули вверх по лицу Кларк и оказались в волосах, прижали ее голову ближе, и губы Кларк раскрылись, выпуская стон, и обе упали в поцелуй, который длился так долго, что обе потом не могли вспомнить, сколько прошло времени, пока он не закончился. Кларк ощущала лишь бешеное биение сердца в груди да сладкое дыхание Лексы, ласкающее, казалось, каждую клеточку ее тела, а сама она никак не могла остановиться, словно ощущала краешком помутненного сознания, что это волшебное, не называемое словами, сейчас прекратится, и нужно будет что-то говорить, смотреть друг другу в глаза, жить дальше, а как можно было жить по-прежнему после такого?

— Стой, — их губы разъединились с влажным звуком, отдавшимся во всем теле, и Кларк жадно слизнула последний выдох Лексы, оставшийся на ее губах. Руки все тянулись обнимать, трогать, срывать одежду, ласкать, касаться, но Торп уже мягко отстранила ее, глядя из-под длинных ресниц с невообразимой смесью смущения и злости.

— Прости, — заикаясь, пробормотала Кларк, все ещё глядя на губы Лексы, которые она только что целовала и пробовала на вкус. Темно-розовые и припухшие, они влажно поблескивали на солнце, и это был ее, Кларк, след, это сделала она, и ей хотелось повторить поцелуй, чтобы Лекса навсегда запомнила ее губы, но тяжёлый взгляд Торп и суровое мрачное лицо остановили Кларк.

— Нет, ты не в себе, ты… Ты не понимаешь, что делаешь…- Лекса вдруг резко отвернулась и вскочила на ноги. — Ты испугалась, и поэтому… Это просто страх…

— Лекса! — Умоляюще сказала Кларк, все ещё сидя на земле и пытаясь схватить Торп за руку, но Лекса отшатнулась, и лицо ее снова стало таким же холодным и бесстрастным, каким всегда было в Абруцци.

— Постой… пожалуйста…

— Давай убираться отсюда, — прервала ее Лекса. Кларк увидела, что на ее щеках горят красные пятна, а нижняя челюсть сжата так крепко, что видны желваки по обе стороны лица. Она прятала глаза, и Кларк вся похолодела, поняв, что на этот раз, похоже, она действительно все испортила.

— Здесь не самое безопасное место, нужно зайти глубже в лес, — отрывисто сказала Лекса и двинула нижней челюстью, как делала всегда, когда нервничала или злилась.

Поцелуи, каких ещё никогда не было в жизни Кларк, продолжали гореть на ее губах, между ног было мокро и горячо, руки тряслись, голова гудела, но все это было неважно по сравнению с холодом, которым веяло от женщины, ещё пять минут назад подарившей ей неземное блаженство, а теперь пытавшейся сделать вид, будто они совершили огромную ошибку.

Лекса отошла немного в сторону от скалы, отвернулась, запустила руки в растрёпанные волосы, будто бы пыталась унять головную боль, и Кларк увидела, как напряжена ее спина, покрытая мокрой тканью зелёной рубашки.

Продолжая дрожать, она поднялась на негнущиеся ноги, оперлась рукой на скалу, ощутив боль — острый выступ упёрся ей в середину ладони.

— Лекса, я…

Все ещё стоя спиной, Торп бросила на нее быстрый взгляд из-за плеча, и Кларк обдало леденящим холодом.

— Тут не о чем говорить, — резко, словно чеканя каждое слово, сказала Лекса, повернувшись на каблуках. — Давай просто сделаем вид, что ничего не произошло. На войне всякое бывает.

— Но я не хочу делать вид, что ничего не произошло! — Воскликнула Кларк, но Лекса ее уже не слушала. Повернувшись, она зашагала по тропе так быстро, что, казалось, ей было все равно, следует ли за ней Кларк.

Чувствуя, что на глаза снова наворачиваются слезы, Кларк последовала за ней.


Часть 17


Некоторое время они шли по лесу молча: впереди Лекса, раздвигающая пышные заросли кустов такими резкими движениями, будто это полчища врагов, а она — великан, сметающий их со своего пути, а за ней подавленная и спотыкающаяся на каждом шагу Кларк. В лесу было тихо и почти прохладно, и, казалось, война идёт где-то далеко, за пределами этого мира, и Кларк могла думать только о том, что произошло десять минут назад, под той самой скалой, под которой она впервые в жизни почувствовала вкус страсти.

Опыт Кларк в любовных делах не был таким обширным, как это могло показаться окружавшим ее людям. В отряде Монти все без исключения солдаты думали, что привлекательная медсестричка не знает отбоя от кавалеров, но на самом деле это было не так; ее детство прошло в маленьком консервативном городке в Пенсильвании, где люди жили крохотными сплоченными общинами, где все соседи на улице были друзьями и ходили друг к другу в гости, и примерно также совершались браки — люди предпочитали женить детей на детях хороших знакомых, так что уже с юного возраста многие семьи подбирали своим дочерям и сыновьям пару. Семья Гриффин была очень дружна с семьёй Паркер, живших напротив, и Кларк с детства дружила с младшим из них, а когда они выросли и пошли в старшую школу, то как-то само собой получилось, что Эдвард и Кларк стали встречаться. Он был капитаном футбольной команды, она — главной чирлидершей, и, казалось, сам бог благословил их отношения, начавшиеся как детская дружба и незаметно перешедшие во влюбленность.

Кларк долго не задумывалась о том, почему при поцелуях Эдварда у нее не замирает сердце и не подкашиваются ноги, ей были не противны его прикосновения, но и особой радости от них она не испытывала, просто встречаться с ним было удобно и легко, они знали друг друга с детства, их родители дружили, а дома стояли рядом, и поэтому Кларк сама не заметила, как так получилось, что ее отношения с Эдвардом оказались для всех, включая ее саму, чем-то самим собой разумеющимся.

В двадцать лет Эдвард сделал ей предложение. Сейчас, оглядываясь назад, Кларк понимала, что в тот момент она оказалась как бы на перепутье, и от этого решения зависела вся ее будущая жизнь, и тогда Кларк очень сильно повезло, что у нее была бабушка.

В 1938 году Дороти Гриффин исполнилось восемьдесят пять лет, но она сохранила цепкий ум и трезвость суждений, и, когда Кларк сообщила им о предложении Эдварда, то бабушка, не обращая внимания на восторженные охи и вздохи матери Кларк, тут же бросившейся к телефону, чтобы позвонить подругам, схватила внучку за руку, отвела ее на веранду, усадила напротив себя на стул, налила в два стакана крепчайшего виски из дедовых запасов и спросила, прожигая Кларк взглядом острых голубых глаз, не утративших блеска и в старости:

— Ты ведь не хочешь выходить за него.

Нет, это был не вопрос.

Кларк недоуменно уставилась на бабушку.

— Не отвечай, — та махнула рукой и, подняв стакан с виски, отхлебнула из него. — Ты не хочешь. Я вижу это, и я не дура. Ты просто пошла по пути наименьшего сопротивления, и теперь зашла слишком далеко, и ты не знаешь, что тебе делать.

Кларк опустила глаза, но ей казалось, что она чувствует взгляд бабушки, смотрящий куда-то вглубь ее души.

— Да, можешь не притворяться. Я ведь была на твоём месте, Кларк.

— Что? — девушка подняла глаза и потрясенно уставилась на бабушку. Та грустно кивнула головой.

— Только вот я вышла за своего Эдварда.

Она помолчала немного, а потом продолжила с грустной улыбкой, не коснувшейся ее глаз.

— Я не буду утверждать, что прожила плохую жизнь. Я любила твоего деда. Он был хорошим человеком. Но я никогда не узнала, что такое настоящая любовь, такая любовь, от которой у тебя внутри все болит и одновременно поет, как жаворонок в первый день весны.

— Я не знала этого, — прошептала Кларк, глядя на бабушку.

— И не узнала бы, — жёстко сказала старая леди и, положив на стол старую, морщинистую руку, побарабанила пальцами. — Я никогда этого никому не говорила. Я хранила эту тайну всю свою жизнь, долгих пятьдесят лет. Сейчас Стивен уже мертв, упокой Господи его душу, но, я думаю, он слышит меня, и мне придется объяснять ему все, когда я приду. Но это уже моя проблема. А твоя…

Она сделала паузу и залпом допила виски.

— Твоя проблема сейчас — не сделать тех же ошибок, что сделала я когда-то. Ты не обязана выходить за него замуж, Кларк. Сейчас уже не то время, и девушки могут позволить себе быть другими. Ты должна увидеть мир, Кларк, а не хоронить себя заживо на кухне и в детской, а именно этого захочет твой Эдвард. Через год ты станешь матерью первого младенца, через два года второго, а тебе будет ещё только двадцать два. К тридцати годам ты будешь почтенной матроной, матерью семейства, и никогда не увидишь ни мира, ни его красоты, потому что все это накроется мокрыми пеленками. А твой Эдвард со временем превратится в ворчуна с пивным животом и будет требовать, чтобы ты приносила ему его домашние тапочки, пока он просиживает задницу в кресле, почитывая газету в субботний вечер.

Такие речи в то время! Кларк была потрясена. Но она прислушалась к тому, что ей сказала бабушка, и не вышла замуж за Эдварда. Справедливости ради нужно добавить, что он быстро нашел ей замену в лице другой чирлидерши из их школы, Сьюзен Камински, и весьма скоро женился на ней, а дальше все произошло именно так, как предсказывала бабушка. Когда уже перед войной Кларк приезжала в родной город, она встретила Сьюзен на улице. Та катила перед собой коляску с грудным младенцем, второй, трехлетний, ковылял рядом, а ещё один сидел у нее на руках. Кларк кивнула ей и прошла мимо, очередной раз мысленно поблагодарив бабушку за совет, который, по сути, спас ей жизнь. Она закончила обучение и готовилась к переезду в Нью-Йорк, и если бы не война, то она бы наверняка осуществила все свои мечты.

После Эдварда у Кларк было несколько парней, но ни с кем из них она не встречалась долго и ни один из них не смог дать ей того, что она ощутила в объятиях Александрии Торп, невыносимой, злой и высокомерной женщины — той самой, о которой говорили, что у нее вместо сердца устав Медицинской службы Великобритании.

