Тематический форум ВМЕСТЕ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Творческая гостиная » Жемчужина в лотосе


Жемчужина в лотосе

Сообщений 1 страница 20 из 23

1

Все образы собирательны - ни одна из героинь не является копией или моим видением кого-либо из "реала".

Просьба экономистам и бизнесменам тапками не бросаться, а практикам медитаций - сохранять спокойствие - рассказ не документальный и не строго-научный, хотя и старательно выверен по "учебникам".

-------------- поехали :) приятного чтения.

«Говорят, будто мысль материальна и эта мысль не нова. Скептики снисходительно сводят данную идею в лучшем случае к наивности, практики ищут и находят доказательства в поддержку, иные просто уповают, как на мифический «авось», но не забывают при этом…» — перестав скользить по бумаге в выписывании не очень ровных строк, жало карандаша замирает над незаконченной фразой.
В отзеркаленном порядке, то есть наоборот, запись отражается в сетчатке глаза (или что там еще участвует в перекодировании информации).

— Мои чувства к тебе… не материя, — дополняет написанное голос. Шепот рисует в воздухе буковки, слоги, слова. — Они энергия, боль, альтер эго. Они зверь, желающий крови и мести, скулящий по реваншу за то время вместе…

Карандаш сумасшедшим танцором срывается в новый экспромт. Пляска жизни и смерти всегда единична и уникальна, она всегда неповторима и не предполагает дублей — только здесь и сейчас, где каждый шаг непременно последний и одновременно — первый.

«Я хотела бы снять эти чувства с себя и отправить тебе их почтой с пометкой «адресат выбыл, нет возможности обратной доставки». И пусть они станут чем-то ненужным, как ворох старых книг, безделушек, билетов на давно ушедшие поезда, в которых прежние мы еще едем и едем… возможно, запах пыли, в которую обратилось ненужное «мы», вызовет у тебя лишь острое желание чихнуть. Глубоко вдохнув, ты втянешь в себя наши ночи и дни, океан со следами босых ног на песке… а потом… изящно прикрыв носик пальчиками, как полагается приличной деве, тихо и сдавленно сожжешь в себе прошлое, безлично шепнешь в пустоту «извините» и примешься за текущие дела отеческой компании на радость маме».

— Прости, Николь, — шепчут губы, а карандаш пляшет дальше по страницам дневника, озаглавленного в стиле японской анимации «Death note». Грифель начинает крошиться от все увеличивающегося нажима, контрастирующего с видимой нежностью руки, изящностью пальцев с аккуратными, коротко остриженными ноготками, где безымянный навечно опоясан тонким колечком лунно-белого золота.

«Невидимую коробку моих чувств днем ты просто запнешь под стол — дела всегда важнее «каких-то там…», но она терпеливо дождется вечера… а на утро тебя с предсмертной запиской найдут в ворохе тех невидимых пут и еще начнут спорить — «была ли посылка?».
— С жемчужиной в лотосе! — пальцы с неожиданной силой сминают страницу. Бумага в ужасе верещит отчаянным шорохом, резко замолкающим с захлопнувшейся крышкой дневника, а сам он летит к черту.
— За неимением собственной плоти чувства терзают мою недостатком твоих… — следом отправляются слова, где в каждом звуке острая ненависть. — Может быть, эта посылка уже нашла адресата… только наоборот?

Отредактировано White Light (13.04.19 15:42:43)

0

2

Легко и одновременно очень чувствительно — будто импульсами прикосновений зажигая крохотные лампочки, пальцы сверху вниз пробежали по спине Даны, превратили ее позвоночник в подобие виртуальной гирлянды, тихо засиявшей во мгле тела. Ровное горение матового света породило тепло — едва лишь заметное в начале, оно медленно тронулось в путь, незаметно, уверенно поглощая в себя рабочий Данин день.

…Неудивительны головные боли, когда позвоночник в таком напряжении и спина едва не звенит — в акустическом ничего рождаются мысли, имеющие форму слов…

Дана уже не может разграничить собственный слух с осязанием и точно ответить, что первым коснулось ее мироощущения — голос или едва уловимое движение воздуха, вызванное произнесенной негромко фразой. Почти как в самый первый раз, когда она действительно умирала от головной боли в опустевшем после рабочего дня офисе, отпустив команду в отель, сама держалась только на природной вредности вкупе с фамильным гонором, и, если быть честной до конца, то, потягивая кофе из бумажного стаканчика, малодушно подумывала о чаше с ядом. Вкус сваренной в машине бурды был отвратителен, вечер ужасен, жизнь в целом дерьмовой, а «глас с небес» оказался неожиданным:
«Могу вам помочь, если позволите. Больно смотреть, как вы мучаетесь», — произнес он негромко и где-то совсем рядом.

«Ханна» — представилась хозяйка голоса, когда Дана сквозь морок головной боли открыла глаза и подняла взгляд.
Незнакомая — нагло не соблюдающая дресс-код девушка одним своим присутствием сделала мир ирреальным. Вызовом бросились в глаза оливкового цвета майка, горчичные, с черно-геометрическим принтом штаны-шаровары, плетеные босоножки. Весь ее образ, дополненный к яркой одежде легкомысленной бижутерией, даже не намекал, а буквально кричал о внеземном происхождении, ибо не сотрудники находиться в самой закрытой части офиса не могут по определению, а сотрудники по тому же определению не могут так выглядеть.
Путая в больной голове обилие отрицательных частиц, понятия возмущения с удивлением, Дана с трудом осознавала мир, себя в нем, эту странную девушку и даже успела задаться вопросом: — «А она точно не галлюцинация? Не плод моего измученного сознания?».
…Незнакомка, стоя в шаге от Даны, глядела с искренним участием, как ни один из сотрудников проверяемой компании не мог бы (если бы даже, наверное, захотел) посмотреть на «ревизоршу-инквизиторшу», и одним только этим взглядом добавляла хаоса.

«Я брата искала» — пояснила Ханна. Дана автоматически кивнула, хотя простые и понятные на первый взгляд слова выглядят полным абсурдом — самая закрытая часть офиса, куда не каждый сотрудник имеет право войти, уж точно никак не является местом, где подобные Ханне ветреницы могут просто так искать каких-то своих мифических братьев.
Дана никогда не сталкивалась с такой естественно-сверхъестественной даже не наглостью, а тем, чему слов подобрать невозможно (в данный момент во всяком случае).

«Обещал быть…» — невинно продолжила Ханна. Воспринимая молчание Даны знаком согласия, она положила на соседний стул хиппарскую сумку, поискала среди прочих вещей, из которых Дана успела выделить взглядом потертый ежедневник, футляр с наушниками, упаковку влажных салфеток; аккуратно вытянула одну, отерла кисти рук, каждый палец… — словно завороженная, Дана в полном безмыслии наблюдала за действиями незнакомки. Очистив пальцы от гипотетических бактерий, Ханна со странной осторожной улыбкой, как по лезвию бритвы, сделала шаг глубоко в личное пространство абсолютно незнакомой ей особы: — «Глаза можете не закрывать, это уже от вас не зависит, они сами» — прошелестел ее голос, а мир получил невесомость…

Дальше в несколько (показавшихся Дане всего тремя) касаний были легко отключены головная боль, ноющая в висках усталость и грызущее уже не один день раздражение на весь этот мир. Все непонятное, тяжелое и досаждающее вдруг рассеялось, стало прозрачным, призрачным, отошло на задний план, оставив истину — вот она, Дана, в первозданной своей чистоте и вселенском спокойствии. Дышит легко, безмятежно, будто несколько дней уже проводит отпуск в любимых Альпах, а не душном офисе и вынужденной (кровно необходимой для карьеры и компании) командировке.
«Как… вам это удалось?» — не могла поверить Дана. Чувствовала она себя до страшного отлично выспавшейся, свежей, а не истерзанной третьими сутками проверок, начавшихся сразу после не самого легкого перелета.
«Магия» — свободно рассмеялась довольная результатом Ханна, а Дана теперь (с обновленным вниманием) заметила, что улыбка девушки мила, а в целом ее спасительница производит впечатление «солнечной» — русые, с медным оттенком волосы вьются ветрено-хаотичными волнами и едва ли кончиками достают до плеч; золотистая от загара кожа, красивые губы, интересные черты лица… из общей канвы ветра и света неожиданно выбиваются штрихи слишком черных ресниц, они будто щедро накрашены тушью, четкая, аккуратная линия бровей того же оттенка, при этом не имеющие ни грамма декоративной косметики. Как, впрочем, и тайны — такое несочетание часто встречается у метисов.

«Хорошего вечера» — стянув со стула сумку и повесив ее через плечо, Ханна отступила, огляделась по сторонам. Что нового она хотела увидеть в давно опустевшем офисе?
«А ваш брат? — не зная, как удержать девушку, исчезающую так же быстро, как появилась, вслед задала вопрос Дана. — И я даже спасибо сказать не успела, подождите…».
Но эта «бегущая по волнам» уже удалялась.
«Самый большой врун на свете, — улыбнулась Ханна, оглядываясь на слова Даны. — Только он умеет доводить людей до такой головной боли. Приходите в следующий раз сразу, массаж лучше, чем все таблетки мира. Я вас приглашаю — студия релакса в партере этой же башни».
Махнув на прощание рукой и сверкнув еще раз своей солнечной улыбкой, Ханна скрылась в лабиринте высотного офисного здания, а Дана решительно отставила от себя бумажный стаканчик с остывшей головной болью.

Как бы странно или надуманно это ни звучало, но в тот момент они обе уже знали, что она придет, хоть Дана и не собиралась с самого начала пользоваться приглашением первой встречной, незнакомой девицы. Больше чем головную боль Дана не выносит «специальные» и настойчивые предложения услуг, навязчивую рекламу и прочие продающие штуки. Действия Ханны неприятно походили на одну из таких уловок (правда, с большими оговорками, но все же).
К вечеру же второго дня, когда бездействие третьего по счету анальгетика приняло отвратительно обратный эффект — к головной боли прибавилась тошнота, Дана решительно отложила все дела, выключила компьютер и спустилась в лифте в широкий холл нулевого уровня.

Найти студию, а в ней Ханну оказалось совсем не сложно. Удивительно, Дана не только никогда не думала, но просто не представляла, что кимоно может выглядеть так по-деловому. Девушка в этой свободной одежде небесно-голубого цвета показалась Дане едва ли не работницей небесной канцелярии.
— Вам повезло, здравствуйте, — улыбнулась она гостье, ожидающей у стойки администрации, где молодой человек, заколов карандашом свои длинные волосы, внимательно изучал что-то на отвернутом от посетителей экране компьютера.
— Еще минут пятнадцать, и вы бы меня не застали. Пойдемте, — Ханна вновь повернулась уходить, а Дана оглянулась на мальчика-администратора, поднявшего глаза от монитора.
— Ты хочешь остаться? — озвучил он вопрос Даны. — Но твой день…
— Продолжится на еще одно стандартное время, — пожала плечами Ханна. — Потом запишешь Пани. Когда у нее перестанет болеть голова.

Следуя за Ханной, Дана чувствовала себя странно не-уверенной. Странно потому, что не могла понять, в чем именно заключается неуверенность, а это, в свою очередь, начинало скрести коготком будущего раздражения.
— Ваше решение было вынужденно-спонтанным, — подлила масла в огонь «небесная девушка», едва они оказались в уютной массажной комнате.
— Вы умеете читать мысли? — почти мирно поинтересовалась Дана. Ощущение, что эта Ханна постоянно знает на шаг (слово, событие?) больше, начинает бесить.
— Ко мне невозможно попасть без записи, — ответ элементарен, но ничуть не успокоителен.
«Теперь я еще и дура!» — мысленно взвыла тогда на себя Дана.
— Все сугубо эгоистично, не переживайте, — еще более непонятно принялась успокаивать ее Ханна. — Мы все делаем лишь то, что нам самим нужно или интересно. Иногда это становится обоюдно полезным. В вас очень интересная энергия. Мне хотелось ее коснуться. В данном случае это касание принесет вам лично только пользу.

Слегка опешив, Дана смотрела на странную хозяйку экзотического кабинета. Лианы цветов — и живых и нарисованных, струи воды — непонятно уже, живой или проекции, вид океанского побережья.
— Подкупающая честность, — наконец произнесла Дана, потакая голове, отчаянно требовавшей избавления от боли, напряжения, мутной усталости.
— Я не буду доставлять вам неудобств с одеждой и прочим, что нужно будет захватить в следующий раз. Сегодня мы коснемся лица, шеи, затылка… — внимательный взгляд Ханны почти осязаемо коснулся обозначенных точек и вернулся к взгляду Даны. — Если вы не против.

Сейчас, лежа на массажном столе уже во второй раз (сегодня она пришла на сеанс во всеоружии), Дана ощущает себя довольно странно, словно лепящейся заново статуей и вместе с тем удивительным, оригинальным музыкальным инструментом, зазвучавшим от касаний Ханны песней тибетской чаши, наверное, подобной бесконечной вибрации «Ом».
«Ханна и правда оказалась профессионалкой своего дела, как бы двусмысленно это ни звучало!» — подпевает чаше измученное реальностью сознание, наконец получающее право на свободное дыхание.

И если быть еще точнее, то Дана себе и представить не могла раньше такого эффекта от любого массажа, ведь вроде ничего необычного (посещала же она нечто подобное и не раз), а последствия в корне иные. Помимо традиционного в таких случаях чувства расслабленности и легкости вторым тоном к виртуальному полету примешивается, а после и вовсе выходит на первый план, совсем уже несвойственная истома, присущая скорее неге после такого сногсшибательного секса, о котором все лишь мечтают, но никогда и ни у кого в этой жизни еще не случалось.
«Хотя и странно получить сразу определенный результат минуя процесс, но тоже неплохо. В моем же случае — особенно хорошо!».

Последняя мысль щекотливо греет что-то сидящее глубоко внутри Даны, наверное, душу. За стандартное время сеанса магия прикосновений собирается в тепловой подкожный слой. Теперь он весь оставшийся день будет обнимать Дану ладонями девушки с воздушно-невесомым голосом и лучистым взглядом каре-зеленых глаз.
Сплошное противоречие — словно в вышивке лучи золотых нитей солнечного света пронзают малахитовый шелк радужки, так из морской глубины видится солнце…
— Ханна, — буквально выдергивая свое сознание из морока слишком вольных фантазий, Дана выдыхает имя девушки. — А помните… прошлый раз мы с вами не договорили о тибетских двойниках?..

В силу профессии Ханна имеет короткие, ухоженные ноготки и не может иметь каких-либо украшений на руках в рабочее время, но тоненькая полоска белого золота на безымянном, видимо, сильнее всех запретов мира.
Пальцы словно в танце вальсируют по тайной карте скрытых энергетических меридианов довольно привлекательного тела. Некогда Ханне было проще остальных учениц освоить науку тибетских мастеров массажа — она попросту видит узор энергетических потоков. Ей не нужно запоминать, заучивать, где и каким образом искать, обнаруживать сии «потоки». Льющийся в определенном едином для всех живых порядке, у каждого человека узор приобретает собственные уникальные черты — «походит на бодиарт, выполненный слабофосфоресцирующими красками и подсвеченный внешне неоновой лампой, только сложнее и прекраснее любого из самых сложных рисунков». Такой узор всегда в динамике — нет ни одной застывшей в статике линии, они постоянно перетекают в пространстве, взаимодействуя, сообщают друг другу иные оттенки цветов, отражающих эмоции как явные, так и скрытые. Скользя взглядом за живыми под своими пальцами рисунками на теле Даны, Ханна будто увлекательнейшую книгу читает.

— О тульпа? — рождается в сознании Даны тихий и сосредоточенный голос Ханны. Дана вновь не уверена, что голос прозвучал звуковыми колебаниями и снова отгоняет от себя эту глупую мысль, одновременно оправдывая ее появление: — «Удивительно на меня все-таки действует мудреный массаж».
Наверняка Дана отреагировала бы иначе, если кто-то непредвзято засвидетельствовал бы истину — перебирая активные точки в строго определенном порядке, Ханна не произнесла ни слова, только беззвучно шевелила губами, вновь и вновь повторяя надлежащую именно этому случаю мантру.
— Я не помню, на чем мы остановились, — в это самое время продолжает диалог с Даной присутствующая лишь в воображении обеих собеседниц Ханна-фантом. Дана даже не догадывается, что мыслеформы слов приобретают голос Ханны из ее же собственной, Даниной памяти. Что рядом с ней присутствуют сейчас две сразу Ханны — ощущаемая физически и невидимая энергетическая сущность, точная копия своей земной создательницы, оставаясь при этом все-таки единым целым. Причем сама Ханна может краем глаза наблюдать проекцию, Дана не увидит ее, даже если будет до боли в глазах всматриваться в прозрачный перед собой воздух.

Вообще, если взглянуть на события первой встречи с другой стороны, то можно узнать, что в тот вечер Ханна действительно приходила к засранцу Роберту, но он вновь соврал и на месте не оказался, а может быть, попросту прятался где-то в лабиринте офиса, где единственной живой душой, страдающей в собственном измученном теле, оказалась Дана. Понятно, что в тот момент Ханна еще не знала ни ее имени, ничего, кроме очевидного — у деловой молодой женщины до ужаса болит голова. Впрочем, для того, чтобы это заметить, не нужно было обладать какими-либо сверхспособностями, кроме простой человеческой внимательности.
Незнакомка сидела в прямой, правильной и жутко неудобной позе. Сидеть иначе ей не позволяли воспитание, образование, должность и еще несколько пунктов-причин, складывающихся в общую картину «Своего Я» или Эго.

Визитной карточкой миру молодая женщина представляла внешнее видимое — строгие туфли, деловые брюки, серо-стального оттенка блузку из какого-то дорогого «самодостаточного» материала, не приемлющего дополнительных аксессуаров. Материал эгоист-одиночка, являющийся эталоном и украшением самому себе и человеку, носящему его беззвучно, и громко заявлял о стиле, достатке. Под одеждой Ханна угадала отличную фигуру, не чуждую активному спорту, мысленно хмыкнула — «тело, что надо, а вот души не моя специализация».
Взгляд выше скользнул по усталому гордому профилю, темным волосам, собранным в узел на затылке (должно быть, тугой и к концу рабочего дня жутко тянущий). Высокий лоб, прямые и слегка изогнутые, словно в застывшем стремительном движении, линии бровей, а губы даже в спокойном состоянии хранят намек на чувственность.
…И было в тот вечер еще что-то в ощущении Ханной Даны, не позволившее пройти мимо, исчезнуть незамеченной, а напротив — побудившее узнать прикосновениями.

— Мы говорили о тех, гм, случаях, которые современная медицина относит к шизофрении, а в Тибете, например, практикуют их создание… — негромко произносит Дана.
— Уже не одно столетие, — улыбается голос Ханны-фантома. — Точно! Мы говорили… но, что вы хотели узнать?
Пальцы Ханны скользят по спине, пожать плечами у Даны не очень получается.
— Сама не помню, — отвечает вторая. — Время от времени попадались статьи о том, как люди зачем-то создают себе этих воображаемых людей…
— Неосознанно. Точно. И здесь я отчасти соглашалась с определением шизофрении потому, что тульпа как раз создается обратным путем — полной осознанностью цели и действий, но… у нас опять закончилось время.
Закончив массаж, Ханна еще раз ладонями обводит контуры спины, плеч и рук Даны, а затем накрывает ее мягкой простыней.

Сделав глубокий вдох и медленно выдыхая, Ханна скользит взглядом по трехмерной карте прикрытого простыней тела молодой женщины, затем взгляд рассеивается в доступном пространстве кабинета и фокусируется на призрачно-стеклянном отблеске стенной картины, отражении в ней лица Даны. Оно спокойно, словно иллюстрация буддийской умиротворенности. Оно красиво.
— Мы… — слегка замявшись от звука собственного голоса, Ханна по едва уловимому движению ресниц Даны угадывает внимание. — По вечерам мы часто собираемся в «Лампочках». Это кафе, такое свободное пространство, здесь, недалеко.
Теперь на слух Даны голос Ханны звучит более телесно, если можно так выразиться. Фантома больше нет.
— Там можно без всяких временных ограничений общаться на любые темы. В том числе всесторонне рассмотреть интересующий вас вопрос. Приходите, — в голосе Ханны Дане вновь слышится тень улыбки.
— Не уверена, — не подозревая о своих призрачных отражениях, Дана вытягивает руку, чтобы посмотреть на часы, — но координаты оставьте, пожалуйста, на всякий случай.

0

3

Примечания:
Есть устойчивое выражение "профессионал своего дела", которое также относится к дамам.
К примеру - "Марь Ванна не просто лучший бухгалтер, она профессионал своего дела" и это будет правильно. Мне же, в данном случае, очень хочется использовать феминатив со всей его саркастической подоплекой, ибо "профессионалки" в нашем обществе имеют лишь смысл "проститутки", и мне за язык с державой и женскими формами слов уважения обидно)).

0

4

— Буду ждать.
Едва проводив Дану, договорившись напоследок о возможной вечерней встрече в кафе и закрыв, наконец, за женщиной дверь, Ханна сорвала со своего лица приветливую улыбку. Приветливо-солнечный еще долю секунды назад профиль заострился, приобрел выражение ледяной ярости.
Решительно пройдя за ширму, остановившись перед зеркалом, висящим на стене, Ханна глядит на свое отражение так, будто желает немедленно заколоть его взглядом, затем отворачивается и начинает переодеваться. Нужно сменить кимоно на обычную повседневную одежду, пора домой.
«Но сначала…» — в абсолютной тишине энергия вокруг девушки сливается в невидимый знак «ненавижу». Этот знак сопровождает Ханну в коротком путешествии по коридору до двери с табличкой «только для персонала» и выплескивается невидимой волной на того, кому предназначен был изначально.

— Она придет. Скорее всего, сегодня. Твой заказ выполнен, — презрительно хлещут слова.
Ханна с Робертом одни за дверью комнаты отдыха. Молодому человеку в деловом костюме на вид около тридцати пяти. У него плотная фигура и привычка сутулиться, с которой он явно пытается бороться, время от времени вспоминая о ней и выправляя спину. Темно-русые, почти как у Ханны, но без меди, волосы коротко пострижены, глубоко посаженные глаза всегда смотрят внимательно, но этот взгляд всегда смягчен, будто замаскирован звуком слегка приглушенного низкого голоса, усиленного в данный момент тщательно сдерживаемыми эмоциями.
— Ты уверена? Во сколько? Точно сегодня?

Удивительно, но глядя на пару стоящих друг против друга девушки с молодым человеком, несмотря на всю их разность, можно уверенно заявить о кровном родстве. Что-то неуловимо единое угадывается в абсолютной непохожести.

— Я не знаю, но это логично. Приглашение принято, впереди выходные, когда еще-то? — пожимает плечами девушка. От ее голоса веет арктическим холодом.
— Деньги, Роберт, — прямой взгляд тоже не блещет солнцем. Скорее, отражением солнечного света в каких-нибудь гималайских ледниках. — Ты должен мне деньги за нескольких человек, включая эту последнюю. Я больше тебе ни слова не скажу, пока не получу расчет.

Однако, «почти брат» не спешит сдаваться и с неподдельной досадливой завистью тянет:
— Мне бы эту твою способность видеть людей насквозь! Что ты еще про нее поняла? Как просто бросив взгляд…
Но номер не проходит.
— Не заговаривай мне зубы! — решительно отвечает Ханна. — Эта способность буквально орет мне сейчас не быть лохушкой! Платишь деньги — получаешь инфу соотносительно заплаченной сумме. Если нет, то до свиданья!
— И далеко ты на них уедешь? — усмехается Роберт. — Дура! Я же о тебе беспокоюсь.
Потирая большим и указательным пальцем гладко выбритый подбородок, Роберт озабоченно и по-доброму глядит на девушку.
— Я серьезно, сестренка, ну сколько ты там успела скопить? И думаешь, она тебя ждет?
— Не твое дело, братик, — очень мило в ответ улыбается Ханна. — Я вообще не понимаю, откуда вдруг взялась эта проблема? Ты дал обет нестяжания и пожертвовал весь кэш ближайшему хоспису?

Хмыкнув, Роберт глядит на «почти сестру», чуть склонив голову, отчего взгляд кажется мягче, лукавей. Обычно эти «фирменные фишки» и тон безотказно действуют на деловых партнеров и партнерш, но только не на эту ненормальную дочь отца и какой-то соблазнившей его албанской беженки. Семейная тайна — якобы случайную девочку удочерили из чувства боли за нелегкие судьбы детей очередной бестолковой локальной войнушки.
— Тебе бы в финансистки идти, а не в массажистки, — щедро подливает Роберт правдивой лести в свою речь, но тоже напрасно — мир бизнеса никогда не прельщал «эту цыганку». Ханна скрещивает руки на груди. Ее поза и молчание гораздо красноречивее тысячи слов.
— Ну нет у меня с собой денег, — почти сдается, наконец, Роберт. — Неужели ты думаешь, я ношу в карманах огромные суммы в расчете встретить тебя…
— У тебя есть смартфон и интернет, этого достаточно, — перебивает Ханна. — Переводи. Дело в шесть секунд.

Приставку «почти» к семейно-бытовому определению брат-сестра выдумал их «промежуточный вариант» Мартин — законный сын отца и последней его супруги Агнешки. До нее недолго в этой должности продержалась мать Роберта, про мать Ханны вообще предпочитали никогда не заикаться, будто ее и не существовало вовсе.

— Вот, посмотри, — после нескольких манипуляций со смартфоном Роберт показывает сестре электронное подтверждение транзакции. — Такая сумма тебя устроит?
— Это долг, — глянув вскользь на электронные цифры, отзывается девушка. — Если ты хочешь еще что-то знать, то еще половину этого.
— Офигела?! — не в силах сдержать даже отлично оттренированные эмоции, вскипает Роберт.
— Проценты, — Ханна не двигается, хотя то, что она видит над «почти братом» в энергетическом спектре, выглядит довольно угрожающе. Это походит на растущую черную тень, сотрясаемую время от времени гранатово-красными всполохами.