Кларк до сих пор дрожала, стоило ей вспомнить губы Лексы, ее уверенные теплые руки, властные нежные движения, которыми она обнимала Кларк и ласкала ее лицо во время поцелуя. Так вот как оно происходит, когда ты по-настоящему хочешь кого-то, когда весь мир уплывает и остаётся только этот человек, и все, что тебя интересует, это он и желание дать ему то же, что он даёт тебе. Кларк впервые испытала подобное и теперь не собиралась отказываться от этого.

Она посмотрела на прямую спину шагавшей впереди Торп. Спина эта просто кричала — «не подходи», и Кларк не знала, что теперь делать и что нужно сказать, потому что ей никогда раньше не приходилось оказываться в таких ситуациях, и тем более она никогда не думала, что человек, поставивший ее в это положение, будет женщиной. Она знала, что должна была сейчас размышлять о войне и спасении, а все ее мысли неустанно скатывались к тому, как Лекса горячими губами вознесла ее на вершины, о существовании которых она раньше и не подозревала. Сама того не желая, капрал Торп пробудила в Кларк то, чего не смог пробудить ни один из ее бывших любовников, и дала ей почувствовать, что значит быть по-настоящему желанной.

— Все, пришли, — бросила, не оборачиваясь, Лекса и кивнула на какой-то куст, вероятно, показавшийся ей достаточно густым, чтобы под ним можно было укрыться. Кларк остановилась в нескольких шагах от нее. Лицо обернувшейся к ней Лексы, словно высеченное из камня, было таким злым и суровым, каким не было даже в Абруцци, когда они только познакомились, но теперь Кларк знала, что за этой маской гнева и обиды скрывается живая, неперегоревшая боль, и ей хотелось узнать, почему Лекса так упорно гонит от себя все человеческие чувства, особенно те, которые, как оказалось, они делили на двоих, и что нужно делать, чтобы эти чувства пересилили страх перед болью и потерей.

Вздохнув, Лекса села на землю, подтянула колени к груди и обхватила их руками, уставившись куда-то вбок. Кларк осталась стоять, она, не отрываясь, смотрела на безжизненное лицо Лексы, покрытое пылью, и спрашивала себя, что ей теперь делать. Здесь, в самом сердце войны, среди страха и ужаса, она, наконец, нашла то, что искала, нашла в человеке, который бросал ей вызов с самого первого дня их знакомства, в той самой грозной и неприступной Лексе Торп, внушавшей страх всем, кто был с ней знаком, и оказавшейся самым нежным и заботливым человеком из тех, кого когда-либо знала Кларк. Потому что теперь она понимала Лексу так, как не понимала никого на свете, читала ее мысли, угадывала малейшие оттенки ее чувств, и сейчас — Кларк знала и это — Лекса изо всех сил гонит прочь мысли об их близости, убеждая себя, что ей это не нужно, и, пытаясь забыть о поцелуе, она ещё сильнее о нем думает.

Кларк знала и то, что эти несколько дней в горах сделали их настолько близкими друг другу, насколько только могут быть близки люди, и теперь важно было не упустить момент, не дать Лексе погубить то хрупкое чувство, которое она так упорно гасила в себе, и поэтому Кларк взяла себя в руки и решительно села рядом с Лексой, а потом, повернувшись к ней, открыла рот, чтобы сказать…

— Поднять руки!

Громкий мужской голос, прозвучавший откуда-то сбоку, ошеломил обеих. Голос, несомненно, принадлежал американцу, и Кларк на мгновение остолбенела, а потом начала медленно озираться вокруг, одновременно с тем поднимаясь.

Лекса не шевелилась.

— Сидеть!

Повелительный окрик заставил Кларк опуститься обратно на землю.

— Я сказал, поднять руки!

Раздался щелчок взводимого курка, и Кларк с Лексой медленно подняли руки вверх.

— У нас нет оружия! — крикнула Кларк туда, где по ее предположению находился говоривший. Она надеялась, что, услышав английскую речь, он поймет, что они не представляют угрозы, и, возможно, поможет им добраться до своих.

Несколько секунд вокруг стояла полная, абсолютная тишина, а потом кусты справа и слева от них зашелестели, и… Кларк не поверила своим глазам… окружая их со всех сторон, из-за деревьев стали выходить солдаты с оружием в руках. Их было много, человек пятнадцать, и все они были одеты в американскую форму. Впереди, направив на Кларк и Лексу дуло карабина, вышагивал высокий молодой человек с кудрявыми темными волосами. Его приятное лицо было хмурым и настороженным, и он смотрел на Кларк с каким-то странным выражением в карих, глубоко посаженных глазах.

— Теперь можете встать, — сказал он, подходя ближе, и, когда они поднялись на ноги, опустил карабин, но палец с курка не убрал.

— Назовите ваши имена и звания.

Обхватив себя руками, Кларк обвела взглядом стоящих вокруг них солдат. От подступающих слез жгло переносицу. Только сейчас она поняла, как смертельно устала за эти дни в горах, и вот, наконец, когда они встретили союзников, ей показалось, что все случившееся с ними навалилось на ее плечи разом, невыносимой тяжестью придавливая к земле.

— Капрал Торп, медицинская служба Великобритании, — глухо сказала Лекса и посмотрела себе под ноги. Кларк подумала, что никогда ещё не слышала, чтобы Лекса говорила таким безжизненным голосом.

— Кларк Гриффин, медсестра, — произнесла Кларк, глядя на молодого человека, и он кивнул, словно их имена что-то ему говорили.

— Вы из отряда сержанта Монти?

Лекса качнула головой, выражая согласие, и тут он неожиданно улыбнулся, сделал несколько шагов вперёд и протянул широкую мозолистую ладонь для рукопожатия.

— Мы искали вас. Меня зовут Беллами Блейк.

Сентябрь, 1945 год, Лондон.

С наслаждением вдыхая свежий осенний воздух, Кларк спустилась по ступеням лестницы Лондонского Королевского госпиталя* и, обернувшись назад, взглянула на окна третьего этажа. Уже три месяца она работала в этом госпитале медсестрой, и была в восторге и от него, и от коллег-британцев, и от Лондона, и от всей Англии в целом.

Война закончилась, и город постепенно начинал жить мирной жизнью, отстраивал разрушенные здания, в парках снова играли дети, пожилые люди сидели на лавочках, а по улицам спешили толпы прохожих и ездили автобусы и трамваи. Кларк полюбила Лондон, и ей нравилось жить здесь, хотя это было не единственной причиной, по которой она задержалась в Англии.

После того, как Беллами Блейк обнаружил их с Лексой в лесу, оказалось, что не все солдаты из отряда Монти погибли во время атаки в ущелье, и горстка отрезанных от Кларк и Лексы бойцов вместе с самим Монти умудрилась добраться до Блейка и соединиться с его взводом. После этого они вместе с солдатами Блейка вели наступательные бои вдоль той самой реки, к которой так стремились Кларк и Лекса во время своих блужданий по горам. Мост, мимо которого Энцо и Лука вели девушек в деревню, был заминирован, и лежавшие в засаде солдаты Блейка увидели их с другого берега и открыли огонь, чтобы можно было переправиться и начать спасательную операцию. Когда сержант Монти увидел Кларк и Лексу, живых и почти невредимых, на другом берегу реки, то сначала он не поверил своим глазам, а потом со смехом сказал Беллами, что такой дьявольской женщины, как Александрия, он ещё в жизни не встречал.

После спасения и переправы на другой берег реки Лексу и Кларк отправили в глубокий тыл, обе были обезвожены и истощены, так что почти неделю они пролежали в больнице в маленьком городке на побережье, занятом союзниками, а после этого Кларк получила новое назначение, на этот раз не на передовую, а в один из мобильных госпиталей, которые передвигались вслед за армией, захватывавшей все новые города и поселки и постепенно освобождающей Италию от фашистов.

В день, когда их с Лексой должны были выписывать из больницы, Кларк, которая провела все эти пять дней, ерзая на своей койке и думая о Лексе, тут же ринулась искать ее палату. Выходить в коридор запрещалось, и Кларк нетерпеливо ждала, когда же сонная медсестра, наконец, поставит штамп на ее выписном бланке, чтобы побежать искать Лексу. Но, когда она после долгих блужданий и расспросов всё-таки обнаружила палату Торп, Лексы там уже не было.

— Капрал Торп выписалась ещё утром и уехала, — сказала пожилая медсестра, сидящая на посту. — За ней приехали какие-то военные в форме и увезли с собой.

И вот прошел уже целый год с тех пор, как Кларк последний раз видела Лексу Торп, а она все ещё надеялась ее найти.

В последние месяцы войны, когда стало ясно, что победа близка, Кларк, наконец, добилась, чтобы ее перевели на побережье, куда, как она узнала, уехала служить Лекса, но, оказавшись, там, не нашла никаких следов и зацепок. Никто не слышал о капрале Торп, никто не помнил, работала ли она в больнице, да и не до того было, потому что все были охвачены одним мощным ощущением близкой победы и могли думать лишь о том дне, когда эта страшная, кровавая война, наконец, закончится, и можно будет вернуться домой.

Но Кларк не сдавалась. Она продолжала наводить справки, с замиранием сердца читала сводки об убитых на фронте, а потом, когда война закончилась, поехала в Лондон, чтобы отыскать Лексу там, где была ее родина. Она понимала, что, возможно, Лекса уехала куда-нибудь, может быть, в другую страну, но почему-то ей казалось, что Торп должна была вернуться домой, и она никак не могла убедить себя в обратном. Каждый месяц она отправлялась в огромное здание на углу Пирсон-стрит, где толпы людей осаждали женщин, сидящих за пыльными конторками, пытаясь узнать о судьбе близких, отстаивала очередь, чтобы опять услышать, что для нее ничего нет, но не теряла надежды.

Она и сама не знала, что скажет Лексе, когда они встретятся, но увидеть ее ещё раз стало для Кларк необходимостью. Расставить точки над i, поговорить о том, что они пережили, просто посмотреть друг другу в глаза — это было все, чего хотела Кларк, и она неустанно продолжала искать, искать и искать женщину, которая стала для нее важнее всех людей на Земле, вместе взятых.

Но Лекса все не находилась.

+1

8



Часть 18


Проходило время, но Лекса все не находилась, зато Беллами Блейк, тот самый герой-спаситель, который вместе со своим отрядом вывел Кларк и Лексу из смертельно опасных гор и который, как оказалось, до войны тоже жил в Лондоне и вернулся туда после демобилизации, чтобы продолжить обучение в университете, весьма активно принялся ухаживать за Кларк. Осенью 1945-го года он неожиданно позвонил Кларк на работу, сообщил, что нашел ее благодаря сержанту Монти, расспросил о самочувствии и о том, как она поживает, и как-то совершенно незаметно умудрился позвать ее на свидание, ловко вплетя это в, казалось бы, совершенно дружеский разговор. Кларк, недолго думая, согласилась, потому что первое время в Лондоне она чувствовала себя довольно одинокой, к тому же ей бесконечно досаждали звонки матери, которая никак не могла принять факт, что Кларк решила не возвращаться в Штаты. Сразу после капитуляции Германии и окончания войны девушка съездила в Калифорнию и повидалась с родней, но практически сразу уехала обратно, потому что боялась упустить Лексу. Конечно, многочисленная семья Гриффин была в шоке от неожиданного решения Кларк, и теперь все более-менее близкие родственники считали своим долгом попытаться убедить блудную дочь вернуться домой, мама же звонила чаще всех остальных, и практически каждый разговор заканчивался слезами и требованиями «перестать сумасбродствовать». За всеми этими пространными рассуждениями Кларк весьма ясно угадывала разочарование матери, мечтавшей выдать ее замуж и увидеть, как дочь осуществляет «американскую мечту»: приличный дом в пригороде, трое детей, благовоспитанная порядочная жизнь домохозяйки, ухоженный газон и воскресные походы в церковь под умиленными взглядами соседей и друзей, шепчущих друг другу: «какая прекрасная пара». Но Кларк больше не могла притворяться, что ее интересует такая жизнь. Война многое изменила в мире вокруг, но прежде всего она изменила саму Кларк, и дело было не только в Лексе, не только в тех чувствах, которые та пробудила в молодой американской медсестре.

Кларк ощущала, что она никогда уже не может жить той жизнью, которой жили ее мать и бабушка, времена изменились, мир стал другим, вокруг нее кипел и бурлил послевоенный Лондон, и от этого ощущения новизны, перспектив, пусть и давшихся ценой страшных потерь, изменилось и сознание самой Кларк, так что она пошла на свидание с Беллами, и это свидание было вполне удачным, за исключением того, что молодой человек явно был настроен на нечто большее, нежели дружба. Кларк хорошо помнила восхищённый взгляд, которым он постоянно смотрел на нее в Италии, и его робкие попытки заговорить с ней наедине во время редких привалов, но почти сразу после того, как их спасли, Кларк и Лекса отправились в госпиталь, а Беллами с его отрядом перебросили на побережье, и на этом их общение прекратилось.

Беллами лишь успел пожать ей руку перед тем, как они сели в машину, но Кларк, измученная походом по горам, кивнула и, пробормотав «спасибо», легла на пахнущее кожей сиденье и моментально уснула, а очнулась уже на койке в больнице.

Когда Беллами появился в ее жизни снова, он уже ничем не напоминал того хмурого молодого человека в форме, который стоял перед ними в лесу, держа в руках карабин. Теперь он был одет в шикарный двубортный костюм и дорогие ботинки, зализывал волосы назад и гладко брился, и Кларк сразу поняла, что в отношении нее он настроен крайне серьезно. Чтобы развеять его иллюзии, Кларк еще в начале встречи сказала ему деликатно, но твердо и прямо, что это не свидание, что она любит другого человека, и, хотя «этот человек» временно отсутствует, но ее сердце навсегда принадлежит ему. Она сознательно употребляла местоимения «он» и «ему», чтобы Беллами представил себе мужчину, потому что это было проще, нежели вдаваться в подробности ее сложных и запутанных отношений с Лексой Торп. Блейк спокойно воспринял всю эту информацию, мило улыбнулся и сказал, что «дружба его устраивает», и у Кларк заняло довольно много времени, чтобы понять, что в этом как раз и состоял его план. Он был из тех людей, которые всегда добиваются своего, и привык к женскому вниманию, а потому начал осаду неприступного замка с того, что прикинулся другом и занял в жизни Кларк весьма значимое место. Довольно скоро его присутствие стало ощущаться как нечто постоянное и стабильное: он водил Кларк по ресторанам и кино, выгуливал по выходным в парке, забирал с работы, покупал ей милые мелочи вроде брелоков или шариковых ручек, общался с ее коллегами, привозил обед, когда она забывала поесть на работе, и вообще вел себя так, словно они с Кларк встречаются. Загвоздка заключалась в том, что Кларк не давала ему ровно никаких надежд, и ее начало тяготить то, что молодой человек так старается, тратит на нее время и деньги, а она принимает это как должное.

Она вновь подняла эту тему в одном из разговоров за кофе и спросила его прямо — чего он от нее ждёт? Беллами уверил ее, что его устраивает все как есть, и Кларк немного успокоилась, хотя и подозревала, что молодой человек лжет. Порой она корила себя за малодушие, за то, что оказалась втянута в весьма двусмысленные отношения, но поиски Лексы затянулись, а рядом не было никого, кроме Беллами, который вел себя безупречно, всегда был готов помочь и ничего не требовал взамен.

Так шло время, вскоре наступил октябрь, подул холодный осенний ветер, начались дожди, и, однажды вечером, вернувшись домой после дневной смены, продрогшая до костей Кларк неожиданно обнаружила в своем почтовом ящике письмо. На конверте стоял штемпель вооруженных сил Великобритании, адрес отправителя был ей не знаком, а имени там не значилось.

Сунув конверт в карман, Кларк вошла в свою маленькую прихожую, торопливо закрыла дверь и, не раздеваясь, присела на маленькую тумбу, стоявшую у входа и служащую ей одновременно и пуфиком, и подставкой для мелочей.

Письмо, как оказалось, прислал сержант Монти. После того, как Лекса и Кларк попали в отряд Беллами, он лично руководил их отправкой в тыл, в госпиталь, и после окончания войны они с Кларк увиделись ещё раз, когда она в течение трёх дней ждала машину, которая должна была доставить ее в Рим, в маленькой деревушке на побережье моря.

Кларк рассказала ему, что потеряла связь с Лексой, и он обещал навести справки, но обнаружить человека в том хаосе, который творился после победы, было нереально, и все, что смог узнать сержант, это что Александрия Торп не уехала из Италии, а остаётся где-то на юге страны. Кларк оставила ему свой адрес в Калифорнии, а потом, уже после переезда в Англию, мать сообщила ей, что «некий Монти прислал ей письмо с его адресом в Корнуолле». Кларк записала адрес и связалась с Монти, попросив его писать ей в Лондон или звонить в Королевский госпиталь по рабочему телефону. Он расспросил ее о поисках Лексы и обещал сделать, что сможет, подключив свои связи в армии Великобритании. С тех пор прошло почти полгода, и вот, наконец, он прислал письмо, и руки Кларк дрожали, когда она разрывала плотный конверт, исписанный убористым корявым почерком.

Здравствуй, Кларк! Надеюсь, у тебя все хорошо.

Кларк перевела дыхание. Лист почему-то дрожал в ее пальцах. Письмо было коротким, но что-то странное было в этих строках, которые так и прыгали у Кларк перед глазами, и она никак не могла унять бешеное сердцебиение.

Я долго не мог написать, потому что, сама понимаешь, дел у нас много, мы разгребаем последствия войны, огромное количество людей пропало без вести, и у меня все руки не доходили до того, чтобы взяться за дело Лексы. Я помню, что ты говорила, что последним местом ее пребывания была деревня Телени, где она работала в больнице, а когда ты туда приехала, никто не мог ее вспомнить. Думаю, что тебе неправильно назвали место, потому что была ещё деревня Толони, она на другом конце страны, и именно там служила Лекса после того, как вы выписались из госпиталя. Я послал им запрос, и мне ответили, что капрал Торп действительно работала в местной больнице с октября 1944 по январь 1945 года, а потом ее перевели в Рим. Я смог дозвониться до Рима и узнал, что Александрия Торп служила там в больнице Святого Павла вплоть до мая 1945 года, когда была подписана капитуляция. Я спросил, не знают ли они, куда она поехала потом, и они сказали, что, когда война закончилась, то всех иностранных врачей стали отзывать обратно на родину. Дата отправки была назначена на 16-е мая 1945 года. Врачей и медсестер сажали в машины и везли на аэродром куда-то под Римом, и машина, на которой ехали врачи-англичане, подорвалась на мине на одной из проселочных дорог. Вероятно, в этой машине находилась и Лекса, потому что больше о ней ничего не известно. Я звонил в Рим и пытался выяснить, что именно и когда случилось, но, кроме этого, никто ничего не знает.

Кларк медленно опустила лист бумаги на колени и продолжала читать, несмотря на застилающие глаза слезы.

Я знаю, что ты хотела найти ее, и мне очень жаль, что я вынужден сообщать тебе такие печальные новости, но, похоже, что Лекса действительно погибла в той машине. Я пытался узнать, было ли опознание останков и что-либо ещё, но я ужасно говорю по-итальянски, а у них там такая неразбериха, мне просто сказали, что это все, что они могут сообщить, и бросили трубку. Я, конечно, хотел бы верить, что это какая-то ошибка, но, думаю, что именно по этой причине ты и не могла отыскать Лексу все эти месяцы. Прости ещё раз за эти грустные известия. Пиши мне на этот адрес, а я, если буду в Лондоне, обязательно найду способ с тобой повидаться. Корнуолл, 1 октября 1945 года.

Лист выпал из ее рук и медленно спланировал на пол, один край его загнулся и остался стоять вертикально, а Кларк стиснула кулаки и упёрлась ими в колени, все наклоняясь вперёд, пока ей не стало трудно дышать от неудобного положения.

Значит, вот как обстоят дела? Значит, Лекса Торп умерла, и все это время, пока Кларк искала ее и так отчаянно надеялась на новую встречу, она была мертва? Но как такое возможно? После всего того, что они пережили вместе, после этих дней и ночей в горах, после поцелуя, который перевернул жизнь Кларк и открыл ей глаза на чувства к Лексе, после месяцев ожидания, надежд и бесплодных мечтаний все рухнуло?

Кларк кончиком ботинка отодвинула от себя лист бумаги, затем поднялась, сняла пальто, повесила его на крючок и прошла в комнату. Там легла на диван, не раздевшись, свернулась калачиком и уставилась в темноту.