— Что в инфе? Оно хоть стоит того? — кривит губы молодой человек. Шутки для него явно кончились.
— Если тебе нужен компромат, а я не думаю, что ты просто воспылал к ревизорке внезапной страстью, — с самого начала не намеренная была шутить, Ханна пренебрежительно поводит плечами. В кармане ее кимоно дзынькает электронный сигнал.
— Ух ты! — не прочь повеселиться теперь, улыбается девушка, откликнувшись на призыв смартфона взглядом. — Любимый братик выслал мне денег!
— Любимый братик шею тебе свернет когда-нибудь, — делая второй перевод, молодой человек подчеркнуто серьезен. — Готово. Смотри, — демонстрирует Роберт второй электронный чек.
Глянув на цветной дисплей, Ханна переводит взгляд на брата. В ее каре-зеленых глазах издевательским золотом поблескивает насмешка.

— Если ты планируешь соблазнить прекрасную Дану, то учти, что ни мужчины, ни мальчики, ни кто-либо вашего пола в сексуальном плане ее нисколько не интересует. Женщины и только женщины, без вариантов, но и от них бедолага шарахается, как черт от ладана. Там такой запретище!
— Всё?! — Роберт вновь готов взреветь от переполняющих возмущением эмоций. — Ты Шерлок Холмс несчастный! Да она практически замужем за этим своим боссом! Она…
Ханна пожимает плечами, проверяет второе поступившее на смартфон сообщение — оповещение о зачисленном переводе.
— Кому и когда это мешало? Тем более в ее положении в вашей ретроградной компании гораздо правильнее иметь… быть традиционно замужем, чем состоять в гендерно свободных отношениях. Хотя… — подумав, Ханна решает добавить: — Здесь, скорее всего, причина в прошлом, в родителях. Покопайся там и найдешь ее слабое место. Мамы с папами любят грузить любимых деточек наследством в виде вины или непосильной ответственности «дожить за них».

— Откуда знаешь? — брат тяжело глядит на сестру. — Она прямо тебе такое расскажет?
— Не поверишь, от её позвоночника, — хмыкает в ответ Ханна. — Я серьезно. Это как годовые кольца у дерева — жизнь лепит каждого из нас индивидуально, но во многом схоже.
— Кончай философию. Что еще? — обрывает тот.
— Она не делит мир на хороших и плохих. Отношение ко всем ровно доброжелательно безразличное. В ее иерархии есть компании и сотрудники, делящиеся на правильных и нарушающих, но и в этом случае ничего личного. Ты, наверняка, уже у нее помечен, как ненадежный элемент, возможно, как и я.
— Это ты мне терминатора описываешь, — вновь перебивает Роберт. — Слабые стороны есть? Хоть что-то?

Вспомнив энергетический рисунок Даны, Ханна пару секунд сомневается — «стоит ли говорить?» и «не стоит ли за это потребовать отдельной суммы?». Внешне это охарактеризовалось паузой в словах и напряженно-задумчивым взглядом, но видимые Ханне всполохи в черной тени Робертовой скрытой агрессии быстро и надежно убеждают девушку в нецелесообразности лишней нагрузки на шаткую психику брата.
— Ее слабые места секс и страх, — решает отдать данные без дополнительных условий. — Глубоко подавленная в себе чувственность, все личное. Идеальный образ снаружи, а внутри… даже не знаю, с чем сравнить. Секс у нее на нуле. Либо она с этим почти мужем своим не спит даже из обязанности, либо воспринимает его… как специфический спорт. На любви и привязанности табу. Дружба?.. тоже сомнительно.

— Но тебе-то она доверяет? — Роберт щурит один глаз, отчего лицо его принимает какое-то дьявольское выражение.
— С чего ты взял? — отметает сомнения Ханна. — Это же не она мне рассказала, а ее тело.

— Нда… — хохотнув, Роберт мрачнеет. В его глазах вспыхивает идея, но она не успевает стать достоянием двоих, ибо в комнату входят новые неожиданные участники — мать и взрослый сын, которые никак не должны были видеть здесь Ханну и ее собеседника!
— Роберт? — Агнешка всегда чем-то напоминала ему клячу. Такая же большая, не злая, бездумно тянущая свою упряжку просто потому, что нужно и «так устроен мир», и выглядящая совершенно одинаково в любом возрасте (что сейчас, что двадцать лет назад). Удивленная кляча выглядит смешно и нелепо.
— Здравствуй, привет, — кивает Роберт мачехе и брату. Нужно как-то срочно объяснить его присутствие здесь. — Вас эээ… искал, но сейчас уже нет времени…
— Нет, постой! — совершенно неожиданно перебивает Ханна, видимо, придумав собственный вариант прикрытия. — У вас на это всегда нет времени, но в этот раз я-таки поймала вас всех вместе и теперь вам придется что-то с этим делать!

«Она всегда всё вывернет себе на пользу!» — вопреки логике мысленно восхищается Роберт.
— Он! — Ханна указывает на Мартина, нескладного, долговязого, молодого. — Постоянно нарушает главное правило — никаких заглядываний в кабинет во время массажа. Он даже не думает постучать, извиниться, спросить. Это немыслимо!
— Я лишь тебя проверяю. Заткнись! — быстро приходит в себя Мартин. — Слишком много подарков и цветов для такого идеального твоего поведения. Может, ты себе к старой статье еще проституцию решила добавить?
— Мартин! — одергивает сына мать. Что, однако, выглядит лишь автоматическим произношением ничего не значащей фразы.

В отличие от старшего «почти брата» Мартин худощав, в отличие от младшей «почти сестры» некрасив. Он походит на мать этой необъяснимой «лошадиностью», но при этом хранит собственное неуверенно-злое выражение глаз.
— А что сразу Мартин? — молодой человек насмешливо кривит губы. — Пару словечек, пару тайных точек, а?
Ханна не смотрит на кривлянье Мартина, она глядит на Агнешку.
— Если кто-то из клиентов подаст жалобу на мою работу, я хочу предупредить вас заранее, я подам в суд на вашего любимца. Домогательства нынче в цене, а у него уже были попытки.
— Ты…?! — теперь очередь Мартина закашляться от возмущения, а Роберта подавить ехидную улыбку. — Ты сама меня тогда провоцировала, проверяла эти свои штучки, как их, мать их, техники!

«Младшенький, маменькин, слабенький…» — читают все трое в глазах Ханны старые детские дразнилки.
«Я старше тебя! Я лучше! Я умнее!» — срываясь в смешной визг, вечно велся нервный мальчик на подзуживания девочки, едва достававшей ростом до его плеча.

— Мартин! — голос Агнешки звучит требовательней. — Прекрати!
— А он действительно заглядывает? — заговорщицки уточняет Роберт. Ханна подтверждает:
— Постоянно, как онанист-извращенец…
— Заткнись! — почти в один голос отзываются Мартин с Агнешкой.
— С удовольствием, — мило улыбается им Ханна. — Я даже не дни, минуты считаю до истечения контракта и никогда больше вас не видеть, не слышать! Ом ма ни падме хум! — произнеся последние шесть слогов с таким выражением, будто это изощренное ругательство или темпераментное магическое заклинание, Ханна покидает комнату, хлопнув дверью.

Оставшись с братом и мачехой в неожиданной тишине, Роберт задает почти риторический вопрос.
— И что это было? — он смотрит на стушевавшегося Мартина, затем оборачивается к Агнешке. — Вы меня удивляете…
— Закрыли вопрос, — отвечает женщина. — Я сама поговорю с сыном. Это безобразие необходимо прекратить.
Роберт хмыкает в сторону брата.
— Вот именно. Неделю-то пусть потерпит…
Резкий звук бьет по ушам — Агнешка с силой хлопает ладонью по столешнице.

— Хорошо, — выпрямляясь, Роберт кивает родным «увидимся».
Когда за ним, так же, как давеча за Ханной, смыкается дверь, Агнешка проходит к столу с кофемашиной, берет с сушилки кружку, подставляет в машину и нажимает кнопку «эспрессо».
— Она права в этом вопросе, — не оглядываясь на сына, женщина, тем не менее, адресует фразу Мартину. — Есть правила общения с клиентами, элементарная этика, элементарная вежливость.
Резко обернувшись, Агнешка одним взглядом стремится погасить весь запал сыновних обид.
— Впредь попрошу держать себя в рамках, — с нажимом звучит её негромкий голос. — Ты с этой своей слежкой и правда походишь на извращенца. Не можешь сдержаться — я дам тебе выходные на всю следующую неделю, пока она не уйдет. Но это должно прекратиться прямо сейчас.
Замычав, словно кто-то рукой ему закрыл рот, Мартин замотал головой и отвернулся.

0

5

— Да, мам, привет, как дела у тебя? — покинув релакс-студию обновленной и полной сил, Дана уверенной походкой шагает по улице (нужно зайти за вещами в прачечную, вернуться в номер, собрать и отправить отчеты — планов громадье!), тем удивительнее несоответствие внешнего вида с интонацией, в которой слышится едва ли не вековая усталость. Словно монтажер перепутал видеоряд со звуковой дорожкой, и полная жизненных сил молодая женщина неожиданно заговорила чужим, смертельно усталым голосом. — Я сегодня…

— Только не говори мне ничего про эту свою работу! Ты знаешь прекрасно всё, что я о ней думаю, с самого начала, — отзывается трубка почти такой же, как у Даны, нарочитой слабостью, «украшенной» вдобавок строго-старческим дребезжанием. — Ты меня бросила тогда еще и все остальное время это подтверждаешь. Я тебя жду каждый вечер, каждое утро…
Голос несет в себе правду, укор, одиночество старой женщины.
— Мам, но я и правда не могу приехать сегодня. Я устала. Ты понимаешь? — невидимое «я» беззвучно и как-то бессильно кричит в ответ чувству вины, стыдится крика, обещая себе новое наказание и произнесенные вслух признания — Я люблю тебя, мам. Я тоже очень по тебе скучаю — не отменят его.
«Если не усугубят» — слушая ответные мамины жалобы, сама себе тяжело вздыхает Дана.

Мысль мгновенна и, к сожалению, имеет свойство до безразмерности набиваться собственными клонами в сознание. Эти дубли толпятся в голове, сваливаются в текущие разговоры, цепляясь к словам и раскачиваясь на них, вызывают аритмию речи.

Мать права — отъезд Даны в другую страну после окончания университета, ее хватание за не самую выгодную из предполагаемых вакансий по сути (и если говорить по совести) именно побегом и являлись. Она ведь тогда не могла ни планировать, ни представить, как удачно в дальнейшем сложится карьера в заокеанском монстре, а в Варшаве оставались более надежные варианты.

— Бог дал мне тебя, Богданочка, — продолжает сыпать обидами трубка, — и я посвятила тебе всю себя, без остатка, а ты меня бросила так же, как твой предатель-отец! Ты сбежала несмотря на то, что мой диагноз подтвердился, а теперь, находясь в одном городе, даже не можешь заехать.
— Могу, мам, я у тебя каждый вечер, но и ты пойми, эта сумасшедшая неделя вымотала так, что я сама едва жива, — слабо защищается сильная деловая женщина. — Я говорила с врачом, кстати, и он подтвердил, что здоровью твоему давно уже ничего не угрожает…
Оправдания — каждый разговор, каждое слово и каждый вдох каждого дня на земле — «вся моя жизнь иногда походит на одно сплошное оправдание».

Повзрослев, Дана поняла, почему отец (в детских воспоминаниях весельчак и балагур) сначала превратился из плечистого великана в сутулого и злого человека, а затем вовсе исчез. Он женился на другой женщине отнюдь не из-за польского гражданства или какой другой подлости, щедро приписываемой ему матерью впоследствии. Как и двое предшественников он сбежал от «идеальной» женщины, отстаивающей свою идеальность изнурительной, непрекращающейся войной со «скотами неблагодарными».

«Но мать не сварливая жена — ее не бросишь, с ней не разведешься» — истина, пришедшая к Дане в то же время.

Постоянно жалуясь на все возможные болезни, мама, тем не менее, обладала странным здоровьем — энергии, с которой она всю жизнь «дрессировала» дочь, хватило бы на маленькую электростанцию, а силы, сокрытой в укоризненных постоянных речах, на станцию атомную.

— Мне нужно было заработать на твою операцию, восстановление, — привычно оправдывается Дана и точно знает — вовсе не за деньгами она тогда улетела за океан.
— А теперь? Я не понимаю, зачем ты теперь остановилась в гостинице? — продолжает заботу, а по сути жалобы, мама. — Твоя комната свободна, и мы могли бы проводить вечера вместе. Что мне этот твой «скайп» по выходным? Что мне эти твои заглядывания на полчаса сейчас, когда ты снова в городе!

Глубоко вдохнув и медленно выдохнув к концу маминого монолога, Дана с удивлением осознает, что от полного потопления ее чудесным образом спасет отзвук той самой «песни чаши», этот неслышный никому «Ом», звучащий в теле (телом?) после сказочного массажа солнечной девушки.
— Поверь, так удобнее нам всем, — твердо отвечает Дана. — Я с командой, это во-первых, работаю до позднего вечера, это во-вторых, и в это время абсолютно погружена в процесс. Ты же сама начнешь обижаться на недостаток внимания, а я не смогу сосредоточиться и… давай закроем этот вопрос. Лучше расскажи мне о том докторе, у которого взгляд с поволокой.

Но хитрость не удается. Мама уже оседлала любимую тройку и ничто теперь не собьет ее с пути родительской любви, ответственности и заботы.
— А твой Стив? Богдана, твой жених вообще собирается приехать? — строго-укоризненный тон нужно рассматривать как заботливый. Ведь мама вовсе не ставит себе цели поймать Дану на каком-то несоответствии идеалу, она лишь хочет, чтобы у единственной дочери было все идеально — муж, дети, деньги. Следующим пунктом непременно прозвучит — «Твоя карьера — это блажь. Пойми уже наконец, главная карьера женщины — ее семья».

— Мы обсудили со Стивом заранее, его приезд сейчас не выгоден ни компании, ни моей карьере. Это назначение — мой шаг вверх, — Дана останавливается перед вывеской с изображением сверкающей чистоты. Белый фон, голубые буквы, какие-то пузырьки.
— Что ты за глупости мне говоришь? — удивленно возмущается мать, передразнивает. — Мы обсудили и нам это не выгодно! Ты сама-то себя слышишь? Муж и жена должны…
Дана не выдерживает и закатывает глаза. Пузыри на вывеске прачечной напоминают последний выдох утопленника.

Чувствуя себя едва ли лучше после душеспасительной беседы с мамой, Дана забирает аккуратно завернутые в чехлы рубашки, при этом не забыв дотошно проверить качество выполненной работы. Сочтя его удовлетворительным, Дана вежливо и холодно прощается с испуганной работницей прачечной и покидает мини-филиал царства чистоты.
До отеля подать рукой. Нужно всего лишь пройти через два дома и свернуть за угол. Не предполагая в этой командировке дальних или длительных перемещений, Дана не стала брать машину в прокат. Для ежевечерних поездок к маме она вызывала такси.

И в целом можно было бы сегодня совместить родительский визит с намеченной встречей в кафе — есть же еще три часа свободного времени. Ехать до дома матери пятнадцать минут. Только сходить в душ и не тратить время на ужин — мама все равно накормит, хочешь того или нет.
«И вовсе она не такая самодурка, как могло бы показаться» — поднимаясь в лифте к себе в номер, Дана глядит на остающийся далеко внизу городской проспект. Двадцатиэтажное здание из стекла и металла отдаленно напоминает полюбившийся Бостон.
«Очень отдаленно» — хмыкает позабытый сарказм. Приглушенный электронный сигнал возвещает о прибытии металлически-стеклянной капсулы лифта на наивысший этаж, бесшумно распахивает двери.

«Мама права, конечно, и о побеге, и о том, что можно было остановиться у нее».
Странно, но холодный, бездушный, безличный хай-тек Дане особенно уютен.
— И одновременно с этим… — закрыв за собой дверь номера, вслух произносит временная хозяйка и бросает, оставляя фразу не оконченной.

Холодная цветовая гамма довольно большой комнаты кажется теплее в лучах остановившегося на окраине города солнца.
Середину номера занимает «диванный островок» — диван, два кресла, прямоугольный кофейный стол.
Справа огромный телевизор и дверь в небольшую спальню.
Слева мини-бар, где имеется мини-холодильник, микроволновка, микрошкафчик с мини-набором посуды.
Ванная комната тоже слева, а вся стена большой комнаты напротив входной двери стеклянная. Визуально за стеклом номер продолжает довольно широкий балкон, огражденный стеклянным же бортиком.

Дана сгружает на спинку дивана зачехленные рубашки, разувается здесь же и босиком проходит в спальню.
Спустя пару минут она появляется из спальни абсолютно голая и направляется в ванную. Двадцатый этаж, конечно, не исключает, но в большой степени затрудняет возможность подглядывания, да и гостей она не ждет.
По пути Дана меняет траекторию, чтобы достать из мини-холодильника бутылочку апельсинового сока.
Задержав во рту глоток (наверное, чтобы согреть излишне холодную жидкость и не простудить горло), Дана оборачивается к городу за стеклянной стеной. Нагромождение крыш всех возможных вариаций, уровней, материалов, залитое светом вечернего солнца, и небо с извечно чуть стальным оттенком. Варшава так и не стала для Даны второй родиной, как бы мать ни старалась привить дочери любовь к «стране, приютившей нас и давшей шанс на человеческую жизнь».

Шанс — это замечательно, но и страна получила взамен кое-чего, например, исправных налогоплательщиков, неплохого специалиста в моем лице и теоретически когда-нибудь получит новую демографическую единицу в лице моего дитятки. Мы просто заключили взаимовыгодный договор — при чем здесь любовь?

Оставив сок на столе, Дана скрывается в ванной комнате. Едва она входит в небольшое помещение, выполненное в том же стиле хай-тек, но в более теплых тонах, автоматически включается мягкая матовая подсветка. Если света мало, то можно еще включить дополнительные лампы, но Дане хватает.

«И если на то пошло, то гораздо более теплые, почти любовные чувства вызывает Бостон.
Там моя первая настоящая свобода, почти своя съемная квартирка в старом доме над рекой. Мой диван, за которым охотилась и купила с огромной скидкой, любимая настольная лампа… хотя, это такая глупость привязываться к вещам…».
Включив душ и закрыв глаза, Дана просто стоит под потоками теплой воды.
Ручейки стекают с макушки по спине и груди, струятся по рукам и ногам вниз.

«Немного жаль, что вода смоет тонкий, едва уловимый запах массажного масла, ассоциирующегося у Даны теперь с солнцем и морем в глазах девушки-свободы.
Девушка-ветер… вот у кого нет проблем. Само спокойствие и уверенность, если эти определения можно применить к ощущению никогда не находящейся в статике стихии.
Ханна явно занимается любимым делом, явно в мире с собой — это значит, что где-то дома или впереди ее ждет любимая — милая сердцу и прочему, что она ценит, партнерша.
В предпочтениях Ханны Дана интуитивно и необъяснимо уверилась где-то еще на первых фразах общения.

А меня по окончанию командировки и возвращению в Бостон ждет брачный контракт с главой нашего ведомства. Очень выгодный договор. Отличный вклад в благополучное будущее».

Собственно-выбранное, почти отвоеванное одиночество закончится. Сожаление сыплется на голову каплями воды из душевого фильтра, обнимает плечи, совсем как первые волны любовной тоски по одной из сокурсниц, так и оставшейся в блаженном неведении о безумно сильных Данкиных чувствах к ней.
Чуть усилить напор воды, изменить режим, и струйки иглами вопьются в кожу первым сексуальным опытом, неожиданно приключившимся в студенческой поездке по обмену. Та девушка окончательно развеяла все сомнения Даны о себе, правда после Дана пережила немало волнений и страхов — об этой стороне ее предпочтений никто и никогда не должен узнать!
«К нам, эмигрантам, всегда выше требования. Мы должны быть первее первых и идеальнее идеальных. Ты должна быть» — изо дня в день мама вдалбливала Дане простую истину.

Удивительно, сколько противоречий можно намешать в одной душе — и даже получив свободу в виде самостоятельной жизни в чужой стране, даже укрывшись от мамина зоркого взгляда океаном, Дана продолжила жить идеалами и принципами воспитавшей ее женщины.
«Америка свободная страна и для твоей сексуальности в том числе!» — время от времени скреблись в Данину душу провокации, но всякий раз девушка отвечала им твердое нет.
Специалист из отдела «внутренней безопасности» — Дана должна быть первее первых и идеальнее идеальных!

…Однако, Дана все же была живым человеком, не роботом и не пустой оболочкой, вмещающей в себя лишь скрипты правил с инструкциями. Дружеского тепла ей хватало в сложившейся команде, оно грело взаимным доверием, уникальностью отношений; оно смогло заменить бестолковую потребность в душевной привязанности, именуемой людьми любовью — «но спасовало перед потребностью физической». Как быть в условиях, когда любые отношения почти наверняка бросят тень, любые интрижки — камень?
Изучив все возможности и просчитав риски, подойдя к данному вопросу со всем своим профессионализмом, Дана наконец нашла подходящий закрытый клуб для взрослых девушек, таких же инкогнито, как она сама. Клуб стал ее самым большим, если не сказать больным, секретом, а по восприятию вовсе враньем…

Маленькая ложь не тонет ни в повседневности, не стирается из памяти — она растет, отравляя все вокруг. Она застревает стеклянной пылью под веками и не дает смотреть ни маме, ни Стиву в глаза без острой, колючей боли.
«Лгунья и предательница» — на теле не осталось живого места от невидимых горящих стигм. Дана ощущает их повсеместно, постоянно.

«Но в Бостоне они ощущались легче».
Она изначально была против командировки в Варшаву. То ли возрастающее в присутствии матери чувство вины, то ли какое-то иное предчувствие не давали Дане покоя, но поделиться сколько-либо вменяемыми опасениями со Стивом не смогла — не нашла подходящих слов.
Теперь же остается только по возможности быстрее закончить проверку, тем более, что ей будто специально подкидывают знаки — где и что нужно просмотреть-просчитать тщательнее, и именно там непременно оказывается «косяк».
Идеально-образцового порядка не бывает в принципе, и это ни для кого не секрет. Когда он сменился ворохом мелких, ничего не значащих нарушений, Дана ничуть не удивилась и даже обрадовалась, что так быстро — значит, еще пара дней и домой.

Воды в ладонях не удержать, разве только пару минут, да и то вряд ли — так и первая радость убежала сквозь пальцы в неизбежное. Под мягким слоем многочисленной мелочевки явно скрывается что-то большое, цельное, страшное. Нащупывая наугад, Дана копает интуитивно, но пока бездоказательно.

Выключив воду в душе, Дана наскоро обтирается полотенцем, накидывает халат и выходит в залитую солнцем комнату.
«Да и пес с ними, с предчувствиями, виной и тому подобным. Варшава неожиданно балует отличнейшей погодой, словно дразнит ощущением мифической, киношной свободы. Так почему бы не провести вечер в стихийно-сложившейся компании со случайными и наверняка приятными людьми за возможно интересной беседой?».

— Тем более, что моя команда разлетелась — уикенд, собственные планы, а вопрос о воображаемом друге (шепотом — подруге) с фатальным постоянством возвращается и каждый раз норовит ударить посильнее, будто спрашивает «ну что, поняла, наконец?». Пора его прояснить!
Расчесав щеткой мокрые волосы, Дана вновь слегка взлохмачивает, приподнимая пальцами от корней. Почти черные, мокрые, высохнув, они станут цвета горького шоколада. Скользящие по влажным локонам Даны солнечные лучи напоминают о меди или темном золоте, просвечивающем как основание сквозь весь образ Ханны.
— Уж кто-кто, а эта девушка наверняка знает, о чем говорит… — прислушиваясь сама к себе, Дана не может окончательно определить свое ощущенческое отношение к прекрасной массажистке. Ханна абсолютно точно не попадает в обычно интересующий Дану типаж, но что-то есть в ней такое, что держит уже не одним, а по меньшей мере десятком невидимых крючочков.

Решив точно — идти, Дана заказывает в номер ужин — «неплохо бы перекусить, чтобы не урчать там голодным желудком». Сегодня и до вечера воскресенья она будет на этаже одна — ребята улетели к семьям, подругам и даже писать вряд ли будут, пока не сядут на самолет, следующий обратным рейсом.

Вспомнив о мессенджере, Дана переносит присланный Ханной адрес в виртуальную карту. Моментально найденная виртуальная точка пестрит снимками-впечатлениями гостей, а может быть, и завсегдатаев. Интернет рассказывает о демократической кухне и ценах. Оцениватели присваивают предпоследний по шкале восторгов балл. Это говорит лишь о том, что «лайки», скорее всего, живые, а не куплено-накрученные, и все остальное тоже будет соответствовать — и «приятная свободная атмосфера», и… Дана отвлекается от чтения отзывов на поступившее сообщение. Шеф ждет промежуточный вечерний отчет. Она ни в коей мере не просрочила, это симпатизирующий Дане секретарь шефа переживает о разнице во времени.
Время виртуальной любви — этому мальчику нравится быть влюбленным в невесту шефа на расстоянии. В реальной жизни он с испугом замирает, изо всех сил стараясь в ее присутствии слиться с интерьером.

Интерьер же прилизанной идеальной реальности неожиданно вновь вспарывает луч нахального солнца — Ханна, лучезарное явление из параллельного мира. Она глядит с экрана планшета с фотографии двухлетней давности из кафе «Лампочки». Кадры наверняка давно забытой своими участницами вечеринки, подписанные заметками на чужом языке. Возможно, девушки даже не знали, что какой-то турист, восхищаясь, увековечил их взгляды и улыбки мгновениями своей камеры. Танцы, диалоги, вино…
— Даже странно, — разглядывая компанию и вновь возвращаясь к солнцеликой девушке, Дана задумчиво прикусывает губу. — Та же улыбка, тот же свет, но будто в ином спектре.

— Ладно, посмотрим, — сама себе обещает Дана. Для нее не составило труда выяснить в первый же вечер, кто является большим братом маленькой хиппи. В фактах нарушений, расследуемых Даной, Роберт подозреваемый номер один. Поэтому очень вовремя появившаяся волшебница, легко снимающая головную боль наложением рук… это сущая глупость, как стратегический ход, но, возможно, это расчет на то, что Дана сочтет его сущей глупостью…
— Подумать только… — Дана вновь произносит вслух, удивляя вечную тишину одиночного номера повышенной сегодня разговорчивостью. — Я непринужденно болтаю обо всяких тибетских штучках с яркой представительницей современных хиппи или яппи, или Пи… кажется, он был индийским мальчиком?

Да в любом случае это похоже на фантастику ненаучную.