Что ей теперь делать? Как жить дальше, зная, что Лекса Торп умерла, и она больше никогда не увидит ее, не посмотрит в эти огромные зелёные глаза, не услышит тихий хрипловатый голос, не почувствует ее поцелуев?

Ей двадцать семь лет, вся жизнь впереди, война закончилась, но оказалось, что все это было впустую, и больше ничто не имеет значения, и как можно двигаться дальше, если единственный человек, с которым ты хотел быть, умер и похоронен в чужой земле, а ты даже не смог сказать свое последнее «прости» и попрощаться, теперь уже навсегда?

Она лежала всю ночь с сухими глазами, выжигаемыми отчаянием, и в том же самом состоянии ее нашел Беллами, который забеспокоился, когда Кларк утром не пришла в кофейню, где они обычно встречались перед работой, чтобы выпить кофе. Не дождавшись Кларк, он пришел к ней домой и стал звонить в дверь, и, хотя девушка долго не открывала, не уходил до тех пор, пока она не принудила себя встать и отпереть замок, чтобы узнать, кто это так долго звонит.

Увидев ее бледное, как простыня, лицо, Беллами не на шутку испугался.

— Господи, что случилось? — спросил он потрясённо, глядя на растрёпанные волосы Кларк и круги под запавшими, красными глазами, но Кларк ничего не ответила, только покачала головой и ушла в комнату, где снова легла на диван.

Беллами и сам все понял. Он нашел валявшееся на полу письмо, прочитал его, а потом сложил два и два, и, когда, держа лист в руке, вошёл в комнату, то Кларк, подняв голову, увидела его лицо и уже не сдержала слез.

— Значит, вот оно как, — сказал Беллами, садясь рядом и кладя руку ей на плечо. Затем он повел себя как настоящий джентльмен: сварил Кларк кофе, заставил ее встать и принять душ и даже сбегал в госпиталь, чтобы отпросить ее на пару дней с работы.

— Я должна поехать в Рим, — сказала ему Кларк спустя несколько дней, когда они сидели в маленьком кафе на углу площади, где располагался госпиталь, ели кексы и пили глинтвейн. Точнее, кексы ел один Беллами, а Кларк только пила, причем алкоголь на нее абсолютно не действовал.

Беллами высоко поднял брови.

— Зачем?

— Я должна узнать все точно, — Кларк покрутила в руках свой бокал. — Должна узнать, что произошло на самом деле.

Молодой человек с сомнением покачал головой.

— Что именно ты хочешь узнать? — Нахмурился он. Кларк посмотрела в окно.

— Я хочу знать, что с ней случилось. Я должна все это выяснить. Ты же читал письмо — Монти звонил им, но они толком не могут сказать, что произошло и как, значит, нужно ехать туда и все узнать точно.

— Кларк, — мягко сказал Беллами и, протянув руку, накрыл ладонь Кларк своей. — Ты же понимаешь, что это вряд ли что-то тебе даст. Ты не знаешь языка, а там сейчас такой хаос, что вряд ли тебе будут помогать, да и деньги… Ты представляешь, сколько это может стоить?

Кларк медленно, но непреклонно вытянула свою руку из-под его ладони и зачем-то сунула ее в карман.

— Ты не понимаешь, Белл, — сказала она устало. — Если я не узнаю, что с ней случилось, я всю жизнь буду думать об этом и никогда не обрету покоя. Я хочу постоять на том месте, где она умерла, хочу увидеть заключение о ее смерти, хочу попрощаться с ней хотя бы так…

Она всхлипнула и замолчала.

— Ладно, — Беллами потёр лоб, и на его лице мелькнуло лёгкое смущение. — Я тебя понял. Но я не смогу поехать с тобой, ты же понимаешь это.

Кларк кивнула и за́лпом допила глинтвейн.

— Я и не рассчитывала на это, но буду благодарна, если ты одолжишь мне немного денег. Остальное я скоплю и продам кое-что из вещей, думаю, мне должно хватить…

По правде говоря, продавать Кларк было особо нечего, и ей пришлось скрепя сердце написать матери в Америку и попросить денег, и спустя некоторое время она получила перевод на сто долларов, сопровождаемый навязчивыми письменными просьбами вернуться домой. Глядя на новенькие десятидолларовые купюры, лежащие перед ней на столе рядом с билетом на самолет в Рим, Кларк подумала о том, что, возможно, после своей поездки в Италию она так и поступит. В Лондоне ее ничто больше не держало, и, когда она узнает всю правду о судьбе Лексы, то самым логичным решением будет вернуться туда, где ничто не станет напоминать ей о войне, о Лондоне и об Александрии Торп… вернуться в Калифорнию, не знавшую ударов бомб, голода и Холокоста, плавать в тёплом океане, быть окружённой родными — внезапно эта мысль перестала так уж сильно пугать, как это было раньше, и Кларк написала матери письмо с благодарностью за деньги и туманными намеками на то, что она может приехать домой к Рождеству. Обещать большее она пока что не решилась.

На работе к ее решению ехать в Италию отнеслись, мягко говоря, без восторга. Медсестры, тем более прошедшие войну, все ещё были на вес золота, и Кларк считалась одной из самых лучших, и главный врач согласился отпустить ее только на две недели с условием, что, если она не вернётся к назначенному сроку, то ее сразу уволят без выходного пособия. Кларк не спорила. Она написала заявление на отпуск и тут же принялась паковать чемодан и активно изучать англо-итальянский разговорник, и вообще все эти мелкие хлопоты, связанные с отъездом, с покупкой билета на самолёт, с рабочими моментами и изучением разговорного итальянского слегка приглушили душевную боль, которая неотступно терзала ее после письма Монти, и последние дни перед рейсом она почти не спала: все ходила по квартире, проверяла свои записи (Монти сообщил ей все, что знал о последнем местонахождении Лексы и дал адреса, по которым можно было найти сведения о ней), изучала карту Рима, бесконечно пила кофе и думала, думала, думала, запрещая себе, однако, размышлять о том, что будет, если ее поиски увенчаются успехом. Она плохо представляла, что почувствует, когда она узнает правду о Лексе или увидит ее могилу, бешеное нетерпение гнало ее вперёд, и сон, без того беспокойный, окончательно покинул Кларк. Накануне отъезда вечером к ней зашёл Беллами, чтобы попрощаться, они выпили по бокалу вина, и он спросил, глядя в окно, за которым медленно капал тягучий лондонский дождь:

— Это она? Ты имела в виду ее?

Кларк вскинула на него глаза.

— Что?

Беллами отвернулся к окну. Она видела, как его рука с бокалом слегка подрагивает.

— Ты сказала, что любишь одного человека, которого нет с тобой рядом, ты говорила о ней?

Кларк не отвечала, и он обернулся, взглядывая на нее со странной смесью иронии и горечи. Несколько минут они оба молчали, а потом он кривовато усмехнулся:

— С мертвыми я соперничать не буду.

— Беллами… — начала Кларк, нервно разглаживая складки на юбке.

— Не надо, — он поставил бокал на подоконник. — Я желаю тебе удачи в Риме, Кларк. Прощай.

Кларк молча смотрела в пол и никак не решалась поднять глаза на Беллами. Несколько секунд стояла полная тишина, потом раздались шаги, хлопнула входная дверь, и все стихло.

Рим, Италия, 20 октября 1945 года.

Кларк прилетела в Рим рано утром, поселилась в маленьком отельчике, где получила уютный крохотный номер, весь насквозь пропахший табаком и старым деревом и, спросив у портье, как попасть в больницу Святого Павла, взяла такси и через двадцать минут стояла у входа в высокое пятиэтажное здание. После довольно спокойного, но хмурого и дождливого Лондона Рим показался ей очень шумным и каким-то более благополучным, хотя и здесь везде ещё были видны следы войны: на улицах лежали мешки с песком, многие стекла в домах были выбиты, мимо то и дело проезжали военные машины, по мостовым ковыляли люди в форме на костылях, и было довольно много попрошаек и нищих.

Кларк поднялась по высокой лестнице, вошла в прохладный холл больницы и подошла к окошечку с надписью «Registro», за которым хорошенькая молодая итальяночка что-то быстро писала в огромной амбарной книге.

— Здравствуйте, — произнесла она по-итальянски фразу, заготовленную и выученную наизусть ещё в Лондоне. — Я бы хотела переговорить с кем-нибудь по поводу девушки, работавшей здесь во время войны.

*****

— Как вы сказали? — пожилой военный с абсолютно лысой головой встал на шаткий стул и, потянувшись, извлек из стопки, лежавшей на шкафу, перевязанную веревочками пухлую папку. — Александрия Торп?

Кларк кивнула. Он говорил со страшным акцентом, но годы войны научили многих итальянцев довольно сносно объясняться на английском и после долгих мытарств, после трёх дней бегания по инстанциям, пыльным архивам и военным учреждениям Кларк, наконец, попала в кабинет, где ей улыбнулась удача, если это можно было так назвать. По крайней мере, вместо привычного «Сocontattare l'ambasciata» (итал. обратитесь в посольство) она услышала «сейчас посмотрим, здесь все сведения за 45-й год».

Мужчина рылся в папке.

— Александрия Торп работала в больнице Святого Павла до мая 1945 года, — сказал он, наконец. — А потом…

Он замолчал и начал рыться дальше. У Кларк потемнело в глазах. Его сухие пальцы с невозможным, медленным, шуршащим звуком перебирали старые пожелтевшие листы. Вот сейчас он найдёт то, что ищет, и равнодушно произнесёт: «А потом она погибла при взрыве машины во время эвакуации в Англию».

Он поднял какой-то листок и поднял его повыше, чтобы лучше рассмотреть. Кларк только успела увидеть мелкие ровные строчки, напечатанные на машинке.

— Ее перевели в Военный госпиталь.

В первую секунду Кларк подумала, что ослышалась.

— Что вы сказали? — Переспросила она внезапно охрипшим голосом.

Мужчина посмотрел на нее с лёгким недовольством и ворчливо повторил, садясь за свой заваленный бумагами стол:

— Я сказал, что ее перевели в Военный госпиталь. Тут написано, в связи с особым распоряжением.

Внезапно все потемнело кругом, Кларк почувствовала, как в голове у нее мутится, и следующее, что она осознала — она полулежит на стуле в неудобной, скрюченной позе, а тот самый пожилой мужчина суетится вокруг нее с графином воды и наполненным наполовину стаканом.

— Вы в порядке? — он бегал вокруг нее и все совал ей воду, хотя она отталкивала его руку и мотала головой. — Матерь божья, да что же это такое с вами?

— Все нормально, — придя в себя, сказала Кларк по-английски и тут же поправилась:

— Sto bene. (итал. Я в порядке)

— Что с вами случилось? Вы вдруг побледнели и чуть не свалились со стула, я еле успел подхватить, — сказал он сдавленно, потом сел напротив нее за свой стол, отдышался и приложил к своей лысой голове графин.

— Напугали вы меня…

— Стойте, — Кларк вскочила, уже не обращая внимания на вновь побледневшее лицо мужчины. — Я правильно вас поняла, что Александрия Торп была переведена в другую больницу? То есть она не погибла при взрыве мины во время эвакуации в Лондон?

Мужчина удивлённо посмотрел на нее, затем поставил графин, молча взял бумагу со стола и ещё раз внимательно изучил ее.

— Нет, здесь ясно сказано — переведена. Ни о какой эвакуации и речи нет.

— Где находится этот Военный госпиталь? — Кларк схватила сумку со стула и рванулась к дверям.

— Виа Франческа, 25… Стойте, там…

— Спасибо! — Крикнула Кларк, выбегая за дверь и уже не слушая. Спустя несколько секунд она оказалась на улице и, выскочив прямо на проезжую часть, начала махать рукой мчащимся навстречу такси. Когда одно из них, за рулем которого, вероятно, сидел такой же безумный человек, как и она, остановился, создав аварийную ситуацию, она рванула на себя дверцу, под аккомпанемент гудков объезжавших их машин уселась на нагретое солнцем сиденье и выпалила:

— Виа Франческа, 25.

— Американо? — доброжелательно спросил таксист, молодой человек в пропотевшей рубашке, оборачиваясь к ней.

Кларк кивнула. Она хотела бы знать, долго ли ехать до этого Военного госпиталя, но не знала как спросить, и потому только беспомощно ерзала на сиденье, вертя головой по сторонам и нервно теребя ручку сумки.

Поездка показалась ей бесконечной. Мимо пролетали дома, люди, в окнах квартир блестело солнце, пальцы Кларк сжимались и разжимались, машина круто заворачивала куда-то, в открытое окно врывался то запах автомобильных газов, то еды, то пыли и почему-то голубей. Но вот остановились, машина резко затормозила, Кларк сунула в руку таксисту купюру, не посмотрев какую, не обращая внимания на его возгласы сзади, выскочила, задрала голову, глядя на высокое здание, на котором было написано «Оspedale militare», спотыкаясь, взбежала вверх по ступеням, на которых ещё кое-где стояли металлические заграждения, рванула на себя латунную ручку тяжелой двери и влетела в холл. Тут же на входе стояло ещё одно заграждение, а за ним — небольшая стеклянная будочка, из которой вышел хмурый молодой человек в итальянской форме, вооруженный винтовкой, и преградил Кларк дорогу.

—  Dove stai andando? (итал. вы куда?)

Кларк удивленно взглянула на него и попыталась пройти мимо.

— Мне нужно поговорить… Я ищу… — затараторила она по-английски, но он продолжал удерживать ее одной рукой, стоя на пути, и Кларк сообразила, что он не понимает ни слова.

Тогда, достав из сумочки свой потрёпанный разговорник, она лихорадочно принялась рыться в нем, ища нужные фразы, пальцы ее дрожали, страницы рвались, военный с удивлением смотрел на неё, из-за угла показался ещё один человек в форме и подошёл ближе, остановившись в четырех шагах.

— Я ищу врача… Женщину… Александрию Торп. Мне нужно с ней поговорить. У вас работает такая? — Наполовину на английском, наполовину на итальянском спросила Кларк, захлопывая разговорник и умоляюще глядя на молодого человека, а он хмуро покачал головой и вновь протянул руку, видя, что она собирается пройти мимо него.

— Non autorizzato! Non autorizzato! (итал. не положено)

— Хорошо, но мне бы узнать, я хочу… — продолжала настаивать Кларк, забывая все итальянские слова и тесня молодого человека, а он, не решаясь, видимо, применять силу, беспомощно оглянулся назад, словно ища поддержки со стороны.

— Что здесь происходит?

Тот самый военный, который вышел из-за угла, стоял теперь совсем рядом с ними, и Кларк с облегчением поняла, что он говорит по-английски. Она проскользнула мимо молодого человека, больше не удерживавшего ее, и с мольбой взглянула на второго военного.

— Простите, сэр, меня зовут Кларк Гриффин, я ищу… Я ищу одну женщину, ее зовут Александрия Торп, мы служили вместе в Италии в 44-м, и мне сообщили, что она погибла в мае 1945 года, а сейчас я узнала, что она, возможно, не погибла и работает здесь. Вы знаете ее? Помогите, прошу, я уже три дня в Риме и пытаюсь выяснить, что с ней, и мне сказали в военном архиве, что…

Ее голос сорвался, и Кларк, покачав головой, зажала рот ладонью, пытаясь сдержать слезы и успокоиться. Мужчина долго молча смотрел на нее, хмурясь и словно что-то соображая, а потом бросил:

— Выйдите на улицу и подождите там. Я попробую что-нибудь узнать.

Он сделал знак первому военному, повернулся и ушёл, громко стуча по паркету начищенными черными сапогами. Кларк взглянула на молодого человека, который вернулся в свою будочку и теперь недоуменно смотрел на неё из-за стекла, затем повернулась и вышла за дверь.


Часть 19


Выйдя на улицу, Кларк в изнеможении опустилась на каменные ступени высокой лестницы. У нее раскалывалась голова, и ей казалось, что палящее солнце выжигает веки, а потому она просто закрыла глаза, уткнулась лицом в сложенные на коленях руки и замерла, дрожа всем телом. Она не знала, сколько просидела вот так, ловя слухом отдаленный гул улицы, по которой спешили люди и ездили машины. Ей показалось, что прошло столетие, никак не меньше, пока где-то вверху не хлопнула тяжёлая дверь, а потом раздались лёгкие шаги по ступеням, и эти шаги приближались и приближались, и вот они замерли, и тогда наступила полная, гнетущая, жаркая тишина.

Кларк сидела, не шевелясь, у нее не было сил даже поднять голову. Она сидела и ждала, сама не зная чего, и вдруг холодный голос, от которого внутри все замерло и сердце, казалось, остановилось в груди, произнес у нее за спиной:

— Что ты здесь делаешь?

Сначала Кларк подумала, что она ослышалась. Медленно, так медленно, как только могла, она подняла голову, обернулась и чуть было не упала в обморок.

Перед ней стояла Лекса Торп, и, хотя Кларк узнала бы ее где угодно и в каком угодно виде, но даже она не могла не признать, насколько сильно изменилась капрал за тот год, что они не виделись. Черты лица Лексы ещё больше заострились, фигура истончилась, глаза смотрели сухо и отчужденно. Она была одета в широкие мужские брюки с подтяжками и заправленную в них светлую рубашку, расстегнутую на несколько верхних пуговиц, и Кларк не могла не признать, что выглядела Лекса ещё более эффектно, нежели в военной форме: как обычно подтянутая, собранная, с уверенной линией плеч и холодным лицом, на котором по-прежнему сияли большие зелёные глаза.

Продолжая стоять примерно на десять ступенек выше, Лекса откинула назад волосы, заплетенные в толстую косу, и сунула обе руки в карманы брюк, изучая Кларк с выражением холодного достоинства.

— Что ты здесь делаешь? — повторила она так, словно ничего особенного не происходило.

Кларк вскочила на ноги и хотела что-нибудь ответить, но горло у нее сдавило, и слезы потекли по лицу, непрошеные и горькие, и она, спохватившись, утерла их тыльной стороной ладони.

Лекса сделала несколько шагов вниз, по ступеням, и лицо ее, такое суровое, вдруг смягчилось, полные губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать.

— Я нашла тебя, — проговорила Кларк, тяжело дыша и с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься вперёд и не обнять Торп так крепко, как она только могла. — Я так долго искала тебя, Лекса!

Вздрогнув при звуке своего имени, Лекса внезапно оглянулась назад, туда, где была входная дверь в госпиталь, словно проверяла, мог ли кто-то увидеть их здесь, на этой лестнице.

— Я искала тебя… — повторила Кларк хриплым голосом, в отчаянии прикусывая нижнюю губу. — В Лондоне. Я живу там с самого окончания войны…

— Зачем ты искала меня? — вдруг перебила ее Лекса таким резким тоном, что Кларк осеклась.

— Что? — переспросила она поспешно.

— Зачем ты искала меня? — повторила Лекса и сделала ещё один шаг вниз, оказываясь в непосредственной близости к Кларк. Ее глаза были такими холодными и жесткими, что смотреть в них было физически больно.

— Как зачем? — Кларк недоуменно покачала головой, хмурясь, а Лекса поджала губы и снова оглянулась назад, качнувшись с носка на пятку и обратно.

Повисла тишина. Кларк смотрела на Лексу, и ей становилось все более жарко, душно и неуютно.

— Где ты остановилась? — вдруг спросила Лекса, глядя куда-то в сторону, мимо Кларк. — Здесь не лучшее место для разговора.

Кларк потрясла головой, пытаясь вспомнить, как называется ее отель, но слова путались в голове, а перед глазами прыгали разноцветные круги, и во рту стало горько и горячо. Она не могла поверить в то, что видела перед собой Лексу — пусть изменившуюся, пусть ледяную и отчужденную, но живую, настоящую, и, внезапно побледнев, она пошатнулась назад и упала бы, если бы вовремя подскочившая Лекса не схватила ее за талию, удерживая на месте.

— Что с тобой? — нахмурившись, спросила она, и Кларк безумно захотела провести губами по ее тонким темным бровям, почти сошедшимся на переносице. От Лексы пахло знакомо и незнакомо одновременно: медикаментами, кофе и ещё чем-то неуловимым, похожим на цветы и всегда ассоциировавшимся у нее с Торп. Кларк невольно посмотрела на ее лицо, оказавшееся так близко, и уловила в выражении глаз и губ Лексы неуверенность.