0

6

«А Роберт, оказывается, еще более безумен, чем этот наш общий «половинчатый» брат! Идиот-ты! Оба!» — спеша к метро, Ханна, словно раскаленной и смертельно ядовитой иглой, собой прошивает город.
Незапланированное появление Агнешки прервало разговор с Робертом на полуслове (впрочем, Ханну весьма устраивал тот обрыв, ибо ничего хорошего от вспыхнувшей в глазах брата идеи она не прогнозировала, скорее, дополнительный трындец к уже имеющемуся).
«И думала, этот упырь так просто отстанет? — саркастически вопрошает теперь, обращаясь к себе «со стороны». — Ханна, солнце, когда ты уже перестанешь быть наивной дурочкой?! Роберт вовсе не добрый большой брат, он огромный эгоист и лицемер, извлекающий из всего вокруг свою только выгоду, и без разницы, хочет ли это «что-то вокруг» ему эту выгоду дать!».

Роберт подкарауливал Ханну после работы в двух шагах от студии, выглядел жутко в сочетании фирменно-добродушной улыбки, маньячного блеска в глазах и этой все возрастающей, видимой только Ханне, черно-красной тенью за спиной.
«Задерживаешься?» — от его сладкоголосия захотелось бежать без оглядки, но Ханна вынужденно замедлила шаг, уклонилась от попытки взять ее за руку.
«Я подвезу тебя. Ты ведь домой?» — вторая попытка Роберта завладеть рукой, а то и всей Ханной, также осталась для него безрезультатной.
«У меня занятия в йога-центре, — возразила девушка и не сдержалась, — да чего ты хочешь?!».

На ее прямой вопрос он остановился и смерил взглядом со странным выражением злости, добродушия и сарказма. Таким Роберта Ханна еще не видела никогда в жизни.
«Или, может быть, тогда еще просто не умела настолько объемно видеть?».
«Всего лишь маленькой помощи, — почти брат сложил ладони в молитвенном жесте и домиком поднял брови. — Тебе и делать ничего не нужно будет лишнего, только сидеть в кафе, тянуть… что ты там любишь и болтать, болтать без умолку».
Не понимая, к чему он клонит, да и, честно, абсолютно не желая понимать, Ханна изобразила в ответ удивление. Роберт же улыбнулся еще слаще, маслянней:
«Сегодня на встрече с Даной в «лампочках» тебе нужно будет ее напоить, сделать все для того, чтобы она стала пьяной. Понимаешь? — объяснил он подробно, как для дурочки, и честно жутко добавил: — Отказ не принимается».

***

Сложив пальцы в соответствующую «мудру», девушка задает ритм дыхания небольшой группе женщин. Спокойное и светлое пространство йога-центра свежо кондиционированным воздухом. Минимальное усилие мысли наделяет его первозданной свежестью тибетского нагорья, и вот в сознании восьми женщин (не считая самой Ханны) уже серебрятся далекие горные пики, словно парящие в голубизне небес.
На восьми лепестках лотоса лежат восемь жемчужин сознания, дышат в унисон с самим космическим движением в ритме вечного шестисложия.

Идиллия, достигнутая ударным путем — буквально оглушив женщин своей энергетикой, Ханна насильно заставила их сегодня замолчать. Закрыла дверь на щеколду, дабы избежать любого случайного или специального вмешательства извне. Правила, конечно, против. Но правила существуют лишь для того, чтобы, изучив их, точно знать, как правильно нарушать, а ей нужна тишина и сосредоточенность, ей нужно подумать о том, как выбраться из этой внезапной ловушки родственно-деловых отношений, долгое время служившей надежной защитой от не самых лучших последствий не самых правильных поступков в прошлом. Теперь же эта защита становится настоящей удавкой.
«А еще мне нужно хоть немного успокоить тот ураган тягуче-разрушительной энергии, что возникает в следствие длительного воздержания».

«Я не клялась хранить тебе верность, но глупо и бессмысленно гоню от себя даже мысли о ком-либо! Я ненавижу тебя!».
«Я люблю…» — после утреннего безумия, открыв дневник на мятой странице, Ханна бережно разглаживала ее. При этом отдельные буквы записей в хаотичном порядке становились темнее — их выделяли капли влаги, беззвучно орошающие бездушную бумагу.
«Я не могу желать тебе смерти, это не я».
«Это… что-то во мне без тебя впадает в безумие».

Странная и изматывающая не-война перевалила не так давно за отметку в полтора года. Пятнадцать месяцев непрекращающейся боли от внутренних ожогов, Ханна плавит сама себя, не в силах исправить, отказаться, принять… вся впитанная когда-то мудрость Лам испаряется на подходе, как если бы на солнце нашей системы кто-то вздумал бы плеснуть ковшик воды.

Энергия растет, воспроизводя сама себя цепной, схожей с химическим принципом, реакцией. Не имея выхода, она уплотняется в тесной оболочке ментальности и физического тела, зачастую поражая последнее болезнями.
«Не дождетесь!» — непонятно кому грозится Ханна.

Подавив ментальную болтовню в головах доверившихся ей дам, привычно рассредоточившихся неровным кругом, девушка сделала паузу, ввела дыхание в определенный ритм, осознание, и мир, будто только этого момента ждал, мгновенно разделился в видении Ханны на затейливые узоры потоков. Будто она взяла обычную фотографию и поверх привычных объектов нанесла полупрозрачными слоями краски разноцветные вихри. Мысленно сплетя из белого цвета «Ом», Ханна отпустила. Беззвучным для человеческого уха солнечным шаром тон покатился по мирозданию. По восходящей дуге он обошел комнату для медитаций, прошел сквозь удобно расположившихся кругом женщин, после чего они окончательно затихли в не очень правильных, но старательных позах, и ушел в бесконечное пространство.

«До свободы лишь шаг — лишь шесть дней, и вновь все дороги из этого города мне открыты. Можно ехать и убегать, можно… на цыпочках подойти к прошлому, чтобы последний раз, спустя эти пятнадцать месяцев, коснуться взглядом и теперь уже пропасть навсегда» — тоскливо между строк мечтает о не-свободе последняя дневниковая запись.

Одергивая себя за двусмысленность, легкомысленность и глупость, Ханна, с трудом абстрагируясь от любых-всех мыслей, переживаний, концентрируется заново лишь на кончиках ноздрей — иллюзорном портале-переходе внешнего воздуха в состояние внутреннего и наоборот. Но переполняющая девушку энергия гнева, подхваченная давно не реализованной сексуальной, не сдается так просто, бушует штормовым океаном, требует равнозначного ответного потока, жаждет его…

Выдыхая протяжно и медленно, Ханна открывает глаза иным зрением. Видеть «разноцветными» людей она научилась еще в детстве, когда с отцом (врачом Красного Креста) и нянькой жила в Непале. Если быть точнее, то видела она так всегда, просто очень вовремя появился человек — бритая наголо женщина в пыльной оранжевой одежде, которая, не пользуясь словами, мысленно объяснила диковатой трехлетней девочке разницу «зрений». Родными языками для маленькой Ханны изначально стали тибетский с английским, первыми настоящими друзьями странные люди, держащие в своих ладонях распускающиеся вселенные. Когда впервые она показала свое умение создавать «распускающийся в ладони лотос» отцу, тот в ужасе отшатнулся и крепко-накрепко запретил когда-либо еще повторять «свои фокусы». Это привело лишь к тому, что девочка научилась определять по цветам людей, кому можно верить, доверять или лучше-проще соврать. Ханне было восемь лет, когда отец увез её из Непала в Варшаву, в шестнадцать Ханна бежала обратно, её поймали, вернули, она должна была продолжить образование… Череда тех побегов с возвращениями длилась несколько лет и казалась вечной, пока вопреки всему не была нарушена одним лишь взглядом точно таких же, как у Ханны, глаз, или точнее — схожим видением сути вещей.
«Николь» — представилось до боли родным выговором прошлое.
«Моя невеста» — добавил яда из того же прошлого Роберт.

Укрывшись медитацией, Ханна пропускает эти голосовые картины мимо порога чувствительности и восприятия.
Невидимая обычному человеческому зрению, фигура Ханны поднимается над ее же физическим телом. Пятнадцать месяцев медитаций и самопознания (если не самокопания) не прошли даром. Не тульпа, не шизоидно-воображаемая подруга — часть самой сущности Ханны проявляется в энергетическом пространстве ее полуосязаемой проекцией. Поочередно обходя женщин-участниц группы, впавших в странный транс, невидимая Ханна касается их искрами энергии, активируя точки в основании шеи, поправляет осанку, правильность «мудр». Не открывая глаз, женщины зачарованно слушаются мнимых прикосновений невидимых рук. Сидящая на своем коврике видимая Ханна ощущает контакт невидимой своей двойницы с каждой из участниц, прохладу пола под невидимыми босыми ногами, свежесть воздуха за двоих. Говорить только она не могла раньше — фантомная Ханна удивительно обрела неслышный голос в ответ на какой-то из первых вопросов Даны. Несущий информацию импульс родился в солнечном сплетении и, блеснув звездой, зазвучал диалогом двоих.

С этой Даной с самого начала все совсем не просто и уж точно не случайно. Ханна почти сразу догадалась, что хитрый Роберт специально подстроил их встречу — ему нужна была эта женщина. Не видимый публичный образ, а то, что обычно люди под ним скрывают. Даже те из людей, кто считают, что уж они-то точно исключительно монолитны и масок не носят.
Но идеальная Дана вообще случай особый. Она не надевает маску, она сама практически ею стала.
«Неудивительно, что ее живо интересует вопрос так называемых «невидимых друзей», ведь по сути маске уже тесно находиться в одной плоскости с первопричиной. «Я», созданное по самым идеальным лекалам, намерено окончательно изгнать из своего светлого образа все несовершенное. Оно просто пока не догадывается или основательно забыло, что без основы, без ядра оно лишь иллюзия».

Закрыв глаза, Ханна видит цветовую картину мира. Помещение для медитаций подобно плотной, глубоко-голубой бесконечности неба; в нем парят восемь бутонов, готовых раскрыться с минуты на минуту; бутоны связаны между собой лучами разной длины, цвета и интенсивности, как система зеркал в храмах древних — где всего один слабый луч способен осветить огромное пространство пещерно-храмового комплекса, если только правильно рассчитать рисунок (читай гениальную инженерную схему).
Своего фантома Ханна видит слабым мерцанием, почти сливающимся цветом с пространством, и одновременно чувствует бесшумно перемещающимся от бутона к бутону, «настраивающим зеркала».
С каждым новым действием фантома пространство едва уловимо приобретает еще одно «предчувствие». Как композитор, творящий новое произведение, «слышит» его, еще ни разу не звучавшее, так и Ханна плетет касаниями фантома видимую пока лишь ей одной мандалу.

Одно из главных условий в текущем творении — доверие Ханне всех восьми участниц группы. Полное, осознанное в силу наивысшего для каждой из участниц уровня владения информацией.
Странная это вещь — человеческое доверие. Не свойственное больше ничему во Вселенной свойство, присущее лишь людям. Не торговля — ты мне я тебе, не фанатичная вера с растворением своего «я» в идоле. Доверие — разделение ответственности за выбор другого и безусловное признание правильности этого выбора.

Исправив руками фантома последнюю мудру, Ханна возвращает его в себя для полной целостности и отдает всю избыточную энергию, терзающую ее нереализованной потребностью чувственности творению. С тихим звоном мандала из женщин-бутонов оживает, давая им импульс раскрыться, лучики связи крепнут, накаляются мягким свечением изнутри, они, словно воду, по трубочкам передают друг другу усиление импульса. Из центра к краям по спирали раскручивается звук, цвет и свет — волны фантастически красивого орнамента распускаются в иллюзорном танце, складываются в знак равновесия и, вспыхнув лишь на доли секунды, отозвавшись едва ощущаемой вибрацией, растворяются в поле великого спокойствия и гармонии, не противореча ему, а дополняя.

Восемь созданий-сознаний, получив импульс, будут еще долго светиться изнутри. Они уйдут в свой мир обновленными. Энергия, полученная от Ханны в совместной медитации, будет иметь творческо-созидательное направление. Часть этих дам при наличии партнеров займутся сегодня давно позабытым сексом, и он будет для них восхитителен, другая часть отдастся любимому хобби, в котором достигнут небывалых свершений.
«Мне же это энергетическое «кровопускание» поможет не задохнуться в себе, не глушить без разбора всех подряд, дождаться…» — Ханна ловит последние крохи ощущения бесконечности.

— Вы молодцы сегодня, вы прекрасны, — земное время пролетело с космической скоростью. Восемь женщин, чувствуя небывалый прилив сил, с удивлением оглядываются вокруг, они будто только что вернулись из путешествия на Луну. Чувствуя себя лучше и чуть свободнее, Ханна провожает подопечных. Но легкость ее живет недолго, стремительно превращаясь в сажу досады, едва в дверях Ханна замечает ожидающего ее Роберта.
— Да чтоб тебя! — едва не плача, закусывает губу девушка. — Здесь не медитация нужна, а грубая физическая сила!

***

— Перестань меня преследовать! — проскальзывая мимо «почти брата», роняет Роберту Ханна. С момента их последнего разговора тень над ним заметно выросла, уплотнилась — бесить человека с таким шлейфом, даже если внешне он выглядит добродушнее котенка, опасно для жизни.
Запрещая себе оглядываться, Ханна открывает свой шкафчик, достает из него сумку, накидку — сегодня обещали дождь…
— Ты не забыла про встречу в «Лампочках»? — без всякого перехода мрачно произносит молодой человек. — Может быть, Дана уже там и сейчас уйдет?

— Ты специально в тот вечер подстроил встречу в офисе? — не оборачиваясь, Ханна почти физически ощущает взгляд Роберта. Его внутренняя агрессия становится все ощутимее во внешнем энергетическом пространстве.
— Ты не имеешь моего дара, но отлично чувствуешь людей. Дана схожа по ощущениям с Николь! — резко обернувшись, Ханна возвращает Роберту его удар-взгляд с процентами. Его тень, конечно, серьезна, но и ее взрывная энергия сегодня грозит сорвать к чертям все аварийные краны.
Однажды Ханна разрушила мир Роберта, встав между ним и его невестой (или планами на будущее, что еще более страшно). Однажды Роберт первым протянул Ханне руку помощи, когда ее мир разбился вдребезги о закрывшуюся дверь Николь. Теперь эта помощь приобретает совсем иной вкус.

— И столько лет ты ждал отомстить?! — угрожающая тень Роберта теперь кажется Ханне почти смешной. — Никак не могу взять в толк. Ты идиот или я сегодня что-то не то съела? Галлюциногенное что-то, поэтому никак не улавливаю смысла в твоих этих дерганьях, только дурь.
— Мне насрать, что ты видишь или улавливаешь… — не подойдя — подкравшись, Роберт почти нежно и очень больно берет Ханну за плечи. Шепчет ей в лицо: — Мне насрать на Николь и все твои глупости, на все, что ты считаешь важным, кроме одного — если ты упустишь сегодня эту гребаную Дану, я убью тебя. Веришь мне? Понимаешь?

Может быть, тогда ему в голову пришла одна из идей?

В поединке взглядов не тайные знания и даже не физическая сила — берет верх злость, замешанная у Ханны на личном голоде, а у Роберта на личной выгоде и затаенном диком страхе перед чем-то Ханне неизвестным.
Испугаться, правда, Ханна все равно успела, а еще искрой мелькнула мысль — как хорошо, что даром ее видения Роберт не обладает ни в малейшей из степеней, а значит, верит лишь своему стандартному человеческому восприятию.

— Ты дурак, если думаешь, что смерть меня волнует, — так жарко и честно прошептала девушка, что тень брата вместо багровой мигнула бордово-фиолетовым недоумением. — А такая смерть даже дает определенные преимущества в следующем перерождении…

— Ненормальная! — оттолкнув Ханну, Роберт лживо-примирительно поднимает руки. — Извини. Нервы ни к черту.
Получает в ответ: — Да пошел ты!
Кивая, словно подтверждая или соглашаясь с собственными словами и словами Ханны, он виновато смотрит на девушку. Удивительно, но энергетический рисунок слегка видоизменяется — сожаления Роберта искренни.
— Помоги мне, а? Я прошу тебя, — уронив руки, Роберт глядит на Ханну, как на единственное средство спасения. — Никки ни при чем. Я пропал. Мне просто нужна эта, мать ее, Дана! Компромат на нее…

Голос брата умоляюще проникновенен. Ханна потирает плечи, автоматически кивая словам, одновременно сознавая элементарную истину — ей глубоко плевать на всё, кроме одного — продержаться шесть дней до свободы, не влипнуть, исчезнуть.

— Ты же не насиловать ее собираешься? Я надеюсь… — подозрительно произносит Ханна, запоздало удивляясь, когда этот хороший мальчик, продумывающий каждый новый поступок на десять шагов вперед, успел взрастить в себе ужасного монстра, глядящего сейчас из его глаз взглядом оборотня?
Хмыкнув на вполне закономерный вопрос сестры, Роберт отрицательно качает головой.
— Да нафиг? Мне ж на нее компромат нужен, а не на себя.

Присмотревшись к его тени, Ханна утверждается — правда.
— Что именно ты хочешь, чтобы я сделала? — Ханна смотрит на Роберта, не пытаясь впустую сотрясать вселенную мысленными стенаниями вроде «ну откуда и зачем ты на меня такой свалился именно сейчас?!».

Шесть дней. Осталось шесть дней.

— Я сказала ей, что мы обычно собираемся к восьми, поэтому вряд ли она придет раньше, — Ханна поправляет, встряхивает волосы, автоматически бросает взгляд на свое отражение в зеркале — жаль, что энергетические потоки оно не отражает, она никогда не видела себя в их узорах. Роберт в зеркале тоже обычен без устрашающей тени.

Моргнув, словно новая информация кольнула его в глаз, Роберт хмыкает.
— А раньше ты не могла мне это сказать? Ты…

Собираясь уже ответить колкостью, Ханна решает иначе, переводит взгляд на часы.
— Ты права, — перескакивает-соглашается брат. — Не об этом сейчас.
Облако неопределенности над его головой постепенно рассеивается.
— В общем. Я прошу тебя встретить ее там. Дождаться, встретить, поболтать, о чем… не знаю, чтоб она расслабилась. В идеале, повторюсь, лучше бы вы, особенно она, набрались бы.
— Я не люблю алкоголь в любом виде, — Ханна мысленно вспоминает «рисунок» и «ощущение» Даны. — Про нее ничего не могу сказать. Она очень закрыта, а судя по ее рубашкам, если и пьет, то предпочитает что-нибудь пафосное.

— Не волнуйся, — на этот раз уверенно отмахивается Роберт. Видимо, в последнюю минуту его озарила некая гениальная идея. — Я устрою вам фруктовую вечеринку — море безобидной сангрии, апельсинов, музыки. В общем, ваше дело только расслабляться и ни о чем лишнем не думать. Я буду рядом. Никаких знаков и игр в шпионов от тебя не требуется. Просто расслабьтесь и всё.
Вздохнув, он тоже взглянул на часы. Видимая лишь Ханне тень за спиной брата вопреки непринужденному тону, напротив, становится гуще и глуше.
— И ты от меня отстанешь, — давит Ханна. — Надеюсь, хоть спать с ней ты мне не предлагаешь?
Получив словесное Робертово подтверждение «да, конечно», удивленный хохоток и совсем уже издевательское «ишь, чего захотела!», она спешит ретироваться, ничуть не веря в чересчур легкое согласие брата и заодно кляня себя на чем свет стоит за классическую оговорку по Фрейду.

0

7

Но именно эта бездумная на первый взгляд фраза выходит теперь вперед, жжется истиной и даже не думает исчезать.
Наскоро приняв душ, Ханна, стоя нагая перед распахнутыми створками шкафа, критически оглядывает гардероб.
«Какая же я глупая, бестолковая дурочка! Это ж надо быть настолько…слова не подобрать, чтобы тупо не понимать, что со мной происходит последние дни! Еще голову ломала, почему не помогают ни медитации, ни прочие способы снять напряжение, спасающие последние пятнадцать месяцев. Да просто предел наступил и…».

Взгляд падает на легкое платье из очень тонкой ткани, название которой Ханне не известно. Оно было куплено в прошлой жизни, уже катящейся к неизбежному финалу, ни разу не ношено — не случилось подходящего повода.
«Вернее, повод был — не успела просто».
По индигово-синим теням диких джунглей разгораются ярко-оранжевым пламенем странные лилии, хищное настроение принта контрастирует с невинным, даже где-то наивно простым силуэтом свободно струящихся линий — ничего лишнего.
«Ничего личного!» — сняв с вешалки и вместе с «плечиками» примерив платье к себе, Ханна смотрит из-за него в зеркало, и сама обжигается собственным взглядом — слишком много она пыталась оставить в прошлом, утрамбовать в старые антресоли, а теперь одно неверное движение и…

— Не предел — финишная прямая, с которой не свернуть и на которой уже не притормозить.
«Плечики» к черту, ткань легким облаком легла на фигуру девушки, идеально включилась цветовой гаммой в настроение. Индигово-пламенеющая ночь ожила движениями — Ханна покрутилась перед зеркалом, коснулась пальчиками плеч, талии, колыхнула расклешенный к низу подол. Оно должно было не шокировать, конечно, позлить снобское семейство Николь. Ханна собиралась явиться в этом кричащем страстью платье на их прилизанное семейное торжество.
— И заняться в нем с тобой сексом где-нибудь… в этом вашем склеповом доме-музее приличной жизни, — пробегая контрольным взглядом по линиям собственной фигуры, Ханна странно улыбается.
— А что? Отличная, между прочим, идея! Не знаю, зачем я храню верность той, что отказалась от меня. Пора это исправить!

Кисть-перо подводит глаза тонкой черной линией, придавая разрезу что-то змеино-кошачье, на губы наносится блеск, на запястья и ямочку на шее капельки духов.
— Так вот почему мне последние сутки особенно мерещится присутствие Николь где-то рядом. Виной всему Дана, а вовсе не то, что я себе намечтала, будто она решила приехать…
— Отлично! — вслух бросает Ханна. — Я не знаю, ждет Дана чего-нибудь или не ждет от сегодняшнего вечера, — награждая собственное отражение все той же странно-фривольной улыбкой, Ханна скользит взглядом по отзеркаленной за спиной комнате — босоножки, сумочка, телефон; выбранное заранее нижнее белье светлеет странным пятном на застеленной кровати.
— Но я точно знаю, чего хочет ее тело, в какие интересные переживания можно заплести наши изголодавшиеся желания, а вот души мне ни к чему, ни ее, ни моя даже собственная.
Прикрыв глаза, Ханна прислушивается к своим ощущениям. Оттаявшей вешней водой кровь бежит по венам прозвучавшей в эфире истиной — можно.
Свободна! — в полном самосогласии Ханна отбрасывает белье, обувается, перекидывает сумочку через плечо и отправляется в путь невесомой, летящей походкой.

…а фруктовая вечеринка неожиданно удалась на славу. Под легендой встречи старых друзей в довольно уютном пространстве собрались едва знакомые между собой люди — кто-то помнил одного, но не помнил другого, тот знаком с третьим, но впервые видит четвертую. Безобидная ароматная Сангрия текла рекой, уравнивая всеобщие шансы на безудержное веселье. Поддавшись ему, Ханна неожиданно даже для себя самой оказалась здорово навеселе. Хотелось петь, танцевать, громко смеяться и говорить взахлеб о чем-то интересном. Ханна ждала Дану, развлекаясь пока ничего не значащим спором с упертым в дилетантском своем всезнайстве Лукашем. Подначивать его было нестерпимым удовольствием еще с юности, но с тех пор все вроде выросли, стали серьезнее, сдержанней…

— … в тибетском буддизме тульпа, это материализованное воплощение мысли, в современной психиатрии — психическое расстройство, проявляющееся в виде управляемой галлюцинации, точнее псевдогаллюцинации. — Поигрывая коктейльной соломинкой, Ханна разглядывает пеструю компанию странно-знакомых людей и кажется, в третий раз уже повторяет одно из самых емких определений, подсмотренных некогда в интернете, мысленно усмехается — «может быть на тибетском ему объяснить?»
Зануда Лукаш упрямо морщит лоб и в третий раз переспрашивает:
— То есть, ты хочешь сказать, что это все-таки болезнь?

Последнее слово смешит.
«Можешь назвать это так» — мысленно отвечает Ханна, понимая, что все медитации ее летят в тартарары. Давно не кормленный чертенок, зверея от чувственного голода грозит превратиться в самого настоящего дьявола и уже обратил в бегство пару ангельских армий, а внешне Ханна выглядит все так же мило, улыбается, будто не в ее душе отчаянно воюют прошлое с настоящим. Первый бой при сборах перед зеркалом дома был выигран, но то самое чувство, до сих пор не позволяющее окунуться в новый роман или хотя бы мимолетную интрижку, вернулось с подкреплением и теперь до хрипоты спорит с голосом тела, ставшим сегодня неожиданно громким после знаково-неосторожной оговорки.
Воспоминания глядят из каждой лампочки — история Ханны с Николь началась здесь в вечер первого знакомства. «Моя невеста» — подчеркнуто представлял девушку Роберт, а Николь снисходительно соглашалась, глядя на Ханну так, как никто и никогда до этого на нее не смотрел.

— Я много чего хочу сказать. Дай только собраться с мыслями. — Не торопясь отвечать Лукашу по существу, благо за столом собралась уже целая компания и всем есть, что вставить в ученый разговор, Ханна обводит взглядом зал кафе. В углу с импровизированной сценой, выглядящей как выкрашенный в вишнево-красное остров, настраиваются микрофоны, гитары с прочими инструментами, что обещает живо-музыкальное сопровождение дальнейшего вечернего времени.
«Возможно стройный ряд музыкальных потоков хоть как-то упорядочит хаос всего остального…» — со странно веселым (почему веселым?) ужасом, Ханна взирает на творящуюся энергетическую вакханалию и свое в ней качающееся место. Походя отмечает — «Странно, что вино, должное быть чуть более крепким чем обычный сок так пьянит»

«Или наоборот — хорошо. Я давно не ощущала такой глупой легкости. Такого бездумного веселья»
Дана появилась ровно в восемь. Сменившая, наконец, офисный стиль на неформальные шорты-юбку и почти вольную блузку, она выглядит милее, свежее и доступнее. Последнее слово-мысль потешают Ханну.
«Пришла пора веселиться!» — радостно запрыгал чертенок в сознании девушки. — «Долой несвободу и к черту Роберта с его мутными планами! Определенно прошлое его ничему не учит, если он уже во второй раз знакомит меня с девушкой к которой очень неравнодушен, а Сангрия сегодня творит чудеса!»