— Наверное, жара, — сказала она, кладя одну руку на тонкое плечо Лексы, прикрытое тканью рубашки, а второй потирая влажный, вспотевший лоб. Кожа Торп казалась такой горячей даже под рубашкой, и от прикосновения Кларк она едва заметно вздрогнула, но все же не отстранилась.

— Я уже падала в обморок сегодня, — с нервным смешком призналась Кларк, неосознанно сжимая плечо Лексы. — В архиве, когда мне сообщили, что ты…

Она перевела дыхание и сказала более твердо:

— Что ты жива.

Лекса, не отрываясь, смотрела на нее и молчала. Так продолжалось какое-то время, а потом руки Торп соскользнули с талии Кларк, и Лекса отступила на шаг назад, прочищая горло.

— Так где ты остановилась? — нейтральным тоном спросила она и снова сунула руки в карманы. Подтяжки подчеркивали линию ее плеч и делали их ещё более ровными и прямыми. Глядя на нее, Кларк подумала, что в жизни не видела никого красивее Лексы, хотя пережитый опыт ясно отражался на ее лице: стало больше морщин, а глаза слегка запали, и губы казались побледневшими, но это нисколько не портило ее красоты. Закатанные рукава рубашки открывали загорелые предплечья с едва заметными венами. Кларк сглотнула и поспешно отвела тревожный взгляд от рук Лексы.

— Отель «Бель Вита», — ответила она, прижимая к себе сумку. Лекса приподняла подбородок.

— Я позвоню туда вечером, а сейчас мне пора возвращаться. У меня много работы.

Не сводя с нее широко открытых удивлённых голубых глаз, Кларк едва заметно кивнула и осталась стоять на месте. Лекса еще несколько секунд пристально смотрела на нее, затем резко развернулась и быстрым шагом пошла вверх, делая такие большие шаги, что переступала сразу через две ступени.

Кларк вернулась в отель и, не раздеваясь, легла на кровать, опустив занавески, но оставив открытым окно, выходившее на довольно шумный проспект. Она лежала, глядя в потолок, и ей казалось, что у нее вовсе нет тела, а вся она — натянутая трепещущая струна, которую кто-то пытается настроить, но у него никак не получается, и он то ослабляет ее, то натягивает вновь до предела, когда уже есть опасность, что она лопнет. Перед глазами Кларк неотступно стояла эта новая Лекса, вот такая стройная, красивая, в мужской одежде, делающей ее хрупкой и невыносимо притягательной, какой-то воздушной, но при этом более чем земной, ее загорелое лицо, сунутые в карманы руки, напряжённые губы, и Кларк вдруг содрогнулась, лёжа на кровати, когда представила, как эти руки могли бы ощущаться на обнажённом теле, и, видит бог, она помнила, какими уверенными они были в том самом лесу.

Теплый воздух с улицы приподнял занавеску и, поднырнув под нее, коснулся лица и шеи Кларк. Она перекатилась на бок и посмотрела на себя в большое зеркало, стоявшее на прикроватном столике. В голове мелькнул давно гонимый прочь образ, который и теперь мучил ее, но мучил иначе, не так, как это было до нынешнего утра: горы, лес, запах травы и деревьев, ее руки вокруг шеи Лексы, горячий язык Лексы на ее губах, крепкие объятия, шепот и невозможный жар во всем теле, истома, голод и странное томление, желание слиться с другим человеком в одно целое так, чтобы их невозможно было разделить.

Кларк прикрыла глаза и прижала руку к губам, словно это могло ей вернуть те самые, давно забытые ощущения. Она столько времени подавляла в себе чувства к Лексе, что сейчас ей казалось, все эти чувства вдруг нахлынули на нее разом, и справиться с ними было крайне сложно, и она позволила им захлестнуть себя вместе с глупой, невозможной надеждой.

Так она лежала час, два, зная, что ждать звонка от Лексы рано, что она будет на работе до вечера, и все равно, как только в коридоре раздавались приглушённые ковром шаги, приподнималась на кровати, глядя на дверь, и когда шаги затихали, со странной, отрешенной улыбкой ложилась обратно на подушку, чтобы снова ждать.

Потом она неожиданно провалилась в сон (сказались ночи в Лондоне и пережитое душевное потрясение), а когда проснулась, в дверь громко и бесцеремонно кто-то стучал. Кларк с трудом подняла голову от подушки. Солнце уже садилось, и в комнате было очень душно, красноватый свет заливал постель и скользил по мебели, делая все вокруг нереальным и сказочным.

— Кто? — крикнула она хриплым от сна голосом. Стук прекратился.

— Una donna ti sta aspettando qui sotto!

Кларк не поняла ни слова, кроме «донна», и, вскочив, принялась оглядываться по сторонам, спросонья плохо понимая, что ей делать и куда идти.

— Минуту! — крикнула она по-английски, затем быстро пригладила щеткой волосы, оправила платье и распахнула дверь, за которой стоял хмурый портье — старый человек в пожелтевшей от времени рубашке и мешковатых брюках. Он принялся недовольно что-то объяснять ей, но Кларк уже не слушала: прыгая через две ступеньки, она побежала вниз, в то время как он продолжал что-то кричать ей вдогонку.

В маленьком, невыносимо душном холле на деревянном диванчике сидела Лекса в той же одежде, что и утром, она положила одну руку на спинку дивана, измявшаяся за день рубашка подчеркивала узкую линию ее талии, а на коленях лежал свернутый пиджак. Запустив правую руку в волосы, Лекса спокойно подняла глаза на Кларк, затем перевела их выше, за ее плечо, туда, где, кряхтя, спускался портье, продолжавший что-то ворчать себе под нос.

— Я не стала звонить, — ровным голосом сказала Лекса, вернувшись взглядом к Кларк, и больше ничего не добавила.

Кларк не смогла удержаться от широкой счастливой улыбки.

— Это хорошо, да… Я хочу сказать, хорошо, что ты пришла… — Она запнулась, подбирая слова, и тут Лекса встала с диванчика и сунула левую руку в карман, держа в правой свой свернутый в трубку пиджак.

— Пойдем выпьем кофе, — она кивнула на открытые двери отеля. — Здесь рядом есть траттория.

И, не дожидаясь ответа, вышла на улицу, не заботясь о том, следует ли за ней Кларк, а та зачем-то обернулась назад, не осознавая, что ее лицо хранит все то же восторженное выражение, и старый портье, вставший за свою конторку, невольно улыбнулся ей в ответ такой же глупой и бессмысленной улыбкой.

****

Спустя две минуты они с Лексой уже сидели на крытой террасе небольшого кафе рядом с отелем за крайним столиком у входа: Лекса нервно постукивала пальцами по поверхности стола, а Кларк все не могла отвести от нее глаз, словно не веря, что действительно видит ее живой и невредимой.

Да, Лекса казалась совсем другой, она изменилась, но в то же время оставалась той самой женщиной, с которой они год назад проделали долгий путь по горам и спаслись от неминуемой смерти, той женщиной, которая помогала ей, оберегала, заботилась и целовала ее, как никто никогда не целовал, а потом сказала, что они должны сделать вид, будто этого не было.

По глазам Лексы Кларк видела, что она тоже помнит об этом.

— Итак, — Лекса глубоко вздохнула и посмотрела на Кларк с непроницаемым выражением лица. — Зачем ты искала меня?

Усмехнувшись, Кларк покачала головой.

— Так сразу и не ответишь на этот вопрос, — сказала она спустя полминуты, пожимая плечами.

Лекса слегка двинула нижней челюстью и промолчала. Пальцы, до этого без перерыва барабанившие по столу, замерли.

— Расскажи, что было с тобой после того, как ты выписалась из госпиталя, — попросила Кларк, наклоняясь вперёд и кладя локти на стол. Подошёл официант и поставил перед ними две чашки кофе, а потом отошёл к соседнему столику и принялся протирать его полотенцем.

Лекса посмотрела на него, а потом снова перевела взгляд на Кларк.

— Это долгая история, — неопределенно ответила она, понизив голос.

Кларк облизнула внезапно пересохшие губы.

— Когда меня выписали, я сразу побежала искать твою палату, но медсестра сказала, что тебя увезли какие-то военные.

— Это правда, — Лекса подняла свою чашку и сделала долгий глоток.

— Куда они увезли тебя и зачем?

Несколько секунд Лекса пила из чашки, закрываясь ею, и Кларк показалось, что таким образом она пытается уйти от ответа.

— Они хотели поговорить о том, что случилось в горах, — поставив чашку на стол, сказала Лекса, и на ее худой щеке задергался мускул. На Кларк она больше не смотрела, длинные пальцы теребили салфетку, лежавшую на столе, и весь вид Лексы кричал о том, что ей некомфортно.

— Это была разведка? — нахмурилась Кларк. Лекса неохотно кивнула.

— Но почему именно тебя? Почему они не взяли и меня, я же тоже там была?

Губы Лексы вдруг дрогнули в странной мрачной полуусмешке.

— Так сразу и не ответишь на этот вопрос, — сказала она, глядя на Кларк в упор.

Вокруг быстро темнело, голоса людей раздавались все чаще и громче, кафе постепенно наполнялось, официант зажёг керосиновые лампы и развесил их на крючки, вбитые над входом в кафе, чтобы осветить тех, кто сидел на улице.

— Потом меня перевели на юг, — безразличным тоном сказала Лекса, круговым движением вращая чашку на выщербленном деревянном столе. — А потом сюда, в Рим. Вскоре война кончилась.

— Почему ты не искала меня? Не пыталась связаться? — спросила Кларк нервно, вскидывая на нее испуганно-удивленные глаза, и была поражена тем, каким грустным выглядело лицо Лексы в тусклом свете висящих вокруг них ламп.

— До мая 45-го у меня не было такой возможности, — отозвалась Лекса ровно.

— А потом?

Кларк ждала почти полминуты, но так и не дождалась ответа, нервно стиснула обе руки на столе перед собой, оперлась на них подбородком, как шахматист перед важной партией.

— Сразу после капитуляции я поехала в Лондон, чтобы найти тебя там, — начала она тихо.

Лекса молча смотрела в темноту за пределами кафе, и было непонятно, слушает она Кларк или нет.

— Но тебя там не было… Я думала, что ты приедешь после войны домой.

— Почему ты не поехала к родным в Калифорнию? — быстро проговорила Лекса.

— Я поехала домой на некоторое время, но… вернулась…

Кларк не закончила. Ей вдруг стало ясно, что Лекса не очень-то и хотела, чтобы ее нашли, но она уже не могла остановиться и промолчать. Несколькими короткими фразами она рассказала Лексе о своих поисках, о сержанте Монти, о Лондоне и о Беллами и была поражена тем, как лицо Лексы вдруг посуровело, когда она услышала это имя.

— Значит, Блейк в Лондоне? — спросила Торп резко. — И вы с ним до сих пор общаетесь?

Кларк открыла было рот, чтобы объяснить Лексе подробности того, что было между ней и Беллами, но внезапно сказала только:

— Да, мы с ним друзья. Он мне очень помогал, был рядом, когда никого не было.

И поймала мгновенный взгляд Лексы, брошенный на нее, но не смогла его прочитать.

— Потом я получила то самое письмо, — продолжала Кларк после неловкой паузы. — Монти писал, что машина с британскими врачами подорвалась на мине во время эвакуации, и ты была там.

— Меня там не было, — сказала Лекса напряжённо. — Я не поехала в тот день с медиками из Святого Павла. У одного из высокопоставленных итальянских чиновников развился острый аппендицит, и меня срочно отправили делать ему операцию прямо на квартире.

— Почему же я не могла найти тебя в Риме, если ты работаешь в Военном госпитале? Почему все запросы Монти оставались без ответа? Что вообще произошло, Лекса?

Лекса вновь кривовато и мрачно усмехнулась.

— Кларк, я вернула себе девичью фамилию — ту, которая была у меня до замужества. Теперь я не Александрия Торп. Меня зовут по-другому.

И внезапно все встало на свои места.

Кларк все поняла. Лекса не хотела, чтобы ее искали, не хотела, чтобы нашли, она была рада забыть все и теперь, вероятно, живёт так, будто бы войны и всего случившегося с ней попросту не было. Но главным было другое — Лекса не хотела, чтобы Кларк ее искала, именно поэтому она сменила фамилию и никому не сообщила, что жива.

— Я не знала, что числюсь погибшей, — добавила Лекса, словно отвечая на невысказанные мысли Кларк. — Но это даже и к лучшему. В Лондоне больше нет никого, кто бы стал меня искать и кому я была бы нужна.

Кларк словно ударили в поддых. Она потрясенно покачала головой, продолжая смотреть на Лексу с выражением стыда, горя и обиды одновременно.

— Я искала тебя, — тихо сказала она. — Я искала тебя целый год, а ты просто не хотела, чтобы тебя нашли… Ты спряталась от всех, а прежде всего от меня, да?

Тонкие ноздри Лексы затрепетали, когда она услышала последние слова Кларк, и это было так знакомо: именно с этого всегда начинались их ссоры в Абруцци во время работы в госпитале.

— Зачем ты меня искала? — резко спросила Лекса и тут же оглянулась на соседний столик, словно боялась, что их услышат.

— Зачем? — повторила она уже тише, хотя за столиком рядом никого не было.

Кларк стиснула зубы и покачала головой, глядя на нее большими, открытыми глазами, словно не понимала вопроса.

— Какая разница?

Лекса промолчала. Кофе давно был выпит, и на душе у Кларк становилось все тяжелее.

— Теперь моя жизнь здесь, Кларк, — вдруг сказала Лекса, хотя Кларк ни о чем ее не спрашивала. — Я работаю в Военном госпитале и…

— Ты живёшь одна? — спросила Кларк отчужденно, не дав ей договорить. Лекса коротко кивнула, но, казалось, вопрос ее смутил. Незаметно они обе перешли на ту территорию, о которой Кларк теперь боялась думать, где обе подавляли свое влечение друг к другу, и нужно было продолжать жить дальше так, словно между ними ничего не было.

— Так странно, — сказала Кларк, открывая сумочку. — Когда в Лондоне я искала тебя, то мне казалось, если мы встретимся, то будем говорить без умолку часами. А встретились — и сказать нечего…

Она аккуратно положила на стол купюру в несколько лир.

— Мне жаль, что я побеспокоила тебя, — она почувствовала гордость за то, что ее голос не дрожал, когда она говорила это.

Лекса молча смотрела на нее.

— Я пойду, — Кларк поднялась. Глаза Лексы следили за каждым ее движением. Вот сейчас нужно будет повернуться и навсегда уйти, и Кларк спросила себя, что хуже: знать, что Лекса погибла при взрыве машины в мае 1945-го или что она жива, но смотрит на нее вот так — холодно и враждебно, как на абсолютно чужого человека.

— Кларк, зачем ты искала меня? — тихо спросила Лекса, и ее руки, лежащие на столе, едва заметно задрожали.

— Я… — Кларк так крепко стиснула многострадальную ручку сумки, что пальцам стало больно.

— Зачем ты искала меня? — повторила Лекса ещё тише, и глаза ее вспыхнули тем самым огнем, который был знаком Кларк ещё по Абруцци.

****

В номере было до невозможности жарко, но Кларк уже ничего этого не понимала, потому что, едва они дошли до двери, едва она дрожащей рукой сунула ключ в замок, едва обе окунулись в душную темноту комнаты, как руки Лексы оказались на ее талии, а губы Лексы накрыли ее рот, и вздох облегчения, который издала Кларк, прозвучал так громко, что Лекса была вынуждена прекратить ее целовать и прошептать, обдавая горячим дыханием:

— Тише, Кларк, ты должна быть тише.

Но Кларк не хотела быть тише, она запустила пальцы в косу Лексы, расплетая ее, губы Лексы вернулись к ее рту, целуя жадно и ненасытно, путаясь в ногах, они дошли до кровати и рухнули на нее, сдирая друг с друга одежду, Лекса целовала шею Кларк, а та запрокинула голову и увидела их отражение в зеркале: две едва освещенные фонарем с улицы фигуры, темная и светлая, переплетённые ноги, бедра, спина Лексы, ее плечи, руки, блуждающие по коже, и ее запах окутал Кларк с ног до головы, одурманил, повел куда-то за собой, и Кларк уже не думала о том, что и как делает Лекса, только цеплялась за нее, отчаянно, как утопающая, царапала ее спину, оставляя следы, стонала сквозь стиснутые зубы, и в какой-то момент вскрикнула так громко, что Лекса была вынуждена зажать ей рот ладонью.

Все тело Кларк словно само тянулось навстречу Лексе, она и не подозревала, что простые прикосновения могут рождать такие ощущения внутри, лишь чувствовала ласкающие ее пальцы и, открыв глаза, увидела над собой лицо, которое часто приходило к ней во сне: приоткрытые пухлые губы, растрёпанная грива волос, гладкая кожа, блестящие огромные глаза. Лекса тяжело дышала, обхватив бедрами ногу Кларк, и та чувствовала влажность на коже, горячее свидетельство желания Торп, а потом Лекса сделала какое-то движение пальцами, и Кларк пришлось стиснуть зубами ее ладонь, чтобы не закричать.

Немного придя в себя, Кларк почувствовала, как Лекса легко опускается сверху, ее кожа была влажной, а сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Она пристроила голову на плече Кларк, а та обняла ее, прижала к себе, обвила одной ногой, стараясь стать ещё ближе, если это вообще было возможно.

— Значит, для этого ты меня искала? — прошептала Лекса ей в шею спустя минуту или две, и было слышно, что она улыбается. Кларк провела обеими руками по ее мокрой спине. Она хотела ответить также шутливо, но почему-то из груди вырвались совсем другие слова.

— Я искала тебя, потому что я люблю тебя, Лекса, — сказала она и, обхватив обеими руками лицо Лексы, смело потянула ее голову вверх, чтобы взглянуть в глаза.

— Я люблю тебя, — повторила она ещё раз и, приподнявшись, поцеловала припухшие влажные губы.

Лицо Лексы исказилось, словно от боли, брови сдвинулись, а на лбу прорезались морщины. Потом она с явной неохотой выпуталась из объятий Кларк и села на кровати, не подозревая, с каким восхищением Гриффин следит за каждым ее движением.

— Любить меня трудно, Кларк, — сказала Лекса, упираясь рукой в кровать. Ее лицо освещала полоска света, падающая из окна.

— Что, правда? — засмеялась Кларк, подкладывая под голову подушку. Она увидела, как Лекса скользит по ее обнажённому телу взглядом и не испытала ни малейшего смущения. Наоборот, ей хотелось, чтобы Торп смотрела на нее так, как смотрела она сейчас, часами.

— Я не просто уехала из госпиталя, ничего не сказав, Кларк, — Лекса провела рукой по волосам. — Они допрашивали меня, таскали по военным пунктам, со мной разговаривали так, будто мы с тобой преступники, вспоминали мое прошлое, и я больше всего не хотела, чтобы ты оказалась там вместе со мной и пережила все это. Моя репутация… Ты же знаешь, я никогда не умела молчать. До войны… До того, как все это случилось, я была другой. Не сказать, чтобы совсем уж другой, нет, но я не была такой жестокой к другим.

Она перевела дыхание и продолжила, глядя куда-то в темноту за окном.

— И к себе. Прежде всего к себе. Когда я узнала о гибели сына, я никак не могла отделаться от мысли, что сама виновата в том, что случилось. Я все время об этом думала.

Она провела рукой по лбу.

— Я анализировала всю свою жизнь и поняла, что принимала неверные решения. Сначала училась в школе, которую выбрали мои родители, а я не смогла им помешать, потом, наоборот, против их воли захотела стать врачом, потом вышла замуж не за того человека, потом началась война, и ты не поверишь, Кларк, я думала, что и война началась потому, что когда-то я выбрала неверный путь. А затем он умер, и все потеряло смысл. Весь мир превратился в набор беспорядочных событий, в которых люди умирали, и во всем этом была виновата я. И единственное место, где было хоть что-то правильное, имеющее смысл, это была операционная. Там в моих руках оказывалась жизнь человека, и я могла его спасти, мне лишь нужно было принять правильное решение.

Она немного помолчала.

— И это было единственное место, где я принимала правильные решения, а в остальном… С теми же военными, которые допрашивали меня о том, что случилось с отрядом Монти, я не смогла разговаривать спокойно. Хорошо, что вмешался какой-то чин, знавший меня по Абруцци, потому что я уже собиралась послать одного из них на хрен, я ведь рассказала им все, что мы с тобой видели, а они все никак не унимались, не верили, что нам так повезло и мы просто спаслись, и когда они, наконец, отстали, я поняла, что никому никогда не будет спокойно рядом со мной. Я вообще не умею быть с кем-то, Кларк. Я все порчу, и я обязательно все испорчу, если ты останешься со мной.