Помахав для верности рукой, Ханна огибает стол, автоматически отвечает нескольким голосам, что никуда она не уходит, тем более далеко и непременно сейчас вернется с кем-то интересным. Легкое платье при каждом движении Ханны создает иллюзию оживающего пламени в синеве ночи.
«Кажется в этих джунглях сегодня как никогда велика опасность пожара» — Дана вежливо улыбается девушке, спешащей навстречу. Понимание включает аварийные огни в части сознания отвечающей за холодность, безопасность, логику.
— Добрый вечер, — еще не решив, какой из стилей общения выбрать, Ханна начинает с нейтрального. Предохранители страхующие Данино спокойствие уверены, что выдержат любое из перепадов напряжения.
— Рада, что вы пришли. — Искренняя невинность в голосе маскирует не двойное дно — бездонный омут. — Мы как раз обсуждаем ту самую тему о тайнах психики, и… у нас сегодня летний праздник!

— Сангрия! — удивилась Дана. На ее улыбку отозвались развеселые голоса, несколько фужеров со звоном встретились в дружеском «чоканье» над чаном с вином из которого можно щедро черпать сколько душе угодно.
— Ханна! Погоди! Ты так и недорассказала! — цепляется Лукаш, а вслед за ним голоса обрушиваются на Ханну водопадом.
— Я теперь не отстану так просто! Это ведь не только очень интересно! Это актуально!
— Вокруг этого вопроса столько домыслов!
— Нет, это реально имеет место! То есть действует!
— А я читала, что эта техника очень модна сейчас у подростков, у стеснительных любителей аниме. Они таким образом оживляют себе рисованных девочек и… дружат с ними!
— Заниматься любовью с тульпа чревато, — с сомнением вставляет наконец Ханна, цепляясь сознанием в первую очередь за особо актуальное для себя.
— Почему? — тут же сыплются вопросы, окрашенные в тона от интереса, до сарказма.
— Надо понимать технику происходящего. — Делая паузу на глоток, Ханна поднимает руку, компания вслед за ней разом осушает свои фужеры, бокалы и стаканы. Среди «последователей», пьющих вино большими глотками, Ханна с удовлетворением отмечает Дану.

— Этот невидимый друг или подруга живут за счет энергии ее создателя, — продолжает девушка. Теперь ей кажется, что сангрию все вдыхают прямо из воздуха, — а получив грант сексуального всплеска, иначе не назовешь… вы представляете этот энергетический пир?
Смех подтверждения и улыбки со всех сторон ярко свидетельствуют о всеобщем понимании вопроса, вкупе со всеми возможными представлениями.
— Так вот эта тульпа подсядет на ту энергию мгновенно, как на кокаин и привет мой личный интимный маньяк, от которого еще фиг избавишься.

— А зачем избавляться? — забавляется кто-то. — Наслаждаться надо! Расслабляться и получать удовольствие.
Чертенок Ханны все громче хохочет в ее голосе.
— Хорошо, можешь попробовать! Но учти — этот фантом будет с тобою везде, и он уже не станет просить или уступать — оно будет требовать секса, а то, что он, она не видимы остальным… — прочитав в глазах одной из собеседниц вопрос, Ханна отвечает в первую очередь ей. — Не спасение. Вы то свою тульпу ощущаете в полной мере… Как?
Переспрашивая чужой, прямой вопрос, Ханна вскидывает брови — «ну как она не понимает элементарных вещей?». Эту девушку Ханна не знает, видит впервые, но границы душного самоконтроля уже стерты, и она берет незнакомку за руку.
— Значит, как? — слегка опуская голос, Ханна лукаво глядит в глаза. В ответном взгляде веселье, любопытство, легкое опасение и ни попытки убрать руку, сделать шаг назад, да даже просто остановиться.
— Ну, хорошо… — словно «омыв» своими ладонями кисть руки собеседницы, Ханна под всеобщим дотошным вниманием слегка надавливает точки по обеим сторонам ладони, одновременно с этим мысленно окружая незнакомку откровеннейшей из картин ее же собственного подсознания. Очень просто — Ханне вовсе не нужно знать мысли девушки, она понятия не имеет, что «увидела» визави; активировав две точки Ханна всего лишь вызвала всплеск (если не взрыв) одного из энергетических потоков, отвечающих, к слову, за сексуальное возбуждение и связанные с ним табу. Взглядом Ханна не отпускает взгляд девушки, видит, как глаза последней открываются шире, словно та летит с горки на все увеличивающейся скорости, зрачки скоро размером станут едва ли не с радужку и тем заметнее их омут в светло-голубом круге.

— Что ты с ней…? — парнем незнакомки как-то глупо оказывается Лукаш. Он скачет вокруг пары, держащейся за руки и верещит. — Что ты видишь? Эва! Что происходит?!
Любопытство всех, без исключения собравшихся за столом усугубляется видимым смущением зардевшейся Эвы.
— Но я сохраню вашу тайну! — громко оповещает Ханна «подопытную» и всех остальных, отпуская руку девушки, чтобы поднять новый бокал сладкой сангрии и со смехом предложить «за любовь во всех ее проявлениях!»

Шквал разноголосого хохота, следующий за словами Ханны, разряжает ставшую внезапно остро-личной обстановку. Говор умножается, голоса звучат выше, счастливее. Практически над всеми участниками дискуссии расцветают диковинные орнаменты красивых оттенков от нежно-сиреневого до пунцово-алого. Сексуальные скрытые настроения вкупе с личными предпочтениями дают большую палитру оттенков — кто-то жаждет романтики, кто-то игрив — только выбирай!
Внутренний чертенок Ханны довольно урча выписывает заостренным кончиком хвоста затейливые фигуры — главное задать правильный тон, остальное нарастет снежным комом и посыплется эффектом домино. Сегодня будет весело — долой, наконец, все дурацкие надуманные себе преграды!
…чуть отклонившись в сторону, пробежав глазами по всем «предложениям» Ханна напоследок поворачивается к сидящей рядом Дане и от неожиданности закусывает губу.
«Оу, мани падме!» — восклицает Ханнин голос в ее личной вселенной. — «Как всё интересно с вами, Дана, как многообещающе…»

Неожиданно раскрепощенная и внезапно счастливая до лучистости, Дана видится едва ли не греческой богиней из тех, что вели за собой полки в бой или участвовали в диких охотах, а после пировали так, что земля качалась под ногами у смертных.
Затейливый живой узор энергии, плетущийся прямо на глазах изумленной Ханны, (задатки его она считала еще при первой встрече), завораживает захватывающими дух давно желанными обещаниями.

— У вас иногда очень странный взгляд. — Негромко отмечает Дана, поймав фокус в глазах Ханны. — Надеюсь там за моей спиной нет моего воображаемого тульпы?
В темно карих, приобретших в свете ламп кафе новый оттенок, Ханна читает интерес, лишь вежливо маскирующийся под праздный на деле же непременно требующий ответа.
Вопрос поймал врасплох. С некоторой задержкой сложив в сознании слова, а затем смысл слов в целую фразу, Ханна звонко рассмеялась.
— Я… нет, мне алкоголь противопоказан. Быстро пьянею, веду себя странно. — Переместив ускользающее от самоконтроля внимание к линии губ Даны, Ханна невольно облизывает свои, словно кончиком языка касается чужих, непременно сейчас имеющих вкус пьяно-фруктового праздника.

— …и ты говорила, как практик? — Разгоряченный едва не кричит Лукаш. Ханна заворожено, заторможено отвлекается на молодого человека. Над ним семафором мелькает страсть — их интимные предпочтения с его официальной девушкой (а после тактильного контакта Ханна может сказать об этом с уверенностью в пятьсот процентов), явно не совпадают.
— Ты имела дело с этими невидимками? — в глазах Лукаша наконец правдивый, а не псевдоинтеллектуальный интерес. — Расскажи, каково это? Как оно достигается?

— Концентрацией воли. — Неожиданно, словно гром с небес, вступает Робертов голос и вечер рассыпается карточным домиком.
«Черт бы тебя!» — вздрагивает всем телом Ханна, словно оступившись на краю, всплеснув руками на секунду задерживается в балансе над пропастью. Про Роберта и его «задание» она давно и надежно забыла захваченная собственными страстями.
— Фантазируешь, визуализируешь, медитируешь или можно еще, говорят, закинуться химией. — Продолжает брат наступать. Он видит зависшую над бездной Ханну и безжалостно сталкивает ее не движением даже — голосом. — Поверь, Лукаш, наша невинность и не такие опыты над бедным Мартином проворачивала! То-то у него до сих пор мозг в полном ауте…

Спрятав в глазах искру подозрения, Роберт знакомит компанию с молодой женщиной, прибывшей с ним же.
— Весело тут у вас! — брат кивает знакомым, широко-фальшиво улыбается сестре. — Ты права была. Вечер добрый Дана, вижу Ханна и вас соблазнила на посиделки в кругу друзей. Раньше мы чаще собирались…
Слова для Ханны звучат всё глуше и словно пульсируют звуком — громче, тише, громче.
— А что с Мартином? — Судя по заигравшему новыми красками рисунку страсти Лукаша в нем активно проснулась фантазия, а учитывая алкогольное раскрепощение, ее перестали сковывать даже самые потайные внутренние рамки. — Я краем уха слышал, что он вроде был в Ханну влюблен.

— Краем уха мы все тогда что-то слышали, — отмахивается от друга детства Роберт. — Знакомьтесь, Мариза, кузина моей жены. Она из Австралии приехала изучить историческую родину…
Эффектная шатенка, не броская, как все стильные и дорогие вещи, красиво улыбнулась Дане, задержав на ней взгляд на долю секунды внимательнее, а затем обернувшись ко всем остальным.
— Да, мои родители из Варшавы, но я родилась уже в Сиднее. — Ответ Лукашу помимо словесной информации, несет данные о голосе, манере речи и то и другое подобно негромкому урчанию шикарного автомобиля. Прямо так и хочется сесть в него (неё) и поехать, полететь…

…О, Австралия — это же еще Земля? еще наша планета, а будто из другой галактики! — смешиваются голоса в один нестройный хор. — И что? Как там у вас? Там бывают новости?
Голоса и вопросы сыплются образами, теснятся вокруг громоздкими полупрозрачными фигурами, словно где-то сошел с ума проектор, создающий голографии и теперь штампует их в промышленных масштабах.

Еще прислушиваясь, оттесненная братом (не специально конечно же), Ханна понимает, что уже безнадежно потеряла нить предыдущей беседы. Заторможенная алкоголем реакция не оставляет надежды на плетение новой, а разговор, между тем кипит безудержным потоком и топит зазевавшихся.
Роберт давно перехватил внимание Лукаша. Дана с Маризой обсуждают вина и трансатлантические перелеты. Их глаза блестят навстречу друг другу, а мелодика фраз говорит на одном понятном обеим языке. Язык тот же, что и у всех присутствующих в этом кафе, но немного иной, как допуск к определенному уровню.

«Я поняла, что ты планировал, Роберт…» — после догадки Ханне отчаянно хочется плакать и убивать. В этот раз обманули её, пообещали праздник и выгнали перед самым началом.
«Мы квиты» — отвечает очередной тени прошлого девушка.
— Извините, — произносит Ханна ни к кому не обращаясь, разворачивается в направлении туалета и, судя по отсутствию откликов, ее побег абсолютно никем не замечен.

Собственно, и возвращаться назад теперь незачем.
«На какой-то момент заигралась и думала у тебя настоящее свидание?» — свербит в висках обида, сарказм и злость.
Приглядевшись издалека Ханна отчетливо видит новый узор интереса, плетущийся от развеселившейся Даны к этой австралийской гоночной автомобильше. У той взаимный интерес мило сочетается с профессиональным расчетом на выгоду.
«Должно быть такой эскорт будет стоить Роберту огромных денег» — зло усмехается девушка, незаметно правя слабо послушные ноги к выходу. Волнение с предвкушением отличного секса испарились, оставляя теперь Ханну один на один со всевозрастающим опьянением и тихой яростью очень странными для слабенькой сангрии.
…слишком странно звучит музыка и все смотрят лишь на Ханну, даже когда не смотрят…

…выходя на улицу, она понимает, что видимо некоторое время Роберт поддерживает и ведет ее под руку. Ведет к припаркованным у обочины такси, но толкает в частный автомобиль…

…Мартин? — удивленное узнавание вперемешку с ужасом в голове Ханны звучит ее собственным голосом, а на встречу медленно трогается и разгоняется город…

0

8

В какой-то момент Дане вдруг показалось, словно что-то ушло из ее мировосприятия. Все осталось прежним — отличный вечер, добрейшая компания под неожиданно восхитительную музыку, хотя и звучащую несколько необычно… но что-то исчезло.
Так иногда солнце скрывается за облаками, и ты не сразу и не всегда осознанно чувствуешь слишком большую для одного маленького человечка на земле перемену в пространстве… в природе…

— …Я договорилась… — фраза явно обращена к Дане, привлекает ее внимание, но в первое мгновение красивая, завуалированно заинтересованная Мариза кажется не реальным человеком, а ожившей фотографией мира небожителей, где не бывает смерти, старости и болезней. Лишь спустя пару секунд к Дане приходит понимание происходящего. Её восприятие реальности странно опаздывает, будто не поспевает за не самыми быстрыми событиями.
— Роберт отдает нам свою машину. Можем посмотреть город. Что изменилось в нем или осталось прежним. Завтра улетаю… — не оставляя Дане времени на раздумье, Мариза продолжает заполнять собой вечер. Она мила, интересна, уступчива, она идеальна во всем: от кончиков ногтей на ногах с аккуратным педикюром до кончиков волос в якобы свободной, а на деле тонко продуманно уложенной прическе, но что-то не дает Дане покоя…
Мысленно ища это «нечто», Дана согласно кивает Маризе. Еще надеясь на свой здравый смысл, не задает крутящийся на языке вопрос, он звучит только в Данином сознании — «когда мы успели разработать целый план просмотра города? Безразличного мне, в принципе, города?».

Переключение смысловых, мысленных, настроенческих потоков происходит спонтанно, где-то бессвязно.
— Роберт, а где ваша сестра? — «переключается» такой канал, и Дана неожиданно озвучивает вопрос не из их с Маризой реальности. Просто молодой человек попал в ее поле зрения…
Отвлекаясь от живого диалога с друзьями, Роберт вполне обычно пожимает плечами, бросая на Дану несколько досадливый взгляд, отнекивается:
— Я не знаю, где-то здесь… или ушла… — моргнув, он ждет продолжения, но Дана молчит, и Роберт, машинально извинившись, возвращается к прерванному разговору.

— Всё хорошо? — идеальная Мариза вновь входит в ауру Даны теплым участием, легким переживанием.
…В матовом свете невидимых ночников плавные контуры ее идеального тела раскинутся в темном шелке картой немыслимых удовольствий…
Словно уже пережив их и начисто позабыв, чем закончились эти прошлые отношения, Дана закрывает глаза, пытается вспомнить. Вспоминаются же совершенно неожиданные факты, и пережитые чувства каруселью проносятся заново — момент из детства, когда она впервые ощутила себя «характером», момент первого странного желания лет десять спустя, моменты выбора — как главы из какой-то виртуальной записи…

…Да, ей всегда казалось, что каждый шаг ее записывается в какую-то огромную книгу огромным пером. Каждая запись выглядит примерно так — «Она перешла дорогу. Она выбрала темное платье. Она слушает своих собеседников…».
Стоп! — сама себя останавливает Дана. — Несоответствие — записывается действие выполненное, откуда взялось текущее здесь и сейчас? Должно быть «Она выслушала, а не она слушает»!
— Дана… — слегка растерянно звучит голос Маризы. Девушка улыбается, заглядывает в глаза. — Ты сама с собой споришь?

Дана принимает фужер, полный ароматов испанского лета.
— Это бывает. Я та еще зануда, — смеется в ответ. Вокруг царит веселье, и никто никого особо уже не слышит да и не слушает.
Оглядевшись вокруг, Дана так же неожиданно перестает удивляться странности мира, напротив, все становится на редкость понятно, логично и обоснованно. Все вокруг бесконечная причина и следствие самого себя. Цикл постоянной перезаписи информации.
«Видимо, с тех пор, как я маленькой осознавала пишущийся за мной «гроссбух», вселенная перешла на более современные средства сохранения информации» — потешается вдыхающей до странного слишком свободно внутренний…
«Кто?» — задается новым вопросом Дана.

Перед глазами возникает официальная карточка удостоверения. С фото на Дану смотрит серьезная молодая женщина. Сверлит черными точками карих в жизни зеркал души и словно на глаз примеряет к законным стандартам — размеры в пространстве, вес, возраст, мировоззрение…
Запив видение «себя официальной» большим глотком дешевого вина, словно желая утопить его в сангрии, Дана глубоко вдыхает в себя пряный и пьяный вечер.
«Здесь находиться в таком виде ты не должна» — ледяным голосом матери произносит фото с удостоверения. Оно непотопляемо!

Что-то обручем сжимает виски. То, из чего не вырваться, только спрятаться.
— Извини, — в новом витке истории (как ей кажется) произносит Дана. — Все отменяется.
Отказ удивляет и явно расстраивает идеальные очи прекрасной Маризы.
— Что случилось? — будто слово Даны может еще иметь иной какой-то смысл, переспрашивает та.
— Извини, — повторяет первая и громче добавляет всем остальным, — прекрасный вечер, спасибо!
Громкое прощание и факт того, что она уходит одна, тоже должен где-то быть записан, а вот зачем он нужен, Дана пока не прочла объяснений, только инструкцию, да и ту не на родном языке, а потому понятную лишь отчасти.

Задав телу движение к выходу из кафе, Дана с каким-то весельем представляет дальнейшие действия — сейчас чужая машина с человеком, который одним взглядом оценит Дану в цифрах, доставит ее в указанную точку координат. За услугу перемещения в пространстве Дана подарит человеку бумажку с загаданной им цифрой, возможно, добавит к ней еще одну — просто так, от хорошего настроения или…

— Я подвезу вас! Не уходите! Не оставляйте меня… — догоняет Мариза уже на улице. — Бог с ним, с городом. Куда скажете…
Странно умоляющий взгляд новой знакомой, будто от ответа Даны зависит ее жизнь.
«Пусть не это, но судьба или благополучие» — вспыхивает мысль в ставшей вдруг бесконечной черепной коробке. Дане кажется, что в голове ее от каждой мысли рождается эхо, но она еще не поняла — это страшно или смешно, возможно… странно?

— Дана… — Мариза держит ее руку в своей руке. Мариза смотрит в глаза… в том бостонском клубе много тел, но никогда не видно глаз.
«И это к лучшему! — отвечает мысленно им Дана. — Мне не нужны ваши чувства!».
— Только секс, — тихо подтверждает голос Маризы. Задержав взгляд на ее губах, Дана не уверена в том, что они открывались для произношения этих слов…

— Мне… очень странно, — оглядевшись по сторонам, Дана чувствует себя опустевшей диспетчерской станцией скорой помощи, в которую бесконечно летят со всех сторон сигналы сбоев и бедствий, но машин нет, нет врачей, которые смогли бы помочь. Катастрофа неизбежна.
— Я отвезу вас… — легкая растерянность в голосе Маризы.
— В отель, — резко добавляет ей уверенной твердости Дана.

***

Ребята расшалились не на шутку. Роберт не слышал, чем окончился диалог Даны с Маризой. Он лишь видел, как обе девушки вышли друг за другом из кафе, а спустя несколько минут программа, загруженная в его смартфон, оповестила о начавшем движение автомобиле, принадлежащем ему же — он сам отдал Маризе ключи от машины.
«Чего не сделаешь ради достижения цели?» — Роберт салютует тронувшемуся со стоянки кафе автомобилю бокалом.

— Ты с кем там пьешь? — пьяно гогочет рядом знакомый с юности голос. — С галю… лью… с этим невидимым другом? Кстати, хотел сказать — отличная была идея насчет (он заговорщицки подмигивает), очень весело получилось…
Парень глядит на Роберта странным взглядом. Вернее, взгляд кажется странным из-за сверх всякой меры расширенных зрачков, не реагирующих даже на мелькание яркого света, когда по всем законам должны бы сужаться. Роберт отмахивается, не поднимая головы и не отвлекаясь, зачарованно глядит на движущийся по виртуальной карте маячок.
— Погоди, Лукаш, все мы немного шизики! Хотя… — он рукой наугад находит свой бокал с оставшейся текилой, опрокидывает в рот большой глоток. — За тебя, Лукаш! Сангрия для слабаков!

Никакого вкуса, кроме горечи, на языке не остается. Не зря, наверное, учат закусывать текилу лимоном.
Или наоборот — сначала лимон, затем текилу?

Обидевшийся Лукаш сначала бурчит что-то совсем уже непонятное, затем пропадает в трипе собственных словесных переживаний и исчезает из физического пространства Роберта, от чего последний нисколько не расстраивается, вздыхает с облегчением — как прикрытие этот зануда хорош, но как собеседник просто ужасен.
«Да еще и болтлив сверх всякой меры» — мысль запоздало цепляется за уже истлевший в быстрой памяти намек с подмигиванием. Роберт на несколько секунд отвлекается от смартфона и наблюдает за дурачащимся другом детства. Он всегда велся на все самые безумные предложения «поразвлечься» или подшутить над товарищами — «но никогда не умел хранить секреты».
Кивнув себе — «на этот счет я тоже все продумал, никто и не догадается даже о нашем маленьком секрете», — Роберт вновь погружается в виртуальное отражение реальных девичьих передвижений.

Маячок автомобиля, начав движение от парковки возле кафе, медленно пополз по электронной карте города в сторону отеля Даны.
«Вот это я понимаю — работа на результат!» — Роберт берет еще порцию текилы и, чувствуя теплую лень, разливающуюся в спине, плечах и ногах, удобнее устраивается в не самом удобном кресле.
«Абсолютно дурацкий план!» — критиковал сам себя Роберт, но другого у него не сложилось, и в принципе, кое-что подобное когда-то уже работало. В то время, когда Роберт проходил стажировку в головной компании и был твердо намерен окончательно сменить Варшаву на Нью-Йорк, женившись на дочке шефа. Та гениальная идея пришла ему в голову вместе с неожиданно свалившимся в руки компроматом, которым Роберт планировал распорядиться по максимуму.

Морща свой аристократический лоб и не очень интеллигентно кривя тонкие губы, отец предполагаемой невесты едва не поперхнулся действительно наглыми Робертовыми условиями.
«Но в конце концов сдался… как и позже, когда я заставил его рассчитаться за побег свободолюбивой Николь, пусть и виновна в том побеге в большей степени была Ханна».
— Или обе они…

«И в целом тогда всё сложилось к лучшему, хотя и выглядело на первый взгляд не совсем красиво» — оставшись без невесты, Роберт смирился с потерей Нью-Йорка, но приложил все свои таланты — бизнесмена, переговорщика, аналитика, честного человека и жуткого афериста и добыл себе филиал в Варшаве, добив Старика.

«Вернее, я всего лишь ухватил маленький кусочек, добила его несносная дочура в своей священной войне против семейных устоев. Она-таки возглавила монстра вопреки всем отчим стараниям! — Роберт хмыкнул, мысленно разглядывая картину событий прошлого и настоящего, сверяя ее с собственной картой прогнозов на будущее. — Засланная сейчас Дана тоже часть той военной компании, касающаяся меня вопреки нашему с Николь договору».

Размышляя так, Роберт видит сквозь призму вечера события полуторагодичной давности — их первую и последнюю встречу с несостоявшейся невестой после ее знаменательного побега с его почти сестрой.
Хмыкнув еще раз на забавное сплетение определений-слов, родившееся в тронутом текилой сознании, Роберт буквально построчно перебирает в памяти пункты их с Николь последнего разговора, а точнее, неписанного договора-плана определенных действий. Роберт становится нянькой для Ханны на ближайшие пятнадцать месяцев, а Николь прощает Роберту кое-какие грешки филиала. Она тогда срочно вернулась из «райского побега» в Нью-Йорк отвоевывать компанию у «почти покойника» с его армией юристов, а Ханна, отказываясь что-либо понимать, пустилась буквально во все тяжкие, доставляя массу проблем всем вокруг и в первую очередь Николь, которой и так было очень не сладко.

Разумеется, никто ничего об этом не должен был знать, да и не знает. Агнешку Роберт «подключил» уже самостоятельно. Прикидывая, куда бы «пристроить» почти сестру на пятнадцать месяцев, сообразил, что знания и таланты Ханны лучше всего впишутся в канву косметического центра мачехи и тем самым будет выполнен один из основных пунктов условной свободы Ханны — официальное трудоустройство.

В общем, все вновь сложилось идеально — Ханна при деле и помимо пассивной миссии «козыря в рукаве» выполняла вполне активные задачи «видения насквозь» любых интересующих Роберта партнеров. Николь с головой была занята своей «священной войной» за наследство против наследия семейно-ретроградной политики почившего к тому времени Старика.

«В общем, это был единственный подходящий момент, чтобы рискнуть и выиграть. Мой личный выигрышный билет сам упал в руки, нужно было только не упустить его».
— И в принципе, не было в нашем с Николь договоре пунктов, запрещающих мне подобные действия. Это даже не рейдерство, а так, легкое планирование.
Роберт действовал осторожно, как только мог. Сделать из филиала свою компанию, и так, чтобы потом никто не мог оспорить ни юридически, ни финансово, никак вообще — дело не быстрое, ювелирное и опасное. Оно целый год изводило и доставляло немыслимое удовольствие; теперь близилось к завершению, когда в офисе Роберта неожиданно появились эти четверо во главе с «отмороженной» Даной Петрик, аккредитованные Советом, но по факту лично Николь, и карточный домик, который построил Джек Роберт, закачался.

Проигрывая в голове все возможные варианты, Роберт начал с ближайших. Глядя на Ханну, этот «козырь в рукаве», вспомнилось, как они впервые встретились.

— Мне кажется, я могу тебе верить… — девочка неуверенно и странно глядела на юношу, представленного ей братом. Ей было восемь, ему семнадцать.
— А ты не уверена, что ли? — хмыкнул Роберт, разглядывая странную внешность сопливки, представленной ему сестрой. Она по сути дикарка, воспитанная в большей части аборигенами, которых лечил их общий отец, а сам Роберт — блестящий студент американской бизнес академии.
— Это не я, — девочка помотала головой, отчего в ушах и косичках ее тихо зазвенели подвески-сережки. — Ты сам еще не уверен.
— Ты экстрасенс? — он рассмеялся, поняв, что она не знает такого слова, упростил. — Или гадалка?
Разговаривали они на английском, так как по-польски Ханна еще двух слов связать не могла, а тибетского не знал Роберт. Может быть, поэтому еще разговор казался более знаковым, как первый контакт двух различных цивилизаций.
Маленькая Ханна смерила большого Роберта странным взглядом, смешно сложила губы, а затем и вовсе улыбнулась мордашкой забавного чертенка:
— Я — зрячая. Если будешь хорошо со мной дружить, то я буду подсказывать тебе, кому можно верить. Тебе это нужно.

Разглядывая прозрачную жидкость в своем бокале, Роберт чувствует лишь легкий спиртуозный запах, смешивающийся с общим запахом кафе, летнего вечера, легких закусок, парфюма и тел обоего пола, включая промежуточные варианты.
В тот день они с Ханной приняли первое свое соглашение и тщательно соблюдали его условия. Ханна «видела» всех друзей Роберта насквозь, Роберт помогал «почти сестре» освоиться в новой семье. Именно тогда Мартин наградил их этими определениями — почти сестра, почти брат. Отец уехал в командировку, когда Роберту было девять, Мартину пять, и вернулся домой лишь спустя почти восемь лет, привезя с собой главную причину раздора — дочь его и неизвестной любовницы.

Вернее сказать, эта девочка с черными ресницами и бровями была лишь следствием — не она же неосмотрительно изменяла жене и закрывала потом глаза на растущий с каждым месяцем результат измены. Отец коряво по-своему пытался искупить вину, заставив законную жену удочерить чужую ей девочку. Возможно, он и не думал, что ее потом обвинят в его грехе, но получилось именно так — он со временем оказался чистой пострадавшей стороной и почти героем, вынужденным провести восемь лет вне дома, недодать родным сыновьям своего воспитания и любви — за них ее получила дикарка…

«…Да к черту отца! — досадуя на себя, восклицает Роберт. — Лично я его и до Ханны не особо знал, а вот она молодец, что вовремя, пусть и за деньги, предупредила об этой пикантной извращенной стороне предпочтений холодной редиски проверяющей. Иначе выглядел бы полным идиотом, да еще и дело бы все провалил».

Перескочив с детско-юношеских воспоминаний в вечер сегодняшний, Роберт думает о том, что, по большому счету, ему совершенно плевать на личные предпочтения Даны. Ему по тому же большому счету и самому абсолютно без разницы, кого иметь в качестве пассивного сексуального партнера. По-настоящему его возбуждают лишь деньги и власть — то, что эта зажатая тварь приехала отобрать у него, пусть и не по своей собственной воле, а по решению шефини.
«Дела это не меняет, а теперь за мои деньги тебя еще и профессионально ублажат» — усмехнувшись, Роберт глянул в бокал, поморщился и отставил. Алкоголь определенно не его фетиш, хотя сделать свое пьянящее дело уже успел.
«Для протокола хватит? — прикинув мысленно, что лишним в данном случае не будет, поморщившись, допивает текилу. — Выпил, вести машину не мог, потому отдал ключи непьющей Маризе».

…Ханна права! — кричит возбужденно где-то в толпе невидимый Лукаш.
Выдохнув след крепкого алкогольного напитка, Роберт усмехается — «это ты верно подметил, хоть и дурак редкий. Эта чертовка вечно права — память здесь светится в каждой лампочке!».
Каждый вечер они зажигаются памятью о той, от той искры, что мгновенно пробежала между Николь и Ханной, едва он успел их представить друг другу.
«Что может быть глупее, чем так называемая любовь?!».

— Черт бы побрал эту Дану с ее упрямством и явной упертостью! — неожиданно эмоциональный возглас Роберта тонет в гомоне разошедшихся гостей кафе и живой музыки.
Силуэт настоящего перекрывает искры прошлого. По совету сестры Роберт покопался на сколько мог в истории Даны. Ему и искать особо ничего не пришлось — все нарочито открыто, словно статьи электронной энциклопедии — прозрачные, предельно честные, только бери и читай.
Богдана Петрик — дочь эмигрантов из западной Украины. Отец шофер, мать неожиданно бухгалтер, здесь, понятно, работала кем придется — заводы, уборка, пока не нашла себе полулегальное место в странноватой польско-украинской компании. Развелись. Отец женился на польке, двое совместных детей — он был младше первой жены на несколько лет. У матери Даны тот Петрик был третьим мужем, Дана единственным ребенком. Больше женщина с замужествами не экспериментировала, а посвятила себя воспитанию дочери.

У Роберта были и одноклассники из подобных эмигрантских семей, и знакомые студенты. Первые встречались всякие — от диких хулиганов до зубрильщиков-ботанов. Одно объединяло эти противоположности — дикая энергия, стремление жить, «зацепиться», где дальше вступал только выбор доступного способа. Хулиганы цеплялись силой, смекалкой, ботаны — неимоверным упорством.
Дана что-то среднее между теми и другими, она пример «новой женщины» — самостоятельной, самодостаточной, строящей собственную карьеру, а не ищущей выгодное замужество.

«Даже польки далеко не все такие, — хмыкает Роберт. — А здесь наверняка еще стараниями обиженной на мужа матери идеальная и первая во всем: в учебе, в стажировке, в работе. Заряженная «эмигрантским вопросом» мотивация действует бесперебойным и мощным источником топлива для двигателя внутреннего достижения. У Даны такая зарядка вдвойне — нужно еще за мать «дожить, доказать».

«Поэтому и договориться без веских аргументов в случае с Даной невозможно. У нее ставка изначально выше моей, — вовремя осознал Роберт и принял соответствующие меры.
Пусть проститутка и не самый надежный вариант, но других в условиях цейтнота не сложилось. Значит, будем работать и развивать то, что есть. Первый камень брошен».

Теперь только ждать — Роберт глянул на часы, на маячок в виртуальной карте.
«Уравняем наши ставки, а потом поговорим».
«Умница Мариза вроде пришлась Дане по вкусу, — насколько со стороны мог рассудить Роберт. — В остальном она тоже не должна подвести — фото, видео, личные мелочи. На войне как на войне. Не я это придумал, и если тебе станет легче, то знай, что ради тебя я даже глупышкой Ханной пожертвовал» — Роберт не отвечает на стучащий именем в дисплей телефона звонок брата.
«Жаль ее, этот дурак тот еще извращенец, но только так можно было предотвратить явно намечавшуюся в поведении Ханны глупость. Компромат мне на Дану нужен, но связь с Ханной скорее скомпрометирует меня, а не ее, да еще проблем с Николь добавит, а так… дело семейное».

Неожиданно для себя Роберт втянул голову в плечи и воровато оглянулся. Почему-то ему показалось, что Николь где-то рядом и наблюдает.
— К черту тебя! — буркнул он, мазнув взглядом по вечерней развязной толчее: лица, краски, тела — всё смешалось в неразборчивую пеструю картинку, отогнал от себя мысль о непростительной, непоправимой ошибке.
— Впрочем, теперь даже ты не в силах помешать, дело сделано, — вслух усмехается Роберт, насильно напуская на себя ребячью браваду, смотрит, как машина-маячок бесшумно ползет по электронной карте судьбы.

0

9

С самого первого мгновения, оказавшись запертой в машине со своим вечным врагом, сохраняя абсолютное молчание с видимой внешне отрешенностью, Ханна неимоверным усилием справилась сначала с паникой, затем с дикой яростью на Роберта, и, наконец, приняла решение — наблюдать за происходящим столько, сколько это возможно. Мартин нервно-возбужден, уверен в ее беспомощности, машина мчится за город — можно выдохнуть, собраться с силами, энергией.
Ситуация осложняется еще тем, что странная сангрия играет в обновленной вселенной Ханны неслыханными до сего часа звуками — музыка льется с темных небес и волнами пронизывает все вокруг. Музыка шуршит колесами автомобиля, томится в придорожной траве, таится в паузах между вдохом и выдохом.
Подобные формулировки Ханна, конечно, слышала и раньше, а вот ощущать их, как сейчас, приходится впервые, и признаться, это здорово отвлекает.

Приоткрыв глаза, Ханна отмечает вторую странность — любое движение словно вязнет само в себе или вытягивается шлейфом повторения себя же. Машина мчится не по шоссе — по вытянутому резиной странному коридору. За отнятой от руля рукой Мартина тянется бесчисленное повторение проекций кисти руки…
…Набрав одной рукой номер на дисплее телефона, Мартин, видимо, придерживает скорость машины — ощущение движения тонет в воздухе, словно в густой тормозной жидкости; лобовое выглядит для Ханны так, будто блики фосфоресцирующей краски плеснули в стекло и размазали.

Закрыв глаза, Ханна делает шаг в себя — туда, где скрывается ее «пустота и холодный разум», её фантомное повторение, созданное в бесконечных (особенно за прошедшие пятнадцать месяцев) медитациях. Себе не соврешь — Ханна изо всех сил пыталась создать тульпу с внешностью Николь, а получила собственную слабоэмоциональную проекцию, рождающуюся из солнечного сплетения, когда Ханна мысленно касается мерцающей там звезды. Проекция знает о своей создательнице всё, может быть полезной посильной помощницей, взаимодействуя с посторонними людьми через мыслеформы, но чаще они с Ханной просто молчат, словно укрываясь этим одним на двоих молчанием от одиночества.

Сейчас же в том месте ощущается странность — не пусто и не полно. Звезда во мгле тела мерцает, как электрическая лампочка, мигающая перебоями напряжения в сети, и так же бестолкова, как посылающий в эфир азбукой Морзе сообщения пьяный радист.
Проекции Ханны нет и одновременно она присутствует везде, она окружает тело девушки миллионами повторений себя самой, бессмысленными копиями.
«Я похожа на луковицу» — раскатилась по копиям мысль, раздробилась эхом собственного хохота и эхом эха.

Засмотревшись в свои мысли, Ханна не заметила, когда машина остановилась в проплешине загородного лесопарка. Ей слишком уютно в своей «луковой шелухе», тепло и спокойно, чтобы обращать внимание на какие-то внешние изменения.
— Ну и к черту! — зло выкрикнув, Мартин бросил свой телефон в неизвестность заднего сидения. Его голос Ханна слышала словно издалека или из-под одеяла.
«Я так устала» — мысленно отозвалась дурачку брату, когда он буравил огненным взглядом свернувшуюся на сидении в позу зародыша девушку.
— Ненавижу тебя… — свистящим шепотом отозвался молодой человек, огляделся и вернулся взглядом к Ханне. — Не притворяйся здесь ангелом, я тебя знаю лучше их всех! Я не верю! Я теперь точно знаю, что делать!

Спеша, словно не успеет или передумает, он шарит по голове, плечам Ханны руками, не обращая внимания на ее слабые попытки отстраниться.
«Неужели он в самом деле что-то хочет со мной сделать?» — лениво, почти сонно изгибается мысль, когда на шее Ханны смыкаются подрагивающие бешенством пальцы.
Крича свое «знаю!» и «ненавижу!» Мартин, кажется, всерьез принимается ее душить…

Страх глухо и больно до рези взорвался в животе. Признаться, к такому именно действию Ханна абсолютно не была готова — не верила до конца в то, что Мартин… мертвой хваткой пальцы сжимают горло, ненависть дико усиливает их безжалостное стремление лишить, наконец, ее воздуха. Внезапность странно добавляет Мартину решительной уверенности. Паника странно, словно отдельно от Ханны, трепещет в слабости полузабытья.
В темноте невозможно сказать наверняка — «у меня потемнело в глазах», скорее, под прикрытыми веками Ханны, наоборот, что-то вспыхнуло. Страх и паника усилили атаку и принялись лупить по голове криками — «воздух! мне нужен воздух!», но что слова могут сделать против лютой ненависти, вылившейся в звериную физическую силу?

Все слабее отбиваясь от почти брата, будто он душил ее целую вечность, Ханна успела подумать о том, что ей до слез досадно таким идиотским способом выйти из текущего перерождения, что слишком много еще не успела, не сделала и… вдруг понимает, что дышит…
Слезы двумя горячими стрелами скатываются по лицу. Шея болит следами пальцев ненависти Мартина, но воздух свободно и беспрепятственно проходит в легкие и обратно. Показалось, что хлопнула дверь автомобиля, но…

…В глазах и ушах проясняется. Ночь вокруг, коробка автомобиля, Мартин немым, бесформенным мешком.
«С тем, о чем обычно говорят: не тронь, чтобы не воняло» — первой приходит в себя ирония, словно хлопает виртуальными ладонями Ханну по щекам. Медленно глубоко вдохнув, Ханна мысленно исследует тело и ставит виртуальные галочки соответствия норме — здесь окей, здесь отлично, тут с натяжкой на троечку…
«Жива, жива!» — наконец, подытожив общее состояние, открывает глаза и до бабочек в животе внезапно ныряет взглядом в свой же собственный взгляд. Ужас пронзает сознание стальной иглой — она же пришпиливает его к реальности, спасая от обморока. Никогда еще Ханна не смотрела в глаза своему фантому и, наверное, не зря!

Две темно-зеленые сферы с грифельным ободком по краю и золотом солнечных лучей, расходящихся изнутри от зрачка. Они не были виртуальной, какой-либо иной проекцией. Осмысленны, одухотворены, как глаза реального и не самого глупого из людей.
«Вот теперь нас действительно двое разных» — в кружащемся «ничто» пронесся голос. Ханна не была уверена в том, что эта мысль принадлежит ей, а не полупрозрачной сущности, только что принявшей самостоятельное решение и тем самым укрепившейся в физической жизни. Невероятно, но Ханна-фантом самовольно отделилась от полузадушенного тела девушки, прошла сквозь Мартина и с силой буквально воткнула бестелесные пальцы в обездвиживающие точки на шее обезумевшего в своей ненависти молодого человека. Преобразовав его собственный энергетический заряд ненависти в ударную волну, Ханна-фантом не только обездвижила физическое тело человека, она умудрилась выключить его сознание, что, в принципе, фантому не дано.

…Правда, было еще какое-то странное ощущение электрического разряда. Но я подумаю об этом позже…

Бесчисленное количество раз за все эти годы Ханна видела «себя», свою фантомную сущность со стороны, проживала ее ощущение реальности своим осязанием, наслаждалась ее вселенским спокойствием безмыслия, бесстрастности, и ни разу Ханне не приходило в голову посмотреть в ее, а по сути свои собственные глаза. — «Ведь это только фантом, проекция, энергетическая копия без души и своего собственного сознания» — неудавшаяся тульпа на деле оказалась не чем-то, а кем-то гораздо более сложным, чем планировала изначально сама Ханна.

Медленно сближаясь с собственным фантомом, Ханна вспоминает, как впервые училась переживать двойственность восприятия физического мира, как это было странно, к примеру, одновременно идти и стоять, как это было замечательно чувствовать полет, недоступный ее физической оболочке, но возможностью невесомой проекции.
Объединение всегда значило для Ханны лишь физическое ощущение прекращения этой двойственности.
«Но теперь в ней… во мне… есть то, чего не было раньше» — глядя в собственные глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям, Ханна медленно сливается с фантомом ладонями.

Солнце в радужке цветет, расходится лучами в малахит бесконечности. Что произойдет, когда в меня войдет инородная искра? И разве она может быть инородной, если…

Что «если», Ханна так и не смогла сформулировать.
Медленно, миллиметр за миллиметром, она погружается сама в себя. Фантомная проекция в физическое тело, а вокруг диковинными узорами цветет ночь, готовая в любой момент стать последним, поминальным венком, и только истошный вопль Мартина внезапно прерывает это увлекательное занятие.

Очнувшись на своем сидении, он не сразу вспомнил все предшествующее отключке, а открыв глаза, решил, что просто сошел с ума — на соседнем месте странное существо, похожее на отвратительно полусросшихся сиамских близнецов, продолжало врастать друг в друга прямо у него на глазах. И что самое жуткое — этим существом была Ханна!
— Ты меня видишь? — одновременно повернулись и удивленно спросили две девичьи головы, растущие из почти единого тела.
Дико взвыв, Мартин кубарем вывалился из машины и как мог побежал на негнущихся, слабых ногах прочь в кусты, не разбирая дороги, а Ханна, в свою очередь, почувствовала странный зов — словно она вдруг узнала и поняла, что где-то кто-то ее очень ждет и это важно.

— Это ново… — словно ища поддержки у самой себя, она глядела в глаза и уже не могла разобрать, с какой стороны теперь фантом, а с какой первопричина. Головокружение в движении от одной к другой передалось восходящим винтом всей вселенной, ощущение зова усиливалось, пока не сорвалось вовсе и не полетело сквозь многомерное пространство новорожденной искрой.

«Светом в конце тоннеля» оказалась знакомая Ханне круглая пещера со светящимся, словно сцена, полом-мозаикой. Неровные стены пещеры еще тогда казались ей фрагментами вечности, над головой темно-синее небо со звездами краями рассеивается в тень стен. Из ничего, будто из неба, а по сути из трех водостоков, словно рождаясь из пустоты, потоки воды летят вниз, разбиваются о горящую матовым светом мозаику, сложенную в затейливый знак. Стоя под потоками воды, Ханна знает этот символ — он мантра ее души, программисты назвали бы его исходным кодом, но древние мистики Тибета не знали современных определений. В линии символа Ханны вплетен второй отличный и многим дополняющий символ, образующий вкупе с первым единое целое.

Звук льющейся и бьющейся о мозаику воды приобретает форму голоса, только слов не разобрать. Мрак окружающих стен неуловимо трансформируется в темень глухого переулка в ночном городе, где мозаика пола — всего лишь мокрая от дождя брусчатка, высвеченная клочком отраженного света от одинокого фонаря, нервно подрагивающего где-то выше.
Ханна задирает голову, в лицо летят холодные капли, ледяные слова — уходи! перестань!
«Лучше бы голос Николь оставался неразличимым шумом воды!» — не отвечая ни слова, Ханна отрицательно мотает головой. Николь с ее третьего этажа должно быть видно.

— Почему ты не слышишь меня?! — падают сверху слова холодным дождем. — Почему не хочешь понять?!
В переулок заглядывает патрульная машина, маячки вращаются беззвучно, равнодушно, рутинно.
— Ханна, беги! — плачет дождь криком Николь. Ханна не трогается с места. В темноте она не видит — чувствует, знает — со второго этажа из-за занавески в темном окне за ней наблюдают чужие глаза. Двое патрульных, с досадой покинув машину, идут переулком — можно сбежать, догонять они не станут, не первый раз.

Стерев с лица дождь слез Николь, Ханна поворачивается к темным фигурам без лиц. В каждом сне они снова и снова уводят ее с собой в алгоритм системы, в прохождение одной и той же программы бесчисленное количество раз — переулок, Николь, дождь, неизбежность…
Слабая судорога заставляет уголки губ Ханны дрогнуть — приближаясь, фигуры патрульных становятся больше, темнее. Все как всегда, кроме искорки, ободком темного золота зажегшейся неожиданно в ее глазах. Двое замирают, словно натолкнулись на невидимую преграду. Лучи двух маленьких солнц в глазах Ханны становятся ярче. Нарочито медленно двигая руками, до нитки промокшая Ханна складывает пальцы в мудру, заменяя тем самым акустическое воздействие на пространство. Причудливая тень за ее спиной вытягивается на блеске брусчатки в «знак двоих», где одна из линий едва лишь угадывается и переулок теней растворяется в небытие.

«Энергии должно хватить — вернуться в пещеру, исправить знак, извести вторую линию в ноль, в ничто» — чувствуя накатывающую слабость, Ханна закрывает глаза. Падает сверху вода, ощутимо стучит по макушке, стекает ручейками по лицу, становится заметно теплее, вместе с тем меняются звуки, внешний свет и запахи…

Сначала лишь едва приоткрыв глаза (ощущение внешних изменений подозрительно отличаются от ожидаемых), Ханна распахивает их немым удивлением, почти испугом — вот здесь она точно никак не думала сейчас оказаться!

0

10

Судя по обрывкам энергии (для видения Ханны они подобны клочкам разноцветной ваты, висящей в воздухе), Дана очень активно пыталась создать себе тульпу. Измененное психотропным препаратом состояние, возможно, и вправду имеет доступ к каким-то возможностям, недоступным обычным смертным, а лишь посвященным мистикам. Разница в том, что первые подобны глупым детям, по ошибке попавшим в центр управления полетами, а вторые опытным профессионалам своего дела.

Стоя в незнакомой душевой, Ханна сквозь струи воды смотрит на Дану. Частично обнаженной она уже наблюдала ее в своем массажном кабинете, здесь же картина дополнилась до ста процентов и ничуть не обманула в странно-тайных ожиданиях. Окидывая Дану медленным взглядом, начав движение от босых стоп вверх по стройным ногам, узким бедрам, высокой талии, задерживаясь акцентами внимания на груди, животе и плечах, Ханна не сомневается в подмешанной к вечеру химии, не представляет только, кто это сделал.
«Хотя, если вспомнить Роберта и его цель на компромат…» — встретив, наконец, взгляд Даны, Ханна забывает и о Роберте, и о химии, и о том, что она, кажется, всего лишь фантом…

Внимательно глядя на Ханну, словно еще сомневаясь в ее физическом присутствии, Дана поднимает руку, осторожно касается — мир остается на прежнем месте и никаких искр не сыплется из глаз, не прошивают кожу. Только ощущение тепла, влаги, жизни. Пальцами проведя по скуле Ханны до подбородка, Дана словно укрепляется в собственных и взаимных ощущениях, тактильной информации о гладкости и температуре влажной кожи.
Руководствуясь с трудом упорядоченными в голове обрывками информации о тульпах, фантомах, шизофрении и скопом — суккубах, Дана действительно усиленно пыталась материализовать собственную мысль. После фруктовой вечеринки не только не покидало — усилилось ощущение всесильности, всевозможности.

И вот подтверждением ускользающей от разума теории в ее душе стоит милашка — солнышко, хлопает своими черными ресницами и глядит так, как и должна глядеть по задумке — с нескрываемым желанием узнать Дану на плотность и вкус.
Облизав губы, последняя опускает взгляд ниже. Признаться, Дану всегда привлекал совершенно иной типаж дев — строгих, недоступных, но Солнышко с самого начала возбудила интерес неосознанный. Если «идеал» строгости хотелось покорять, то здесь Дану саму покорило ощущение ветра и полета, буквально излучаемого Ханной, транслируемое на все и всех.

И если признаваться до конца, то да — представляла себе (в самой глубине души) пару раз иное развитие событий в тот вечер в офисе.
«Разумеется, там везде камеры и прочие средства безопасности, а по сути — слежения за сотрудниками, но помечтать-то можно!». И в этих тайных обрывках фантомных видений Дана со вкусом благодарила милую спасительницу от головной боли.

«Что с платьем-то делать?» — стекает по мокрой ткани вода, с водой струятся на удивление осязаемые сегодня мысли. В душе Ханна материализовалась, как была на вечеринке: в легком платьице а-ля «пожар в джунглях». Намокшие от душа волосы теперь кажутся темнее, а кожа едва ли не персиковой — наверняка такая же мягкая в прикосновении и со сластинкой в аромате.
Слегка закусив губу, Дана легко, словно подарочную упаковку, разрывает надвое тонкую ткань, остатки платья с плеч Ханны смывает душ. В том, что Дана считает Ханну произведением собственной психики (или что там отвечает за создание невидимых друзей), сомнений нет. Так почему бы не сотворить с фантомом то, чего очень хотелось в реальной жизни?

Когда, не проронив ни слова, ни звука, Дана одним сильным движением разорвала ее платье, Ханна только слегка приоткрыла губы, но вздох так и не родился. Прижав Ханну к кафельной теплой стене, Дана накрыла ее губы своими губами.

Что она там себе рисовала о соответствии вкусам? Прекрасная Мариза по всем статьям первоклассная сучка, но дело в том, что в этом несуществующем фантоме Ханны гораздо больше жизни, чем в живой и настоящей Маризе.

Дана позволила подвезти себя до отеля и, несмотря на все протесты Маризы, простилась с ней у дверей гостиницы. Последняя что-то кричала вслед, едва не плача.
«Что за глупость?» — мысленно ответила ей Дана, кивая в знак приветствия ночным дежурным, шагая к лифту.

Губы Ханны растерянно разомкнулись, не успевая хоть как-то воспрепятствовать Дане узнать их на вкус. По телу пробежала волна ответного желания, недвусмысленно говоря обеим — так хорошо, так мне нравится. Впрочем, одновременно с возбуждением на гребне той волны заиграли искорки Ханниного возмущения:
«От фантома она и не ожидает препятствий, но я-то живая!» — больно прикусывает Дану. Оторвавшись от девушки, но еще держа ее прижатой к стене, Дана с удивлением облизывает нижнюю губу.
— Вот как?.. — ее голос низок. В ее глазах тягучая смесь, похожая на лаву, медленно поднимающуюся из темной, пугающей своей неизведанностью, глубины.

Завороженно Ханна молчит в ответ, не успевает ни вспомнить нужных слов, ни тем более их озвучить. Ее усмешку (в отсутствии сигнала из центра мимика подгружает что-то свое) перехватывает новый, еще более глубокий поцелуй. Дана, словно исследователь, ищет тайны. Сомневаясь, правда, могут ли они быть у фантома? Собирая с губ Ханны предсказуемо сладкие мгновения, Дана оттеняет их догадкой: — «Наверняка тот укус я сама втайне желала».

В тишине покинутого Мартином затерянного в ночном лесопарке автомобиля Ханна лежит в своем кресле. В полуоткрытых глазах ее отражается ночь — ни огонька, ни всполоха, и только до странного прерывистое и горячее дыхание, словно эхо чего-то далекого срывается с губ.