Она опустила глаза и долго смотрела на свои колени и лежащие на них руки, так, словно видела впервые, а потом, видимо, не дождавшись ответа, взглянула на Кларк и была поражена тем, что девушка улыбается.

— А если я все равно хочу остаться с тобой и ты ничего не можешь с этим сделать? — Кларк придвинулась ближе и положила голову на ее обнаженное горячее бедро. — И я никуда тебя не отпущу, даже не надейся. Я хочу быть с тобой, вот с такой колючей, грубой, несносной, потому что именно такой ты мне нужна, такой я тебя люблю. С тобой я переживу все на свете, и я хочу ссориться с тобой, и мириться, и жить там, где хочешь жить ты, и быть частью твоей жизни. Понимаешь?

Она видела, как часто вздымается грудь Лексы, как глаза ее блестят от непролитых слез, но та молчала и только смотрела. Так смотрела, что было больно.

— Я искала тебя целый год, я думала, что ты умерла, а когда оказалось, что ты жива, ты попыталась оттолкнуть меня, и я все равно люблю тебя и хочу с тобой остаться.

— А Беллами? — вдруг спросила Лекса, глянув в сторону, и Кларк удивлённо приподняла голову.

— Что? Ты решила, что я и Беллами…?

— Я видела вас в лагере в той деревушке, помнишь? — плечи Лексы напряглись, но голос звучал ровно и сухо.

Кларк развернула ее к себе, обхватила руками лицо и поцеловала упрямо надутые губы.

— Беллами никогда не существовал для меня иначе, как хороший друг, — сказала она, глядя в блестящие в темноте глаза Лексы. — Я целый год могла думать только о тебе. Мне кажется, с того момента, как мы познакомились в Абруцци, я думала всегда только о тебе.

В ответ Лекса поцеловала ее, зарылась руками в волосы, опрокинула на подушку, накрыла собой, прижимаясь горячим телом, и Кларк, выгнувшись, обхватила ее руками. Та жажда, с которой Лекса касалась ее, говорила сама за себя, но теперь и Кларк хотела узнать, как Лекса стонет и корчится под ее руками, а потому она прервала поцелуй и решительно перевернула их, подминая Лексу под себя.

— Кларк, — сладкий шепот обжёг ее губы, и Кларк откинула волосы со лба, улыбаясь.

— Тише, Лекса, — проговорила она, касаясь ее губ ладонью. — Ты должна быть тише.

****

Дорогой Монти!

Я пишу тебе из Рима, но ты и сам догадаешься, когда увидишь адрес на конверте. Прости, что не сообщала о себе раньше, но все так закрутилось, что я никак не могла найти подходящего времени, чтобы написать обо всем по порядку. Ты, наверное, спрашиваешь себя, что я здесь делаю и почему я до сих пор в Италии. Помнишь, я сообщила тебе, что еду в Рим, чтобы узнать о судьбе Лексы Торп. Я уехала ещё в октябре, почти сразу после того, как получила твое письмо, где ты сообщал, что Лекса умерла. Так вот, Лекса жива! Оказалось, что она не погибла в той машине во время эвакуации, ее просто перевели в другой госпиталь, а ещё она сменила фамилию на девичью, теперь она Александрия Миллер, и поэтому мы не могли найти ее, хотя посылали сотни запросов и звонили во все архивы. Теперь Лекса работает в Военном госпитале и недавно ее повысили до главы отделения, а для женщины-врача это очень неплохо, особенно если учесть, как Лекса разговаривает с людьми, но кому я это рассказываю. Я же устроилась медсестрой в местную детскую больницу, я ещё плохо знаю язык, но учусь, а пока что мне доверяют только уколы и перевязки, для которых не нужно много общаться. Вообще здесь в Риме чудесно, и я решила, что останусь, потому что врачи и медсестры здесь очень нужны, гораздо больше, чем в Лондоне или в Америке. Кстати, моя мама решила, что я окончательно сошла с ума, и снова требует, чтобы я вернулась, а мой отъезд в Италию ещё больше укрепил ее в том, что я пошла в тётушку Рут, которая окончила свои дни в дурдоме. Но я определенно не собираюсь возвращаться. Знаешь, я думала, что после войны не смогу быть здесь, боялась всех этих воспоминаний, но в Риме так красиво, и война постепенно уходит в прошлое, так что я останусь здесь, и, если ты когда-нибудь будешь в Италии, то обязательно свяжись со мной, и мы увидимся. Желаю тебе счастья и здоровья и поздравляю с наступающим Рождеством. Кларк Гриффин.

Декабрь, 1945 год, Рим, Италия.

Кларк отложила ручку и посмотрела в окно, возле которого стоял письменный стол. Всю прошлую неделю без перерыва шли дожди, и вот неожиданно под Рождество погода наладилась, днём вышло солнце и довольно ощутимо потеплело, так что к вечеру обрадованные люди толпами повалили на улицы, расселись по скамейкам, ступеням каменных лестниц, а то и просто по парапетам, пили вино, смеялись, разговаривали, и Кларк с удовольствием подумала о том, как было бы прекрасно выйти погулять перед сном.

Она сложила письмо вдвое, сунула его в конверт и принялась надписывать адрес. Сзади хлопнула входная дверь, но Кларк не обернулась. Она услышала лёгкие шаги, потом шелест снимаемого пальто, а затем кто-то остановился рядом, и на Кларк повеяло запахом медикаментов, цветов и накрахмаленной рубашки, которую она собственноручно гладила сегодняшним утром.

— Кому ты пишешь? — спросила Лекса, чуть наклонившись и ставя на стол бутылку вина, и, хотя она не касалась Кларк, маленькие волоски на руках девушки встали дыбом. По голосу Лексы она поняла, что та улыбается.

— Монти, — ответила Кларк и, наконец, подняла глаза, взглядывая на женщину, которую могла с полным правом назвать своей любовницей. Лекса стояла рядом, опираясь кончиками пальцев на стол, ее волосы были туго стянуты за затылке в хвост, а глаза смеялись, хотя на губах не было улыбки, и Кларк заключила, что рабочий день Лексы прошел хорошо.

— Я все никак не могла ему написать, что ты жива, а я осталась в Риме. Свинство, конечно, с моей стороны.

Лекса приподняла одну бровь и ничего не ответила. Кларк закончила надписывать адрес и лизнула краешек конверта, чтобы заклеить его.

— Черт, марки забыла, — сказала она, снова глядя на Лексу, которая продолжала молчать и загадочно улыбаться одними глазами, словно изучая Кларк. После таких взглядов они обычно оказывались в постели, и Гриффин покачала головой, игнорируя растущее желание наплевать на прогулку и письмо и поцеловать Лексу.

— Сходишь со мной на почту? — лукаво спросила она, скрещивая руки на груди.

Лекса усмехнулась и покачала головой.

— А сама ты не можешь?

Кларк закатила глаза.

— Я не знаю, как будет слово «марка» по-итальянски, ну пожалуйста, Лекса, прошу тебя…

Лекса развела руками, затем присела на край стола, уперлась одной ладонью в его поверхность, а второй взяла письмо и протянула его Кларк.

— Учи, Кларк, у тебя, в конце концов, есть разговорник. Ты совсем не занимаешься.

— Ну, Лекса, — Кларк поднялась и подошла ближе, глядя в ее ясные зелёные глаза. За два месяца, проведенные вместе, она никак не могла насытиться тем, что Лекса теперь рядом с ней и можно беспрепятственно касаться ее, и смотреть сколько угодно, и трогать, и не встречать никакого сопротивления, и знать, что ее поцелуи делают из строгого и властного хирурга податливую и задыхающуюся от страсти женщину.

— Ну, как будет «марка» по-итальянски? — Кларк потянула за одну из пуговиц на рубашке Лексы, приближая ее к себе.

— Скажи…

Лекса откинула голову назад и, улыбаясь, покачала головой.

— Не скажу, а ты, если не выучишь язык, будешь всю жизнь втыкать иголки в детские задницы и лечить больные сопливые носы.

— Ты невозможно злая женщина, знаешь? — Кларк прижалась губами к губам Лексы и была вознаграждена сладким поцелуем, который закончился тем, что Лекса обхватила ее талию руками и притянула к себе. От нее пахло больницей, и Кларк почему-то любила этот запах. По утрам, когда Лекса приходила с ночных дежурств и мылась за ширмой в небольшой жестяной ванне, Кларк спросонья протягивала руку, брала небрежно брошенную на кровать рабочую рубашку Лексы и зарывалась в нее лицом.

— А как будет по-итальянски «я люблю тебя»? — прошептала Кларк, упираясь лбом в ее лоб, и почувствовала грудью, как прерывается дыхание Лексы.

— Ты же знаешь, — услышала она в ответ и даже закрыла глаза от удовольствия. Да, она знала, потому что Лекса говорила ей это в те ночи, когда у нее не было дежурств, и Кларк доставляло необъяснимое наслаждение слышать эти слова именно по-итальянски.

— Знаю, — она прижалась лицом к шее Лексы, обхватила ее обеими руками. — Но я хочу услышать это снова.

Она чувствовала, как Лекса дрожит в ее объятиях. Та самая Александрия Торп-Миллер, которая доводила ее до исступления во время войны, мучила и злила, а потом спасла ей жизнь и подарила то, о чем можно было только мечтать, дрожала в ее объятиях, и это было самое прекрасное ощущение на свете.

— Ti amo, — услышала она в ответ, а потом Лекса выпрямилась, продолжая обнимать Кларк, и повторила это, глядя ей в глаза.

— Ti amo, Кларк.

+2

9

Фуф, выдохнула) Очень захватывающее произведение! Зная, что не все истории этого автора заканчиваются хеппиэндом все равно решила прочитать, т.к автор пишет очень талантливо и интересно. И хоть я не очень люблю тему войны, но прочла на одном дыхании. Спасибо автору! И спасибо, что нашли и выложили на форум!

+2

10

https://i5.imageban.ru/out/2021/02/21/51e7b027552c8d4d98a34e0bfd00a843.png   https://i3.imageban.ru/out/2021/02/21/1e59916027a2a343fb7bd9b688c1dec6.png

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Темная литература » fanat84 "Соленое солнце"