Теплый кафель за спиной, тело влажное в руках — прильнув кожей к коже Даны, Ханна не испытывает ни малейшего сомнения в физической реальности происходящего, хоть это и невозможно. Дана не уступает. Её ладони не сомневаются и не знают сомнений.
— Теперь моя очередь, — хрипло шутит она, рисуя руками карту тела Ханны, намекая на все массажные сеансы, когда лишь Ханна могла касаться Даны. Нежная шея, изящные ключицы — столько времени дразнили аппетит недоступностью, не обманули, отозвались на касание той невидимой волной, что невозможно увидеть, только почувствовать, как просьбу — еще.

Запрокинув голову и закрыв глаза, Ханна чувствует теплую водяную пыль от бьющего мимо душа. Вода имеет одно только сходство с холодным дождем из ночного переулка — скатываясь в ручейки, легко маскирует слезы. В остальном же из знакомых и базовых семи нот каждую секунду создается что-то принципиально новое (или отлично забытое старое), а что до слез, то до них нет никакого дела ни самой Ханне, ни тем более Дане, получившей в свое распоряжение желанное красивое тело.

То, что Ханна отлично сложена, Дана поняла давно, практически с первого взгляда — свободная одежда девушки не скрывала этих тайн, скорее, подчеркивала. Движения и походка тоже не молчали. Интригой было узнать, как это совершенство заиграет в ее, Даниных руках, касаясь дыханием кожи и бедрами бедер…
…От последнего Ханна слегка отстранилась, а почувствовав «бежать некуда», открыла глаза.

Ресницы Даны дрогнули в ответ. Лица слишком близко, чтобы ненароком не упустить ни мгновения.
В глазах Ханны блеснуло золото. В другой момент это, возможно, остановило бы Дану — человеческий глаз не способен включать такую «подсветку», но прелесть происходящего совсем в иной постановке вопроса… крепко схватив за запястья пытавшуюся оттолкнуть от себя Ханну, Дана заводит ее руки вверх, одновременно втискивая ногу между трусливых Ханниных коленок.
Зашипев что-то на инопланетном языке, девушка выгибается в хватке Даны. Золото в ее глазах, кажется, сейчас начнет сыпать искрами.
— Сколько угодно… — странно улыбается Дана этим глазам, скорее выдыхая слова, чем произнося.

Бессовестно пользуясь превосходящей физической, Дана легко удерживает обе руки Ханны одной своей. Другой она медленно спускается вниз разведанной, но от этого не менее приятной дорогой — тыльной стороной ладони по краю лица, кончиками пальцев ключица, ладонью грудь, и, слегка сдавив пальцами сосок, ловит губами несдержанный стон.
В этот раз осторожнее (укус-предупреждение не зря прозвучал в самом начале) и наглее.
Возмущение на вынужденное бессилие, замешанное на возбуждении — адская смесь, и Ханна, прижатая к стене Даной, дрожит, рвется к воле (читай мести) все сильнее, все яростней.

Наслаждаясь своей маленькой властью, Дана со странным удовольствием слушает темпераментные иноземные ругательства — слова не знакомы, но как горячо они слетают с губ, с жалящего языка пылающей яростным негодованием и желанием Ханны. Они становятся громче, грознее с каждым новым миллиметром пути скользящей вниз руки Даны. Они грозятся убить, задушить, уничтожить… и, обрываясь в человеческой речи, рассыпаются на вздохи тяжелого, глубокого дыхания, когда Дана с силой достигает вожделенной обеими цели. Это похоже на оторвавшийся от земли на старте самолет — чувство бесконечности, жажда скорости и высоты с ощущением иллюзорности, быстротечности жизни.

Все это глупости, впрочем. Оплавляясь дыханием Ханны, Дана сама к ней прикована крепче той хватки, что все еще сжимает ее запястья, задавая ритм другой рукой, чувствуя их двоих в этом ритме как единое целое: обоюдную гравитацию, рождающую в непреодолимом притяжении и желании сердцебиение самой жизни.

Почти наравне с чем-то невероятно тяжелым внутри себя, готовым взорваться, Дана ослабляет хватку, освобождая руки Ханны. Ловит момент, когда дыхание девушки становится рваным, прерывистым, и одно только движение — стремительное и неотвратимое, как бросок кобры, приносит финал. Освободившейся из плена рукой Ханна резко, мстительно входит в Дану.
«В самое сердце!» — оглушающе хохочет кто-то в нереальном полете из бесконечности в новую бесконечность.

***

Когда, едва отдышавшись от полетов, Ханна сползает по стене и садится в душе, обнимая колени, Дана выключает воду, выходит босиком на коврик, накидывает на плечи большое махровое полотенце. Покидая ванную, она не оглядывается, кажетс, я она уже позабыла о Ханне — фантом сам рассеется вместе с лишним паром, исчезнет в вентиляции.

Теплые капли душа, остывая, становятся холодными бликами дождя. Стерев их, Ханна вглядывается в собственное отражение в стеклянной поверхности приоткрытой двери. Ни один фантом на земле и за ее пределами не имеет свойства отражаться в стекле или зеркале.
С тонкой, острой, словно бритва, улыбкой Ханна смотрит, как тает в отражении ее присутствие в остывающей душевой, пока зрение не обращается в новую явь.

***

Покидая ванную комнату, Дана чувствовала себя невесомой и какой-то… — в голове вертелось определение «безбрежной». Пусть это слово не применяется к человеко-описанию, зато как нельзя точно характеризует Данино ощущение.

… А еще хочется пить… — смерив взглядом полуторалитровую бутылку с водой, стакан, Дана решает в пользу первой, жадно пьет из горлышка до втягивания пластиковых стенок самих в себя и характерного хруста. Эти жажда и хруст смешат — едва не подавившись водой, Дана вовремя отнимает бутылочное горлышко, хотя и успевает пролить на себя некоторое количество капель. С хохотом стирает тыльной стороной ладони с губ. Взгляд привлекают огни раскинувшегося за окном города — матовые фонари, подсветка зданий, рекламы, фары машин.

Прихватив начатую бутылку воды с собой, Дана двинулась вперед. По пути она скинула с себя влажное полотенце и закуталась в легкое одеяло, сорвав его с аккуратно застеленной кровати.
«Ведь это глупо — жить в номере с балконом и не выходить на него, не открывать только потому, что работает кондиционер» — удивляясь, почему она не сделала этого раньше, Дана распахивает стеклянную дверь. Не ветер, но какое-то движение воздуха, присутствующее в природе, всегда касается ее лица, влажных еще волос. Варшава пахнет городской ночью, липами, свежестью, пылью, асфальтом, рекой — запахи сыплются на Дану как из сумасшедшего рога изобилия. За ними следом обрушивается пляска огней, звуков, ощущение сопричастности ко всему видимому и даже тому, что незнакомо и непредставляемо. Словно Дана уже не является вот этой маленькой личинкой вечно серьезного «я» — она теперь город, ночь, вселенная…

Последняя мысль неожиданно останавливает поток. Озадаченно завернувшись в одеяло поудобнее, Дана садится прямо на пол балкона, спиной прислоняется к стене, благо вид из этой позиции не теряется — бортик балкона стеклянный.
Вдыхая полной грудью, Дана чувствует странную двойственность. С одной стороны, она невесома и бестелесна, с другой — неподъемно тяжела, как вся Варшава вместе с рекой, жителями и гостями столицы, а между двумя крайностями вселенским океаном вздымается и падает пульс, взявший свой ритм еще в близости с Ханной.

…Огни Варшавы становятся миллионом глаз странной девушки-солнца, глядят на Дану. На секунду становится страшно…

Странная секунда застывает в вечность, время останавливается. Глядя в миллион Ханниных глаз, Дана может как шарик отмотать это время назад, взглянуть снова на девушку в мокром платье, в небесном кимоно, в оливковой майке и горчичных шароварах.
«Могу вам помочь, если позволите…» — миллион глаз звучат голосом недавнего прошлого, голосом чего-то недоступного Дане и само задается вопросом — почему?

Этих «почему» так же много, как глаз-огней. Они тихо горят медленным золотом только не снаружи, а внутри, там, где разлилась океаном нега удовлетворения.

По небу едва ли можно сказать о точном времени. То меняясь, то надолго застывая в одном положении, цвете, оно наконец незаметно становится сном. Устав от каких бы то ни было полетов в погоне за ответами на один-единственный и одновременно множественный вопрос, Дана растворилась в небе и во сне.

0

11

— …то есть с момента… эээ… — голос, видимо, уточняет время.
Очнувшись от сна наяву, Дана резко оказывается за столом в «деловом секторе» собственного гостиничного номера. Перед ней сидят двое мужчин — один постоянно записывает, а второй задает вопросы, иногда сверяясь с записями первого, как сейчас, например. Он шарит глазами по аккуратным ровным строчкам.
— Я затрудняюсь назвать время, — произносит Дана. — Не смотрела на часы, но, может быть, дежурные на ресепшене… я помню, как здоровалась с ними, потому что там были уже другие… лица…

— Мы уточним, — успокаивает первый и переводит взгляд с записей на Дану непосредственно. В этом взгляде все скрыто за явным и странным Дане состраданием. Во всяком случае такой эмоции (или качества… Дана затрудняется во внутреннем определении) она вовсе не ожидала от сотрудников, представившихся какими-то там полицейскими…
«Я с ума схожу, — мысленно твердо констатирует женщина. — Это не я сейчас глупо говорю — «какими-то там…», я-настоящая никогда не соглашусь на расплывчатые определения чего бы ни было, а тем более представителей любых официальных или государственных структур. Что со мной?!».

— Давайте еще раз по основным пунктам, — терпеливо произносит задающий вопросы. Дана с ужасом понимает, что не помнит его имени.
— Вы прибыли вчера в кафе «Лампочки» около восьми вечера… — не совсем понимая по тону, является ли данная фраза вопросом или утверждением, Дана, тем не менее, согласно кивает. Она дотошно вспоминает и проговаривает вспомненное в большей степени для себя, чем для этого человека.
— Да. Я сверилась с картой в интернете, кафе расположено в пятнадцати минутах ходьбы отсюда. Из отеля я вышла без пятнадцати восемь, так как люблю точность, но могла на минуту задержаться на светофоре.
Оба полицейских… — «кстати, как я потом буду объяснять работникам отеля этих людей в своем номере?», забывая первую мысль, с ужасом принимает вторую Дана.

— А на встречу вас пригласила Ханна…?
— Я не знаю ее фамилии, — жаром в лицо бросаются кадры памяти о сценах в душе. Уже сомневаясь, было ли это сном или правдой, Дана нервно сглатывает мысль — «а вдруг она там сейчас в этом самом душе спит?». Ведь не помнит же сама Дана как уснула! Воспоминания теряются в странных то ли снах, то ли грезах, а сегодняшний день выныривает из небытия со слишком яркого и непривычно жаркого солнца, странных, слишком явных звуков улицы, пробуждение… поднялась рывком, едва не упала в обморок от непонятного мира вокруг. То, что сначала показалось ей крышей, на самом деле оказалось балконом, и это был единственный позитивный момент в море непонятного кошмара. На этом балконе, лежа, как собака, на одеяле из своего номера Дана, видимо, и проспала нагишом! Всю ночь!

— Как давно вы знакомы с Ханной? — уточняет полицейский. Эти двое пришли с администратором. На их стук в дверь она и проснулась. Работник отеля еще извинялся…
«Точно! — искоркой вспыхивает мысль и поджигает хворост ужаса. — А ведь они, вероятно, могли войти в номер, если бы я не открыла сама!».
Хворост перекрученных мыслей, догадок горит жарко, неистово, с треском.
— А что, собственно… — остановившись на мысли «имеют ли они право», Дана поднимает глаза на того, что задает вопросы, и запоздало вспоминает его единственный ответ — «пани, с которой вы вчера покинули кафе, найдена мертвой в машине, припаркованной позади отеля».
То есть Маризу убили в машине Роберта позади отеля Даны примерно в то самое время, когда они расстались!

— Бред… С Ханной? — Дана подхватывает нить предыдущего вопроса. — Не очень. Чуть больше недели. Она моя массажистка.
— И она пригласила вас на вечеринку? — уточняет Первый. Почему Дане кажется, что он уже ее обвиняет в произошедшем? И сколько времени? У меня же работа!
Шаря глазами в поисках своих часов, Дана походя отвечает:
— Да. Во время массажа не очень удобно обсуждать. Одну интересную тему, и мы договорились там встретиться.
— Понятно, а о чем эта тема? — Первый внимателен, учтив.

Пробегая взглядом по двери в ванную, Дана чуть задерживает на ней взгляд.
— О фантомах и причудах психики, — она невольно хмыкает, вспоминая о причудах, имевших место вчера за этой дверью. Тело однозначно и очень ярко самочувствием свидетельствует об истинности тех воспоминаний — не сон, все было физически, по-настоящему.
«А может быть, настоящая Ханна как-то проникла в номер?!».
— Мои часы, извините, — Дана поднимается, зацепившись взглядом за искомый предмет. Они находятся на привычном месте — прикроватной тумбочке.
— Вы куда-то спешите? — вдогонку летит новый вопрос.

— Конечно, на работу… — глядя на циферблат, Дана от удивления не может поверить стрелкам. Она не могла проспать до полудня!
— Вы уверены? — уточняет «задающий вопросы», — сегодня суббота.
— Да… — Дана оборачивается к мужчинам, а затем бросает взгляд на себя — слава богу, она не забыла одеться! Второпях преодолевая расстояние от балкона до входной двери, в которую стучали все настойчивее, Дана автоматически наскоро накинула вчерашние вещи прямо на голое тело — только шорты и блузку. Не ощущать нижнее белье оказывается очень странно и в большей степени дискомфортно — будто голая.

— У вас суббота рабочий день? — вновь уточняет Первый.
— Нет, — держа часы в руках, Дана садится обратно, неуверенно улыбается и внутренне сама себя казнит за эту дурацкую слабую неуверенность. — Я просто… наверное, смена часовых поясов наконец-то догнала. У меня была очень напряженная неделя. Чуть больше.
— Понятно, — кивает мужчина полицейский. Он выглядит как «типичный поляк» в понимании-памяти Даны. Мысленно она их всегда определяла как «мягкие». Вот ее соплеменники украинцы всегда «энергичные», немцы всегда «квадратные» и это не геометрия…
«Боже, что я несу?!» — сама себя останавливает Дана.

— Извините, мне нужно в туалет, — она вновь резко поднимается и не удерживаемая никем, стремительно пропадает в ванной комнате, совмещенной с другими удобствами.
Закрыв дверь на щеколду, Дана с каким-то внутренним облегчением отмечает, что Ханны в душе нет. Есть лужицы недосохшей воды на полу, начатые бутылочки шампуня, кондиционера, геля для душа… и в уголке около сливной решетки браслетик Маризы — тонкая цепочка из белого золота с подвеской в виде распускающегося лотоса.

Сев на унитаз, Дана ладонями закрывает лицо.
— Это дурной сон. Я сейчас проснусь, — не самое лучшее заклинание от сумасшествия. И голос звучит неуверенно.
«С Маризой я простилась в машине, я это отлично — отчетливо помню. Она еще не хотела меня отпускать, несла какую-то чушь, пришлось даже оттолкнуть ее…».

На полотенцесушителе висят трусики — мама с детства приучила самой стирать нижнее белье, даже если надевала всего раз. Дана не раз злилась на себя за эту неистребимую архаичность, но сейчас ей порадовалась — хоть что-то в этом мире еще сохранилось на прежнем месте.
Надев нижнее белье, ощутив его плотность, привычные рамки, Дана словно вновь обрела некую точку опоры. Затем умыла лицо, аккуратно промокнула его полотенцем, влажными руками «расчесала» волосы. Всего несколько штрихов — и мир кажется немного понятнее!

Если бы только не этот дурацкий браслет!
Взяв украшение в руки, Дана вспоминает — Мариза вчера представляла его как очень милую и дорогую сердцу вещь, подаренную родителями в честь какой-то их семейной даты, но это уже неважно и даже «как он оказался здесь» пока не главное. Первостатейные вопрос и задача — что с ним делать?
Спрятать в карман? Спустить в унитаз? Отдать полицейским, сидящим за тонкой преградой фанерной двери?
«Ну в самом деле! Как-то же он здесь оказался? Найдут как — найдут убийцу».
В странном порыве смехо-плача Дана закрывает глаза и качает головой.
«Это бред. Это всё неправда. Я сейчас проснусь!».

0

12

За несколько часов до визита полицейских к Дане.

Просто открыть глаза мало, необходимо сфокусировать взгляд, увязать его с шумо-звуковым сопровождением и протоколом последних записей памяти.
Полицейский участок, почти родной за последние пятнадцать месяцев, инспектор и чужая даже спустя пятнадцать лет мачеха.
Агнешка вошла в кабинет, поздоровалась, что-то спросила… — именно эти звуки привлекли внимание Ханны, побудили открыть глаза в мир людей из океана безмыслия и медитации.
— …вы все еще поручитель… — рябью по синей воде неестественного спокойствия Ханны проносятся слова и голос пана инспектора. — Да, вы можете забрать Ханну сейчас домой. Да, мы не можем ее удерживать, но до выяснения всех обстоятельств их вчерашней вечеринки и ночных происшествий… бла-бла-бла…

— О, Иезус-Мария! Когда же всё закончится?! Как только Роберт меня уговорил на поручительство?! Кто подмешал ЛСД вчера в сангрию?! — лишь в машине негодует Агнешка, позволяя, наконец, эмоциям взять верх над профессиональным спокойствием и безлично (впрочем, как всегда) обращается к Ханне. Все ее восклицания, даже с приставкой из имен святых, вопросы и восклицательные вопросы адресованы исключительно сидящей рядом девушке. И ничего, что выглядит Ханна очень усталой, это нисколько не умаляет ее вины в глазах женщины, обуянной праведным гневом.
— Разумеется, ты не знаешь! Мартин прав, черт возьми, Ханна-ангел — это нонсенс! И почему я только его не послушала?!

— Почему… ты? — облизывая пересохшие губы пересохшим языком, девушка хрипло отвечает совершенно нелогичным вопросом, составленным из только что прозвучавших слов.
Агнешка резко останавливает машину, и только ремень безопасности удерживает Ханну от встречи лицом с панелью авто.
— Потому что у Роберта полиция! Мы едем к нему! — выйдя из машины, женщина очень аккуратно закрывает за собой дверь и походкой великого инквизитора шагает в ближайший маленький магазинчик.

«У него что?» — заторможено колыхнувшись, удивление зависает в киселе сознания. Мысли, словно мухи в сиропе — то ли еще живы, то ли уже почили сладкой смертью. Из-под прикрытых ресниц Ханна лениво наблюдает берущий разбег выходной день. Мимо пробегает желтый трамвай, через дорогу переходит пожилая семейная пара, перебегают двое мальчишек со скейтами в руках, мужчина, держащий за руку девочку лет пяти — она скачет по брусчатке в ей лишь известной системе прыжков…
— Пей, — сев за руль, Агнешка кладет Ханне на колени бутылку воды, пристегивается, заводит мотор. От женщины буквально пышет энергией. Ханна мысленно отмечает — «Я всегда говорила: злость — лучший двигатель».
— Спасибо, — вежливо отвечает она мачехе без каких-либо эмоций со своей стороны.

Напившись, но не избавившись от чувства жажды, девушка глубоко вдыхает отчасти еще утренний воздух большого города. Почему-то вспомнилось, каким странным он казался на вкус, когда с отцом Ханна впервые приехала сюда из Непала.
— Так что с сангрией вашей? — машина трогается, Агнешка продолжает свою войну.
Если бы у маленькой Ханны не было дара видеть «разноцветных людей», то, возможно, их с мачехой отношения и сложились бы как-то иначе. Возможно, девочка обманулась бы на профессиональную маску доброжелательности, педиатром-то Агнешка была хорошим и могла найти подход к любому карапузу.

«А может быть и нет, — вскользь глянув на «растрепанную тучу», вечной невидимой шапкой сидящую на голове Агнешки, Ханна на долю секунды даже посочувствовала женщине. — Сколько лет она с этим живет? Это уже неизлечимо, наверное».
— Мог кто угодно. Хотя бы Мартин ваш, — отвечает девушка, небрежно выбросив сочувствие в открытое окно автомобиля — «Ни Агнешке, ни мне оно ни к чему».

Спящую в машине Мартина Ханну обнаружил патруль. Кто-то зоркий (в четыре утра!) анонимно сообщил о притаившемся в кустах пригородного парка автомобиле с «неподвижной девушкой» в пассажирском кресле.
— Насколько я поняла, его так и не нашли. Вы-то в курсе, что он балуется психоделиками? — слегка повернув голову, Ханна скользит взглядом по каменному профилю приемной матери и сама себе отвечает.
— Думаю, да.
«Роберт всегда за глаза зовет ее клячей» — из пустоты и прошлого приходит мысль.
— Надеюсь, в полиции ты этой глупости не ляпнула? — бесстрастно отзывается женщина. — Оболгать кого угодно, лишь бы отвести от себя подозрение — в этом вся ты.

Иного Ханна не ожидала, поэтому пожала плечами и отвернулась. Гораздо интереснее, если не сказать насущнее, было изучить свое странно-двойственное состояние. Ханна отлично помнила каждую секундочку событий после того, как Мартина вырубил внезапно обретший искру собственного «я» ее собственный фантом-проекция. Мартин же после не дал Ханнам соединиться вновь.
«Куда этот дурак потом убежал?» — тенью пролетает мимо мысль, теряется в последовательном восстановлении картины прошлой ночи. Обретший свое «я» фантом изменил обычный сценарий заезженной мелодрамы реальных некогда событий в переулке, потом сделал то, на что «физическая» Ханна никогда не решилась бы.
«С одной стороны это закономерно. Позабыв о простом и вечном законе о сохранении энергии я долго и глупо гасила ее в себе физической, поэтому она просто перешла в иное мое же тело, едва оно окрепло. Наверное, можно сказать, что я-фантом целиком состою из сексуального влечения. Интересно будет поговорить об этом с моими Учителями и я непременно отправлюсь к ним, как только по местным законам получу право выезда из страны, если только фантомом не рвану раньше в другую сторону».

Приоткрыв глаза, Ханна по приметам городских улиц угадывает, куда Агнешка ее везет — это вновь приземляет мысли и вызывает гримасу неудовольствия. Встречаться с Робертом сейчас хочется меньше всего, но его дом уже показался в конце бульвара, и сам он вчера так же был в «Лампочках».
«Вот у кого были железный повод для подмешивания химии в легкое винишко и миллион с горсткой возможностей. Возможно, даже не своими руками».

Цепляясь за мысли о Роберте и дороге или, точнее прикрываясь ими, Ханна на цыпочках подбирается к истине — она прочувствовала все произошедшее в душевой у Даны так полно, как если бы сама физически там побывала. Кто же или что там было тогда, если физическое тело Ханны в полном сознании все-таки (?) находилось в тот момент в машине.
«И что, интересно, чувствовала, помнит сама Дана? Возможно, она спала и секс случился в ее сне…» — Ханна мысленно вновь исследует границы сознания. В отличие от ощущения вялой усталости физического тела, энергетическое полно сил, если можно так выразиться. Теплая, странная звезда медленно тлеет в солнечном сплетении. Мощь ее огромна.

Вчера ночью, вернувшись из душа в машину…
Забавно звучит, но по сути все получилось именно так — активная часть сознания полностью переместилась в пассивное физическое тело. Двойственность ощущений и картинка перед глазами стали одинарными. Вместо ощущения теплой банной влаги пришло ощущение теплой ночи вокруг, парка, тишины… «при этом нечто двойное в самочувствии все-таки осталось» — отмечает Ханна.
«Оно пребывает во мне до сих пор, и это не только разница в чувстве усталости физического тела на фоне бьющей через край энергии внутренней. И не посторонняя сущность, притаившаяся в глубине подсознания, это нечто тоже я — не часть, цельная, хоть это невероятно и возможно невозможно.

Прикрыв глаза, Ханна отдается ощущению движения. Автомобиль несет ее по артерии города, в автомобиле мягкое кресло, не жарко, присутствует слабый запах, как привкус, в воздухе экзотической пыльцы с тонами синтетической ванили — неизменные духи пани Агнешки.
— Мне показалось, инспектор допрашивал о вчерашней вечеринке с повышенным вниманием, — Агнешкины мысли вслух не обязательно предполагают ответ, но Ханна, пожав плечами, решает отреагировать.
— Наверное, подмешивание запрещенного препарата в дружеский чан с вином карается каким-нибудь пунктом какой-нибудь статьи закона.

Не торопясь открыть глаза, Ханна чувствует снижение скорости авто (а заодно волны нудного раздражения со стороны женщины).
— Твой сарказм как всегда блещет остроумием, — произносит, наконец, Агнешка и, остановив машину совсем, добавляет. — Видимо, серьезна та статья, если полиция даже до Роберта добралась в утро выходного дня и тебя, кстати, отпустили сейчас только с тем условием, что прибудешь сюда на беседу.

У ворот части таунхауса, занимаемой семьей Роберт,а стоит патрульная машина.
Открыв глаза, Ханна удивленно захлопала ресницами, будто проверяя — не исчезнет ли полиция, если хорошенько проморгаться?
— Может быть… — Ханна вновь пожала плечами, — не такое уж это и происшествие…

Ничего не ответив и даже не бросив по обыкновению укоризненно-выразительный взгляд, Агнешка вышла из машины и направилась к дому.
Раздраженно глядя вслед мачехе, Ханна некоторое время прикидывала — а что если выйти и отправиться совсем в иную сторону? Например, к ближайшей остановке трамвая? Понимая при этом, что все мысли о трамвае лишь бесплотные и сладкие мечты, а жизнь гораздо горче, скучнее и банальнее — неспроста же с утра к уважаемому братцу пожаловали стражи закона! Неспроста давно изучивший Ханну инспектор, не имеющий к ней ничего, кроме простого человеческого сочувствия, мучил сегодня непонятными вопросами, дотошно фиксировал ответы.

«Пять дней до свободы» — напоминает Ханна сама себе. Без всякой магии и шизофрении этот коротенький срок становится призрачным, растяжимым, словно прилипшая к подошве кроссовка жвачка.
Взяв взаймы энергии у тела невидимого для уставшего физического, Ханна заставила себя подняться, преодолеть несколько шагов до калитки во двор таунхауса.
«Наверняка все соседи уже в курсе!» — злорадно отметила «недобрая Ханна», прячущаяся золотистым вкраплением лучиков в малахитовой радужке глаз.

0

13

«Видимо, некий основной разговор полицейских в штатском с Робертом уже состоялся, — поздоровавшись, отмечает про себя Ханна. — Уж больно беззаботным пытается выглядеть брат с тем безобразным комком тщательно сдерживаемых эмоций и страха, что прилепился к его горбу».
«А еще — удивительно, как эти люди изменили суть обычной домашней гостиной одним своим присутствием, сделав ее публичной приемной».

За прямоугольным столом, из трапезного ставшим вдруг деловым, сидят двое незнакомых Ханне мужчин. На вид им около тридцати пяти и ничего хоть как-то выделившего бы их из толпы на улице ни в лице, ни в фигурах, не имеют, кроме только чего-то неуловимого, что несмотря на отсутствие формы с присутствием обычной повседневной одежды недвусмысленно сообщает Ханне о профессии.
«И ведь не скажешь, что они ведут себя как-то особенно» — девушка приближается к столу.
— Йоханна, — представляется она. — Да вы, наверное, и так уже знаете…
— Пока только заочно, — один из мужчин поднимается, протягивает Ханне руку. — Комиссар Роман Корф. Спасибо, что согласились приехать… — жестом он предлагает сесть.

«Наверное, он и сам не замечает своих привычек» — мимолетным взглядом Ханна отмечает над мужчиной синюю энергию сосредоточенного спокойствия, внимательности, сродни той, что в медитации называется «памятованием» или, как Ханна перевела бы на местное наречие, «активной осознанностью».
Безымянный напарник Корфа, погруженный в очень нужные, видимо, записи, пестрит подавляемым раздражением, желанием поскорее отделаться от работы и какой-то нудной потребностью в нежности.

Не имея ни малейшего желания решать загадку напарника, Ханна, как и было ей предложено, садится напротив полицейских, заодно успевает кивнуть брату — Роберт занимает привычное место «главы стола», справа от него вместо жены сегодня мачеха.
Агнешка не стала ни приветливее за последние пятнадцать минут (даже аналогичное число лет этому не способствовало), ни мрачнее. Она как робот — неизменно серьезна, слегка раздражена и вынуждено-терпелива.

Еще в комнате присутствуют патрульные в форме. Они так похожи на декорации онлайн-спектакля, проходящего прямо здесь и сейчас, что Ханна только теперь обращает на них внимание (что с противоположной стороны взаимности не сыскало). Один расположился у окна, другой у двери, и оба негласно транслируют во вселенную вечную истину — «солдат спит, служба идет».

«И по-своему они правы» — сев максимально удобно, девушка переводит взгляд на полицейского, назвавшегося Романом Корфом. Если она правильно поняла, то этот взгляд он расценивает сигналом — «я готова, спрашивайте».

— Мартин так и не звонил? — неожиданно ломает логику происходящего голос Роберта. Вопрос задан как бы между прочим — пока Ханна усаживается, и никто важных переговоров не ведет.
Держа руки на столе прямо перед собой, Агнешка теребит снятое с пальца обручальное кольцо, смотрит лишь на него и молча отрицательно качает головой в ответ на вопрос Роберта.
— Мне тоже нет, — Ханна поворачивается к брату. Тот выглядит мирно, даже слишком для хаотично мечущихся за спиной страха с раздражением.
«Чего он так боится?».

— Йоханна, — произносит Роман. Внимание всех присутствующих в комнате людей мгновенно переключается на полицейского. Ханна встречает его взгляд.
— Вскользь я уже ознакомился с вашими, гм, приключениями.
Мысленно Ханна тоже одобряет такое начало — «просто, понятно, без домыслов… разве что-то есть лучше вменяемого инспектора?».
Внешне девушка пожимает плечами, высвечивает на лице соответствующую гримаску. — «Что было, то было».
— Но дело ведь прошлое, — произносит вслух.

— Разумеется, — кивает Корф. — Почти, да?
Ханна чуть вправо склоняет голову.
— Если вы про ограничения… то следующий уикенд я могу провести в любой точке мира, которая только взбредет мне в голову.
— Кроме только точки, находящейся в радиусе пяти метров от некоторых особ, — уточняет Роман. Он явно знает, о чем говорит — уже изучил основное, не забыл о деталях.
Ханна склоняет голову влево. Усталость открывает миллион лазеек раздражению, да еще купленную Агнешкой воду в машине оставила.
— Это вопрос? — чуть холоднее, чем Ханна хотела бы, звучит ее голос.

— Думаю, вы уже знаете о чьей-то неудачной шутке с сангрией, — продолжает Корф в своей странной манере, когда интонация нисколько не дает понять, вопрос прозвучал или утверждение.
— Верно думаете, — соглашается Ханна. — И сразу хочу сказать, это не я.
— Может быть, есть предположения? — на этот раз вопросительных ноток все-таки больше, чем «совсем нет».
— Только о том, кто не мог это сделать, хотя… — под видимой мягкостью полицейского «внутренняя Ханна» чувствует сталь, и если быть честной до конца, то эта скрытая твердость нравится ей всё меньше, ибо не шастают такие вот стальные люди по утрам собирать пустяковую информацию о детских шалостях.
— Поделитесь? — вежливо предлагает Роман.
— А вы расскажете, что такого еще случилось вчера, кроме… — все недосказанные слова Ханна заменяет широким жестом, разводя руками.

— Обязательно, — утвердительно склоняет голову Роман, не теряя при этом зрительного контакта с Ханной. — Но сначала ваши ответы. Вы ведь понимаете…
— Не совсем, — Ханна выстреливает взглядом в хранящих странное молчание брата и мачеху.
— Вы сказали, что кто-то определенно не мог так пошутить, — напоминает Корф.
Ханна с легким вздохом сдается.
— Девушка, которую я пригласила в «Лампочки». Меньше всего я подумала бы на нее — случайный совершенно человек.
— А вы часто посещаете вечеринки в кафе «Лампочки»?
— Время от времени, — Ханна настроена скептически, что ничуть не смущает Корфа.
— Кто обычно является инициатором? — задает он новый вопрос.

— Да никто особо… — призывая на помощь память, Ханна слегка растягивает слова. — Все как-то стихийно и достаточно давно сложилось. Мы собираемся, общаемся. Когда больше людей приходит на встречи, когда меньше. Я вот тоже не всегда…
— С Богданой Петрик вы как познакомились? — выяснив тему с посещаемостью, а возможно, подтвердив чужие показания, Роман перешел к следующим.
— В офисе брата. Это просто клиентский клондайк на расслабляющий массаж. У нее явно болела голова, я предложила ей помощь. Ничего сложного или противозаконного.
— Понятно. Вы пригласили ее с какой-то целью?
— Можно так сказать. Во время массажа не очень удобно разговаривать, а она интересовалась весьма специфической темой, которую в двух словах не объяснишь. В «Лампочках» же можно спокойно поболтать.

— И как? — Роман не улыбался, но Ханна могла поклясться, что видит его улыбку, адресованную этой вот ее «понятливой осведомленности», — поговорили? О чем, кстати, тема?
— Нет, не особо. Когда она пришла, эта химия, видимо, уже начала действовать, и мы просто дурачились. Тема о воображаемых друзьях и любовниках. Всем было весело рассуждать о фривольном.
— И Дана присоединилась к компании…
— Да, мы даже посмеялись, — Ханна еще не может отчетливо себе определить, бесит ее эта манера или, напротив, устраивает.

Воспоминания о вчерашнем вечере на удивление разборчивы. Ханна отлично помнит все детали беседы, сегодня даже более ясно, будто вчера сидели в мутной воде или комнате, наполненной разноцветным дымом, а сегодня осадок улегся, дым выветрился и осталась только правдивая истина.
— А потом? — вызывает из воспоминаний голос Корфа. — Пришла Дана, посмеялись…
Ханна поднимает глаза на мужчину.
— Интересная, должно быть, у вас работа, — совершенно искренне произносит она с едва уловимой улыбкой. — Я вот сейчас мысленно сравнила минувший вечер и свои сегодняшние о нем воспоминания с задымленной комнатой — вчера изнутри сложно было разобрать, что к чему, зато оглядываясь, из сегодня все более-менее ясно, а вы… для вас это, наверное, не комната, а белый лист, где с наших слов рисуются какие-то очертания и, видимо, чем больше повторений, совпадений определенных координат, тем точнее рисунок.

В повисшей паузе Корф глядит на девушку, Роберт шумно выдыхает, меняет положение в кресле, но, судя по выражению лица, сесть удобнее ему не удается.
Агнешка бросает взгляд на наручные часы, затем в окно.
— Вы очень образно представляете, — соглашается Роман. — Поэтому давайте продолжим наши наброски. Кто из завсегдатаев еще присутствовал? Кто в какое время пришел или ушел?

Ханна вновь окинула память взглядом.
— Я хорошо помню только Лукаша, тот еще зануда. Он уже был, когда я пришла, и потом занял все доступное личное пространство, кто за кем дальше… — подумав еще, Ханна оглядывается на брата. — Дана после меня, Роберт со своей знакомой после Даны, дальше не знаю… не знаю, каким образом я оказалась в машине у Мартина. Я отвлеклась на странноватые для опьянения от сангрии ощущения.
— Мартин тоже там был в кафе? — уточняет Роман.
— Если и был, то я его не видела, — отвечает Ханна. — Когда я оказалась в его машине, он сидел за рулем и сразу рванул.
Теперь она оглянулась на Агнешку, но женщина смотрела в пространство перед собой и кажется, была вовсе не здесь.

— У вас на шее следы… — аккуратно указывает Роман.
— В участке их уже сфотографировали, измерили, описали и что-то еще, — хмыкает Ханна, — согласна с тем, что выглядят они не очень эстетично, но я же жива и на них не жалуюсь, не оставить ли их моим личным, интимным делом?
В молчаливом диалоге взглядов Роман читает защиту границ, а Ханна недосказанность.
— И все-таки, — настаивает Роман. — Это важно. Где и при каких обстоятельствах вы получили эти следы?

Ханна уже знает, что бывают, к сожалению, вопросы, на которые хочется или нет, но ответить придется. Как правило, чем быстрее и честнее — тем меньше потом шлейф проблем.
— Мартин выразил мне свое отношение, — как могла тщательнее Ханна подобрала слова. — Вчера ночью.
— Мой сын вспыльчив, но не опасен, — негромко, твердо вступила Агнешка. — Ни для кого не секрет, что Ханна сама провоцирует его постоянно.
— Я лишь защищаюсь! — не глядя на мачеху, громче отвечает девушка. — Не знаю, кого он подговорил вчера, кто толкнул меня в его машину. Может быть, тот же шутник с химией? Может быть, они даже это специально?
— Или ты? — в повышенном голосе Агнешки теперь беспокойство, нервозность.
— Давайте не будем обсуждать прилюдно наши семейные проблемы. — Перебивает обеих Роберт. — Случилось страшное… — он осекается, смотрит на Корфа.

— Я рассказала все, что мне показалось важным, — говорит Ханна Корфу. — Если что-то еще, задавайте вопросы. Не буду же я рисовать ваши наброски за вас.
— Кто остался в кафе после вашего ухода? — соглашается тот.
— Роберт, Дана, Лукаш… — перечисляет не раз уже названные имена Ханна.
— Вы упоминали о знакомой Роберта, — Роман задает новый вектор.
— Австралийке? Она сказала, что она из Австралии, — Ханна странно хмыкает. — Они щебетали с Даной о том, как правильно подобрать декантер для вина и где выгоднее приобретать билеты на трансатлантические рейсы… да, она тоже еще оставалась в кафе, когда я уходила.

— Вы видите ауру? — неожиданный вопрос Корфа привлекает всеобщее внимание. Ханна удивленно вскидывает брови.
— Вы практикуете весьма экзотические виды массажа, ведете группы медитации и дыхания в йога-центре, — Роман на память произносит выдержки из «дела Ханны», где дотошным инспектором скрупулёзно собраны факты «исправления» и «становления на путь истинный».
— Поэтому я подумал… слышал, такое возможно.
— Я тоже слышала, — отвечает девушка, — и даже видела картинки в интернете. Люди большие фантазеры.

— Ваши планы на сегодня? Возможно, нам придется еще раз встретиться, — Роман глядит на Ханну открыто и одновременно как-то приватно.
Девушка в очередной раз пожимает плечами.
— Выходной. Я не знаю, что буду делать. Пока не думала. Скорее всего, просто спать, ибо ни на что иное просто сил нет после этой вчерашней шутки и странной ночи.
Она пару секунд глядит Роману в глаза, а потом вспоминает:
— Но вы так и не сказали мне, что произошло.

— Австралийка Мариза была убита прошлой ночью в машине вашего брата позади отеля Богданы Петрик. Между прочим, это ее, гм… псевдоним в определенных кругах.
Хлопнув ресницами, Ханна удивленно вытаращила глаза на Романа.
— Она просто сказала, что из Австралии… — невольно касаясь пальцами шеи и вряд ли давая себе отчет в этом действии, девушка нервно сглатывает. — Но… зачем?

0

14

«Девушку в машине» обнаружили около четырех утра патрульные. К двенадцати часам дня, когда Роман Корф с напарником и дежурным администратором отеля стучали в номер Даны Петрик, о Маризе было известно практически все — ее жизнь не носила в себе какой-либо тайны, кроме довольно нелепой смерти.

Дочь порядочного польского парня и украинской девушки с пониженной социальной ответственностью. Лет до семи Маша, а по документам Мария-Изабель была разменной монеткой в играх и противостоянии родителей и довольно обширной родни с обеих сторон. Её родители то женились, то разводились, то оставляли дочь родственникам, которые тут же хватались исправлять предыдущее воспитание девочки на свое правильное, то забирали обратно, и карусель стартовала новым кругом.

Маше было семь, когда мать, к тому времени жившая уже некоторое время в Париже и имевшая там относительно стабильный заработок в одном из уважаемых публичных домов, забрала дочь насовсем; устроила в школу и балетную студию.
В семнадцать лет мать выдала Марию замуж за адвоката из Австралии, на поверку позже оказавшимся не обычным сутенером, а супер-успешным представителем этой «профессии». Причем о себе он обычно честно говорил, что представляет интересы самых красивых на этой земле девушек.

В двадцать семь Маша развелась с мужем, собрав досье из собственной наработанной «клиентской базы», рассчитывая «взять дело в свои руки», но это плаванье, к сожалению, оказалось сложнее, чем виделось Маризе на берегу, и удаляясь все дальше и дальше от мстительного бывшего мужа, она оказалась в Варшаве на своей «исторической родине».

Разумеется, ни о чем этом Роберт не знал. Когда в пять утра к нему нагрянула полиция, он с трудом пытался разграничить сон с явью, явно принимая вполне реальных патрульных за слишком натуральные причуды собственной психики, оживившие персонажей неизвестного телесериала про трудовые геройские будни рядовых полицейских.
Роберт глупо улыбался, не препятствовал ни чему и даже широко приглашал располагаться — проходите, пожалуйста. Да, Роберт Яворский — это я, да, имею машину, нет, ее нет дома, отдал подруге покататься. Документы? Сейчас найду. Виски?
От предложенного алкоголя полицейские почему-то отказались, поторопили с документами, что-то передали куда-то по рации…
— Кино да и только! — пьяно-возбужденно веселился Роберт.

— Ребят, да вы проходите, — зазывал в дом. — Понятно, что уже весь район перебудили, так пусть теперь эти благопристойные зануды хотя бы помучаются в догадках.
Уже достаточно светло, но туманно, и беззвучное мигание огней патрульной машины в белесой мгле выглядит особенно странно, если не сказать пугающе.
Неулыбчивые стражи порядка на приглашение войти согласились. Выглядели они при этом до забавного напряженно, обшаривая цепкими взглядами все доступно-обозримое пространство широкого холла-гостиной.

Ничего подозрительного в пространстве не обнаружилось. Милое домашнее гнездышко с обилием дизайнерских глупостей, нравящихся обычно инфантильным мужчинам и женщинам, считающим себя специалистками по интерьеру. Здесь и настоящий камин, выглядящий фальшивым, и разноуровневый пол, призванный, видимо, как-то разделять зоны холла и гостиной, но выполненный из одного материала, он скорее выполняет роль неприятного сюрприза для непосвященных, а заодно развлекает хозяев дома падениями незваных гостей.
Роберт поступил очень великодушно, вовремя предупредив парней о грозящей им опасности.
— Осторожнее, там нечто вроде ступеньки. Жена сказала так нужно, — резко обернувшись, он указал пальцем на зрительно сливающийся в единую плоскость опасный обрыв. На резкое движение Роберта парни ответили непроизвольным своим и все трое тут же сделали вид, что ничего не заметили.

— Я сейчас. Документы, — лаконично вымолвил следующее предупреждение Роберт и, плавно развернувшись, плывущей походкой нырнул в недоступную гостям глубину дома.

Широкие окна дают предостаточное количество хоть и слегка призрачного ранним часом, но все-таки света. Электрическая подсветка при нем парадоксально кажется атавизмом исчезающей ночи, а недопитая бутылка виски с недоеденной и уже начавшей подсыхать пиццей, забытые на семейном трапезном столе, наивно-ностальгическим взглядом в холостяцки-свободное прошлое.
Куски того же итальянского блюда с выгрызенной серединой и залапанный вискарный бокал обнаружились также на кофейном столе у обтекающего его дивана и огромного, во всю стену, телевизора. На экране потрепанный ночными приключениями герой, перетаптываясь с ноги на ногу, стоит на перекрестке постапокалиптического города. Вокруг дымятся небоскребы, горят остовы шикарных некогда авто, иногда мимо пробегают какие-то мутировавшие твари, отчаявшиеся люди и безразличные ко всему роботы-убийцы.

Из глубины дома Роберт вынырнул с прямоугольной коробкой, на поверку оказавшейся выдвижной комодной полкой. Глянув на парней, Роберт осторожно дошел до обеденного стола и опустил полку на свободный край.
— Вот здесь все документы, которые есть в принципе. Удостоверение личности, паспорт, водительские… кажется, остались в машине, но сначала вы мне объясните, что произошло.
— Мария-Изабель кем вам приходится? — без каких-либо объяснений спросил старший из патрульной пары.
— Она ее разбила? — голос Роберта от предположения случившейся неприятности становится ниже, отдавая в хрип. — Вот и верь после этого людям.

Полицейский просмотрел удостоверение, сравнил на взгляд фото с профилем Роберта, дежурно повторил вопрос.
— Так кто она вам?
— Знакомая. Сильно? Побила. Восстановлению подлежит? — не дожидаясь ответа, Роберт уже безнадежно отмахнулся рукой, — хотя, какая разница, на битой я все равно ездить не стану.
Он досадливо посмотрел на оставшийся в бутылке виски, распахнутую коробку с растрепанным полукругом пиццы и поднял глаза на полицейских:
— Кофе?
Его предложение осталось незамеченным. Старший, отвернувшись от Роберта, негромко беседует со своим, видимо, начальством по рации, Младший в бестолковом ожидании топчется на месте и на вопрос хозяина дома неопределенно пожимает плечами.

Надо ли говорить, что к появлению следующей «партии» гостей, Роберт почти утратил и интерес к неожиданному «развлечению» и пыл радушного хозяина. Так и не добившись от первой пары полицейских ответов ни про состояние своей машины, ни даже насчет предпочитаемого кофе, он сам теперь, допивая вторую чашку двойного «американо», трезвел, мрачнел и хотел только одного — завалиться спать. Двое новых в штатском, шагающих к дому от еще одной патрульной машины, ничего, кроме негативного прогноза, не несли. У одного из них была пухлая кожаная папка, как у «красного командира» из какого-то древнего фильма, виденного в детстве в кинотеатре в один из походов туда с отцом. У второго — неприятная рожа.

Вернее, Роберт нехотя признался себе, что такие рожи как раз женщинам нравятся, но сам он, во-первых, не дама, а что во-вторых, так и осталось не названным, ибо мысль перебило приветствие.

— Здравствуйте, — в первую очередь «неприятный» посмотрел на Роберта, остановившегося в открытых дверях дома с недопитой чашкой черного кофе в руке. Двое ранних патрульных топтались тут же на крыльце, двое новых входили в калитку.
— Комиссар Роман Корф, — представился «неприятный», заполняя собой сужающееся Робертово пространство. — Мой напарник Артур Бжезиньский. Нам необходимо задать вам несколько вопросов.
Роберт хмуро кивнул, усмехнулся.
— День добрый. Наконец вижу человека, который уж точно расскажет, что с моей машиной, а не эти… Заходите. Кофе будете?

— Давайте позже, — окинув комнату взглядом, Роман выбрал место дислокации за обеденным столом. Правда, с одной стороны мешала похабно раскинувшаяся картонная упаковка с засыхающими остатками пиццы, а с другой почему-то одинокий выдвижной ящик от комода, начиненный переворошенной стопкой бумаг.
— Момент, — все так же хмуро прохрипел Роберт, сгреб картонку, бутылку с недопитым виски, переместил их на стол кофейный.
— Там документы. Парни просили, — он кивнул на комодный ящик.
— Достаточно удостоверения личности и водительских прав, — Роман выдвинул из-за стола стул. Напарник к тому времени уже сел и, открыв папку, принялся со знанием дела разбирать в ней бумаги.
— Про водительские я уже говорил вашим коллегам, — оставив только пластиковый прямоугольник удостоверения, Роберт переместил комодный ящик на диван. — Они в машине остались. Я не всегда их таскаю в кармане.

Корф кивнул, то ли соглашаясь со словами Роберта, то ли подтверждая — «да, мол, в курсе, просто проверяю». Еще раз окинув доступное пространство дома цепким взглядом, он вернулся к остановившемуся напротив хозяину дома. Босой, в джинсах, мятой за ночь рубашке на выпуск и лицом, догоняющим по изношенности озвученную последнюю вещь, тот выглядел бестолково, безобидно.
— Холостяцкая ночь в череде семейных будней? — жестом Роман предложил сесть за стол, но сам, двинувшись вперед, остался стоять, даже когда Роберт устало опустился на стул. Теперь Роберту приходится смотреть снизу-вверх (сидящего с ним на одном уровне Артура, погруженного в бумаги, кажется, он не замечает).
— Да, — Роберт подавляет зевок, — жена с сыном улетели на неделю к ее сестре, — безнадежно задает набивший оскомину вопрос: — Так что там с моей тачкой? Она жива?

— С машиной всё в порядке. — Корф бросает взгляд через плечо напарника — перед ним лежат бумаги и планшет, время от времени беззвучно принимающий сообщения и только мигающий светящимися маячками.
— Тогда… — откинувшись на спинку кресла, Роберт разводит руками в красноречивом жесте — «чего вам, собственно, всем не спится в такой час?».
— Поверьте, не от праздного любопытства, — Корф садится напротив Роберта. — Я задам вам несколько вопросов, затем отвечу на практически любые ваши. Начнем?
И не дожидаясь согласия, задает первый.
— Автомобиль BMW X5 с таким-то номером действительно принадлежит вам?

Моргнув от неожиданно проснувшейся в полицейском прыти, Роберт подтверждает.
— Да-а. Мой, то есть, мне.
— Где он сейчас находится? — озвучивает Корф следующий вопрос, заставляющий Роберта вновь моргнуть и удивленно поднять брови.
— Я вчера уступил его… так вот в чем дело? Она кого-то сбила на моей машине?!
— Нет. Кому вы его уступили?
Прямой и простой вопрос. Роман тоже смотрит прямо и просто, только отвечать Роберту все сложнее.
— Я не хотел бы… понимаете, я женат.
Словно ища поддержки, он переводит взгляд на Артура, кропотливо и на удивление быстро записывающего его же, Робертовы, слова.

— Я понимаю, — холодно произносит Корф. Ждет ответа.
Роберт некоторое время глядит на полицейского оценивающим прищуром, словно решает в голове математическую задачу и, вычислив результат переменной, подставляет теперь его в практическое задание.
— Окей, — взгляд Роберта становится еще тяжелее. — Она проститутка. Очень при том не дешевая. Я намеревался провести с ней выходные. Ничего противозаконного в этом нет, насколько мне известно.
— Её имя?
— Мариза. Настоящего не знаю. Есть в интернете один закрытый клуб. Время от времени я пользуюсь его услугами.
— Что заставило вас изменить планы?
Роберт глядит на Корфа почти с ненавистью. Где-то гудит зуммер телефона, поставленного на вибросигнал.

— Были причины, — Роберт поднимается, находит свой смартфон на диване. Глянув на дисплей, он кривит губы в немом вопросе — «да правда?».
Корф с Артуром не торопят, а где-то за окнами, за оставшейся открытой дверью едва слышно просыпается город.
— Я должен отвечать на ваши вопросы? — сев обратно, не совсем понятно, кого в большей степени спрашивает Роберт, себя или полицейского с «неприятной рожей».

Корф утвердительно кивает.
— Это в ваших интересах. В вашей машине обнаружен труп молодой женщины.
Роберт в немом удивлении вскидывает брови.
— Личность ее устанавливается, — продолжает полицейский, — а нам всем нужна максимально полная картина, что и как происходило накануне.

Потерев лицо, Роберт пораженно смотрит на Корфа.
— Они уехали вдвоем. Мариза и эта моя ревизорша… — он осекается. — А кого из них убили-то?
— Почему изменились планы? — возвращается к неотвеченному Корф и подгоняет, прочитав в мимике и движениях сидящего напротив мужчины новые возражения. — Ну давайте, Роберт, вы же деловой человек. Давайте не будем зря терять время да еще вешать на себя лишние подозрения.
— Вы…?! — глаза Роберта по мере понимания наливаются возмущенным негодованием. Кажется, еще секунда и он театрально воскликнет — «да как вы могли такое обо мне подумать!».

— Я пока хочу только составить максимально полную картину, как молодая женщина оказалась в вашей машине, — терпеливо (пока) повторяет Роман.
— Зашибись! — зло хмыкает Роберт. — Вы хотите максимально? Пожалуйста! Я весь год корячился на проект, я… в прошлом месяце завершил самый грандиозный в истории всех их филиалов и что получил в награду, как вы думаете?
С горькой усмешкой Роберт смотрит на Корфа и произносит почти нежно, почти по слогам.
— Ре-ви-зор-шу. Упертую в желании откопать хоть что-то. Наверное, чтобы ее шеф наверняка на ней женился! Доказать ему, так сказать, свою профпригодность во всём.
— Её имя, адрес, — вставляет Артур.
— Богдана Петрик. В отеле она остановилась.
— Дальше, — просит Корф.
— Дальше она стала везде шастать, нос свой совать. Договориться с ней невозможно, поговорить только по делу и только в случае ее лишь нужды в разговоре. В общем… решил я хоть как-то расслабиться в выходные, тем более, что остался в меньшинстве, и тут она меня снова!
Сжав кулак, Роберт глухо опускает его на столешницу.

— Точнее, — вновь просит Корф.
— Я не люблю на час, — Роберт глядит в привычной себе манере чуть исподлобья. — Мне нравится, когда с девушками можно пообщаться. Не перепихон, а почти полноценное свидание на пару суток — это здорово отвлекает от проблем, что при моей работе просто необходимо.

— Я написал двоим. Ответ Маризы показался интереснее, хотя фото другой… — Роберт повел плечами. — В общем, я написал Австралийке. Она, кстати, сказала потом, что это псевдоним.

— Мы встретились в ресторане. Немного пообщались. В жизни, кстати, она гораздо интереснее, чем на фото. Рассказала, что когда-то в детстве жила в Варшаве и сейчас прилетела посмотреть на город детства, но кроме вывесок и фасадов ничего не может разглядеть. Такая милая, и мне захотелось сделать ей приятное, я вспомнил о наших вечеринках в «Лампочках», предложил окунуться в «непарадную» жизнь, в теплую и дружескую. Я даже представить не мог, что там эта ду… Дана окажется!

— Когда мы пришли в кафе, там было уже довольно весело. Разумеется, я представил Маризу, как мою далекую не кровную родню. Все смеялись, вели какой-то дурацкий разговор о воображаемых любовниках. Даже меня этот детский сад позабавил, пока я не заметил, как ревизорша тайно заглядывается на Маризу. Вот тут мой отдых и закончился, — Роберт тяжело вздохнул.

— Я сам попросил девушку продолжить вечер с этой… Даной. Мотивационную премию за удачные селфи пообещал. Уже сам факт, если она просто покатается на машине с проституткой… не факт, конечно, но хоть тень. В любом деле можно найти нарушения и раздуть их при желании до чего угодно. Продвигая проект, я нарушил кучу бюрократической дряни, а она всё копалась в ней! Вы так и не сказали, кого из них.

— То есть девушки уехали вдвоем? — уточняет Корф.

— Да. Конспираторши! Сначала Дана выплыла, за ней Мариза. Я проследил… у меня специальная программа в смартфоне, показывает местонахождение авто. Очень удобно. Машина от кафе прямиком поехала в отель, затем, судя по карте, за этим отелем спряталась. Я уже глянул — она там до сих пор. Мы договорились, что Мариза свяжется со мной, как только закончит с Даной. Я ждал всю ночь, — Роберт непроизвольно кивнул в сторону телевизора, все еще показывающего кадр из игры, поставленной на паузу.
— Я уж размечтался… даже вискарь коллекционный открыл. Повод!
— То есть вы всю ночь провели…
— В этой самой гостиной, — Роберт забавно-мечтательно прищурился. — Пиццу себе заказал, отвел душу в стрелялке. И вообще кайфово так вышло с этими рокировками, что я даже начну, пожалуй, верить Ханне…

Не заканчивая фразы, Роберт замечает, что Корф отвлекается на чтение с дисплея планшета, подсунутого Артуром, переводит взгляд на Роберта.
— А в «Лампочках»… — Корф вновь переводит взгляд на Роберта, — вы часто там собираетесь или вчера был особенный повод?
— Есть завсегдатаи, — отвечает Роберт. — Я редко, почти никогда. Надеюсь, хоть там никого больше неживым не нашли?
Смартфон вновь оживает вибрацией входящего от Агнешки, и на этот раз Роберт сдается, обронив Корфу вежливое «извиняюсь», он нажимает «ответить».

— Предлагаю по кофе, — разговаривая по телефону, Роберт исподволь наблюдал за Корфом, просматривавшем в планшете что-то, подсунутое Артуром.
«Наверняка он так исподволь наблюдал за мной» — сейчас Роберт стоит по другую сторону стола. Корф отдает напарнику планшет, поднимает взгляд на хозяина дома.
— У меня неплохая кофемашина, — поясняет зачем-то Роберт. — Итальянцы знают толк.
Корф легко поднимается со своего места.
— А давайте посмотрим, что у вас за аппарат.

— Неприятности? — шагая рядом, Корф намекает на настойчивого абонента, добавившего Роберту своими новостями упрямую складку между бровей.
— Да… — тот неопределенно и нехотя пожимает плечами. В «секторе кухни» царит легкий беспорядок, но хваленая машина итальянского производства сияет чистотой и приветливостью.
— И все-таки, — настаивает Роман.
Роберт снимает с подставки-сушилки чашку.
— Капучино, — подсказывает первый. — Артуру тоже и без сахара.

Ткнув сенсорные кнопки, Роберт тяжело выдыхает, отвечает, не глядя на Корфа.
— Мачеха звонила. У моей сводной сестры, Ханны, похоже, опять какие-то проблемы. Дела семейные, в общем.
— Та самая Ханна, что была вчера на вечеринке, — уточняет полицейский. Вдвоем с Робертом они глядят, как тонкой струйкой в чашку наливается ароматный черный кофе.
— Она, — соглашается молодой человек. — Бестолковая, как все её ровесники, но… — он вновь вздыхает, видимо, не в силах подобрать нужных слов.
Вторым слоем на кофе подаются вспененные сливки. Подождав последнюю каплю, Роберт меняет чашки, протягивая Роману со свежим капучино.
— Благодарю, — тот позволяет себе искреннюю улыбку.

— Давайте еще о вечеринке и о Ханне, — вернувшись с кофе за стол, Роман с Робертом вновь садятся друг против друга.
— Я, кстати, попросил ваших мачеху и сестру заехать после участка сюда. Надеюсь, вы не против? — сообщает первый. Если второму эта новость не по душе, то он умудряется довольно быстро скрыть недовольство. Хмыкнув с гримасой «ваше право», Роберт молчаливо соглашается с происходящим, считая нужным сообщить только:
— Я не знаю, за что она этой ночью вновь попала в участок. Мы с Агнешкой ее поручители, поэтому… ну, вы понимаете.
— Как в двух словах можете охарактеризовать вашу сестру? — согласно кивнув, продолжает Корф. — Кстати, кофе действительно отличен.

Роберт разводит руками в немом — «а, то!» и честно признается.
— Не могу я в двух словах. Ханна такая же, как все ее ровесники — немного не от мира, довольно безответственная, ищет себя и будет еще искать до скончания веков. Одно у нее не отнимешь — знает толк во всяких мудреных массажах и умеет на них уговорить.

Слегка щуря глаза, видимо, начинает сказываться бессонная ночь, Роберт глядит в свою чашку, затем на Корфа.

— Это еще одно из маленьких нарушений. Я разрешал ей входить в офис без пропуска. Она не сотрудница, слава богу. Она среди моих сотрудников находила самых, извиняюсь, задроченных и за несколько сеансов возвращала мне их в строй полными сил и звенящими от внутренней мотивации. Понятно, не за спасибо. Не знаю ее прайса, но догадываюсь, что себя Ханна не обижала. Она, кстати, эту Дану тоже так подцепила. Я просмотрел, моя вина.

— У Ханны были проблемы с наркотиками, — пробует Роман новое направление, но Роберт отметает и его.
— У нее были проблемы с девушкой. Я же говорю — ветер в голове. Там не наркотики, а безответственное хулиганство.
— Я просмотрел данные от ее инспектора.
— Ну да, поймали пару раз с травой. Да кто из нас не баловался этими глупостями? Не для записи, конечно. Я никогда.
— Вчера на вечеринке вы заметили что-то не совсем обычное?
— В этом сборище малознакомых психов необычно то, что их до сих пор терпят в «Лампочках» и привечают. Шучу, конечно, — Роберт хмыкает. — Было весело. Я раз в год заглядываю и всегда случайно, я не знаю, как у них обычно, не с чем сравнивать.
— Сангрия?
— Не люблю. А что случилось-то?

— Вы знаете, что такое «марки»? — Корф смотрит прямо, несмотря на почти приятельское звучание диалога.
— Ну… если не почтовые и не старые немецкие деньги, то, кажется, слышал. — Хмыкает Роберт.
— Это самый удобный способ транспортировать и, собственно… сангрия вашей вечеринки вчера была усилена такой маркой, содержащей в себе диэтиламид лизергиновой кислоты, проще ЛСД. Утверждают, что он имеет фантастический эффект.
Лицо Роберта выражает удивление с восхищением, будто Корф очень удачно интеллектуально пошутил:
— Потрясающе! И вы считаете это Ханна?

Полицейский отрицательно качает головой.
— Пока неизвестно.
— А… Дана и Мариза? Ну… кого больше нет? — продолжает Роберт пытать о своем более насущном. Роман будто соглашается с собственным условием — обещал же ответить на Робертовы вопросы.
— При девушке были документы на имя Марии-Изабель.
— Это из-за ЛСД случилось? Её наркота убила? — едва не перебивая, жадно продолжает Роберт.
— Нет. К ней было применено насилие. Об этом немного позже и прошу, когда приедет ваша сестра с мачехой, а они уже должны быть где-то рядом, не надо им сообщать ничего.
— Я понял, — с готовностью кивает молодой человек. — Сначала их ответы. Понял!

0

15

А теперь напротив Корфа сидит молодая женщина, теоретически последняя, кто видел Маризу в живых, и выглядящая наиболее страдающей от последствий приема психоделика из троих опрошенных.
«Не считая Лукаша, находящегося в реанимационном центре, — глядя, как жадно Дана пьет воду из пластиковой бутылки, мысленно пробегает Корф по виденным строчкам сводки. — Парень ночью вышел в окно. Остался жив лишь благодаря припаркованной под домом соседской машине, и нашли так быстро его по той же причине — сигнализация оповестила весь район о его прямом попадании».
Патрульные заодно навестили квартиру, из которой прыгал парень. Обнаружили в ней его девушку в состоянии наркотического опьянения и заодно тоже доставили в больницу.
«Мало ли!» — мысленно отмечает Роман.
Если быть честным до конца, то внезапный побег Даны в ванную комнату не то, чтобы напугал, но заставил понервничать.

Вернувшись в комнату, Дана взяла из початой упаковки бутылку воды, мысленно отметила странное отсутствие чувства голода с явным присутствием утроенной жажды.
— Может быть…? — осушив половину пол-литровой бутылки, Дана вспоминает о «гостях», — воды или… кофе заказать?..
Она по-прежнему не помнит их имен. Мужчины благодарят и отказываются. На миг Дане даже кажется — что-то в их глазах изменилось. Будто за время ее отсутствия произошло или стало известно нечто важное, неоспоримое и ужасное.

В тишине и молчании садится на прежнее место.
— Давайте уже продолжим или закончим. Какие еще остались вопросы? — твердо предлагает она, однако задать новый вопрос никто не успевает.
— У меня есть! — опережает полицейского Дана. — Почему именно я вызвала такой ваш интерес? В кафе было много людей, а мы лишь шапочно успели познакомиться.
Она переводит взгляд с одного на другого и обратно.
— Ах, да! — вспоминает и начинает говорить одновременно с Корфом. — Мы из кафе уехали вместе. Но я не знаю, что она делала после того, как мы простились. Я поднялась к себе, приняла душ и легла спать. Одна. Почему вы молчите?
Непривычно чувствуя себя полной идиоткой, Дана вдруг с ужасом понимает, что стоит буквально в полушаге от самой настоящей истерики.
От этой мысли тело прошибает озноб.

— Мы вас внимательно слушаем, — миролюбиво отвечает Роман, но Дане слышится в его голосе издевка.
— Простите, пожалуйста, я плохо расслышала ваша имя, — ее слова звучат нервно, если не сказать зло, и самое ужасное, Дана чувствует себя так, словно, поскользнувшись на льду, летит в неуправляемое путешествие, финал которого не сулит ничего хорошего. Не надо, наверное, сейчас так с ними разговаривать.
— Роман Корф, — представляется Первый, представляет Второго: — Артур Бжезиньский.
— У вас русское имя, — неуправляемо продолжает Дана свой сомнительный полет, — немецкая фамилия, задаете вы вопросы украинке с польским паспортом, жаждущей американского гражданства.
Странно рассмеявшись, Дана резко умолкает, пальцами прикрыв губы, и отрицательно качает головой. Кажется, она не верит в реальность происходящего, в свои собственные слова.

— Жизнь занятная штука, это факт, — неожиданно для Даны Роман реагирует совсем иначе, нежели она успела предположить. — Но мы с вами не закончили разговор о девушке, которая вчера подвозила вас в отель.
— Я понимаю, — глядя в пространство прямо перед собой, бесстрастно произносит Дана, вскидывает на Романа задумчивый взгляд. — Вам не нравятся вопросы, касающиеся русского имени… Вы эмигрант? Должно быть, сложно было попасть в полицию…

Постепенно взгляд Даны становится более сфокусированным, если не сказать — более предметным. Он скользит по лицу мужчины, словно касается его пальцами. Останавливается.
— Простите, — словно приняв его за точку опоры, Дана удерживает взглядом взгляд Корфа. — Я никак не пойму, что со мной. Какое-то… сумасшествие.
Корф едва заметно кивает, даже не головой — движением ресниц.
— Я знаю, что с вами, — негромко отвечает. Его слова слегка пугают Дану, тон, напротив, действует успокоительно.
— Правда? — ее голос по звучанию почти шепот. В ее глазах искра надежды.
— Я ждал подходящего момента, — в его взгляде сомнение.

— Говорите, — твердо произносит Дана.
В повисшем молчании она позволяет себе слабую улыбку.
— Во всяком случае, вы выглядите достаточно разумным и спокойным человеком. Если я впаду в истерику, что вы сделаете?
Прямой взгляд.
Роман улыбается, словно сдается в игре в гляделки.
— Классический вариант — предложу вам стакан воды.

Посмотрев на Романа, на недопитую бутылку воды в своих руках, Дана заражается улыбкой Корфа со своим только акцентом.
— Договорились, — соглашаясь, она вновь поднимает глаза.
Роман несколько секунд глядит, словно удостоверяясь в Даниной готовности.
— Ваше состояние объясняется воздействием запрещенного вещества, добавленного кем-то в сангрию на вечеринке в кафе.
В полном молчании Дана глядит на Романа, словно он вдруг заговорил на марсианском, а она написала в резюме, будто в совершенстве владеет сим языком.
— Проще говоря, вчера с вином вы приняли наркотик, вызывающий галлюцинации, — расшифровка от Корфа чуть более информативна.
Дана хлопает ресницами. Мысленно она пробегает все доступные памяти странности.

— Это многое объясняет, — наконец произносит она. В памяти сумасшедшим извержением конфетти проносятся моменты вчерашнего вечера, отлично отпечатавшиеся в подсознании ощущения, мысли, переживания.
«Ханна?!» — задохнувшись мыслью, Дана задерживает в легких воздух. Шквал эмоций впивается в сознание тучей остро отточенных игл, но самое страшное — это ждущий взгляд мужчины напротив, полицейского, наверняка запоминающего сейчас каждое движение ее ресниц!
— Но я отлично помню все, что было со мной, — себе и полицейскому твердо говорит Дана. — Не совсем привычно воспринималась действительность, это правда, но я отдавала себе отчет во всех своих действиях. Поэтому…
Осененная новой догадкой, Дана поднимает на Корфа округлившиеся глаза.
— То есть, вы хотите сказать, что под воздействием какой-то там наркоты я… — споткнувшись о следующую мысль, Дана поморгала глазами. — Вы сказали, ее убили, но как? Вы исключаете суицид?

— Абсолютно, — утвердительно произносит Роман. — И я лишь сказал, что предположительно вы последняя, кто видел Маризу, поэтому нам с вами нужно максимально точно и полно разобрать события тех последних минут. Как вела себя Мариза, о чем вы говорили — буквально и дословно все.

Глядя, как Дана собирается с мыслями, а это выглядело так, будто каждая мысль имеет физический вес и размер и Дана их в себе перекладывает, Роман вспоминает:
— Как образно выразилась одна из девушек, присутствовавших на вчерашней вашей вечеринке — чем больше совпадений, тем точнее рисуется набросок.
— Ханна? — точно зная ответ, все-таки вопросительно произносит Дана. Роман подтверждает, а позади Даны на спинку дивана бесшумно присаживается невидимая тезка-фантом. Глядя сверху вниз на Дану, ее затылок и плечи, фантомная девушка до ядовитого сладко улыбается.

***

Ханна чувствовала себя отравленной. Не могла понять, последствия ли это встречи с психоделиком, усталость или побочный эффект «раздвоения личности». Иного определения ее шаткое сознание не могло подобрать.
Получив разрешение покинуть дом Роберта, Ханна отказалась от вялого предложения Агнешки все-таки довезти ее до квартиры и даже умудрилась изобразить почти бодрую походку, двинувшись вниз по улице к ближайшей трамвайной остановке, находящейся за углом. Правда эта бодрость в один миг испарилась, едва Ханна скрылась за поворотом. Ощущая себя странной марионеткой, она «большая, невидимая и всесильная» довела «маленькую тряпичную куколку» своего тела до крохотной квартирки в большом старом доме на Маршалковской, где впала в трансовое состояние не сна, но и не бодрствования.

«Может быть, это все еще последствия приема ЛСД? Сколько там его надо-то, господи, и когда эта муть теперь закончится?» — тоскливо ныла тень разума, понимая, что не в силах совладать с удивительно самостоятельной частью сознания. Оно одновременно находилось внутри Ханны и вне. Оно ощущало тяжесть усталого тела, слабость мышц и в то же время наблюдало это тело извне, в отличие от него оставаясь невесомым и полным сил.
Сознание не беспокоила физическая усталость — его переполняли вихри разнонаправленных чувств, рождающихся откуда-то из памяти, из недопережитых обид, неразрешенных задач, отложенных на потом ситуаций. Вихри, закручиваясь плотнее, обретают большую силу, накапливают ее, и на какой-то миг Ханне кажется, что та ее сущность, что является бесплотным проявлением, обретает способность взаимодействия с физическим человеческим миром.

Пережив первый испуг (чему все-таки поспособствовала глубокая медитация), Ханна «вернулась в тело», используя его как якорь, удерживающий искру сознания в бурном потоке памяти.
Отпустив страх, она некоторое время понаблюдала эти вихри, больше не являющиеся ею. Переродившись в волну космического ветра, они теперь просто вьются рядом причудливой лентой, не задевая внутреннего ощущения спокойствия, не тормоша и не разрывая сознание-мир на колючие сквозняки.

Говорят, что время — это большая иллюзия. Есть мнение о его бесконечности во вселенной, иное мнение рисует время четвертым измерением, «правдоподобным настоящим», а самые смелые утверждают, что его вовсе нет, а есть лишь нагромождение каких-то событий, кадрами теснящееся в человеческой памяти, в которых люди сами постоянно путаются.
Глядя на струящуюся мимо из ниоткуда в никуда ленту страстей и страхов, Ханна ощущает спокойствие вечности, то есть пустоты, блаженства и безвременья.
«Что в принципе тоже может оказаться всего лишь иллюзией» — рождается новая мысль. Она невесома, но имеет цвет и размер белого облака, светящегося отражением лучей восходящего солнца.

Позволив этой мысли быть, Ханна-фантом забавляется тем, что в бесконечном пространстве, протекающем сквозь стены маленькой квартирки, дома и города в целом она копирует форму того самого облака-мысли; она проплывает и в то же время просто парит над собственным телом, безмятежно лежащим на одеяле. В какой-то момент начинает казаться, что парит именно спящая девушка, а вовсе не облако — оно же медленно осыпается в несуществующий туман.
Приблизившись, Ханна не может коснуться себя — ощущаясь одновременно и блаженной ленью, имеющей вес, плотность, границы и невесомым, безграничным духом, с интересом разглядывает собственное земное воплощение, словно никогда не видела отражение в зеркале.
Где-то между мирами едва уловимым пульсом смеется мысль — «а если я физическая сейчас открою глаза, то из моих же собственных взглядов выстроится бесконечный зеркальный коридор?».

…а потом вибрация мысли вкупе с иллюзией блаженства рассыпаются стуком в дверь.
Резкие отрывистые звуки сотрясают пространство маленькой квартирки, буквально вытряхивая из нее сначала безмятежность, а за ней безопасность.
Тоненькая фанерная дверь едва ли прослужит надежной преградой — она ходуном ходит от злого шквала чьего-то дикого страха, трансформированного в физическую агрессию.
Ханна фантомным воплощением заметалась по комнате. Поднять свое физическое тело, привести его в стандартные человеческие чувства сейчас не представляется возможным — слишком глубок его «сон».

Фантом не может слышать звук привычным для физического тела способом — он его ощущает волной разной степени упругости. Стук в дверь для восприятия Ханны-фантома подобен летящим в нее копьям.
Запаниковав (и даже забыв удивиться или подумать, а может ли паниковать фантом), Ханна мечется в тесных стенах комнаты над своим беззащитным телом.
«Что будет, если этот кто-то сейчас ворвется сюда?!» — дверь заходила ходуном, но удивительно, выдержала приступ чьей-то безумной ярости.
Кинувшись к двери, бестелесная Ханна легко прошла сквозь волокна спрессованных опилок и едва не коснулась своим номинальным носом перекошенного от злости и страха лица Мартина.

— Открывай, курва! — в липком шепоте едва шевелятся губы. В глазах Мартина два колодца в ад проваливаются в собственную бездонность, лишь иллюзорно прикрыты слюдой сумасшествия.
Кулак ритмично соприкасается с плоскостью двери у самого виска невидимой Ханны. Дверь вздрагивает и вибрирует — удивительно, как она еще не разлетелась в щепки.
Чувствуя эту вибрацию, словно Ханна сама является дверью, хлипкой твердью из спрессованных опилок и клея, она сначала принимает ее за страх — он тоже полон дрожи, он похож на человеческий безголосый крик, но переполняющая фантом энергия не удовлетворена, она ищет выход, ворочается, крутится внутри своих невидимых рамок — их невозможно сломать, пока они не названы.
Глядя в адские колодцы безумных глаз Мартина, Ханна видит, как с их дна поднимается жар предчувствия победы — еще немного и хлипкая преграда падет.
— Я знаю, что ты там, тебя чувствую, тварь! — в непривычно низком голосе молодого человека рычит по меньшей мере боль физическая, будущая, которую он непременно передаст телу Ханны. — Я принесу ему твою голову…
Ухватив намерение Мартина, фантом принимает в себя импульс, неожиданно запускающий иную реакцию, с невыносимой болью трансформирующую страх в ярость.

«Что может вызывать боль у фантома?!» — Ханна разлетается на молекулы, атомы, кванты и собирается вновь в нечто принципиально иное. Оно имеет власть над мельчайшими элементами. Не зная, а действуя интуитивно, Ханна, будто огромный магнит, притягивает, собирает в себе колебания, воспринимаемые человеческим ухом, как звук. Ханна-дверь-фантом разворачивает и направляет их в Мартина, усилив своей энергией интенсивность волны в десятки раз.
Она не может видеть бешеную пляску заряженных частиц, только чувствует их как силу, отделившуюся от поверхности двери и накрывшую Мартина полем вибраций, потрясшую его, прошившую такими колебаниями, от которых ад в колодцах глаз обернулся адским ужасом. Невозможная гримаса исказила бледное лицо измученного человека, крик, родившийся в его груди, разорвал горло и городской день.

Немногочисленные смельчаки и просто глупо-любопытствующие соседи едва лишь успели заметить стремительно метнувшегося к лестнице молодого человека. Крик растворился в пространстве, звуковая волна влилась в шумовой фон повседневности большого города и наступила обыденная почти-тишина.

Прогнав Мартина, Ханна-фантом ощутила странный прилив энергетической силы — человеческий ужас оказался вкусен для бестелесной сущности, коей Ханна сейчас являлась в большей степени. Он разбудил аппетит, тот, в свою очередь, стремительно разгорался в дикий голод, благо была для него благодатная почва.
Метнувшись по комнате, Ханна вновь зависла над собственным телом, вглядываясь в закрытые глаза, в напряженную даже сейчас маску вместо лица. Пятнадцать месяцев воздержания, тоски, любви, обид… вызывая в памяти искру совсем недалекого прошлого, Ханна-фантом улыбнулась своему измученному телу искрой догадки.
«Я знаю, что делать надо, — неслышно произносит она, как-то странно собираясь в «себя», в невидимую сферу энергии. — Слишком долго я себе во всем отказывала. Слишком долго ждала, и Либидо грозит теперь обернуться Мортидо. Даже не знаю, что больше мне будет по вкусу».
Закрыв несуществующие глаза, в следующий момент Ханна открывает их в номере Даны.

…глядя, как Дана собирается с мыслями, а это выглядело так, будто каждая мысль имеет физический вес и размер и Дана их в себе перекладывает, Роман вспоминает:
— Как образно выразилась одна из девушек, присутствовавших на вчерашней же вашей вечеринке — чем больше совпадений, тем точнее рисуется набросок.
— Ханна? — точно зная ответ, все-таки вопросительно произносит Дана. Роман подтверждает, а позади Даны на спинку дивана бесшумно присаживается невидимая тезка-фантом. Глядя сверху вниз на Дану, ее затылок и плечи, фантомная девушка до ядовитого сладко улыбается.

0

16

«Дал же бог родственничков!» — проводив полицейскую рать, Роберт намеревался сходить в душ, дабы смыть с себя абсолютно все — физиологические следы прошедших суток, психологические, моральные, ментальные, а если последние два-три пункта невозможны, то просто внушить себе девственную чистоту, дарованную водой (про нее Ханна такие вещи рассказывает!), и завалиться спать. Хотелось зарыться в подушки, закрыть глаза, провалиться в черную дыру и затем возродиться в ином (не совсем, конечно) мире, в параллельном, слегка откорректированном в соответствии с запросами самого Роберта.
Например, в нем его не ожидала бы еще более скучная этим утром, чем обычно, Агнешка. Она уехала в одно время с полицейскими, но потом вернулась без звонков и предупреждений. Как раз, когда Роберт намеревался надежно запереть все двери изнутри и приступить к выполнению плана «тотальный душ», женщина с лицом усталой лошади вошла в калитку. Спрятаться не было ни малейшей возможности — короткая широкая дорожка и стеклянная дверь дают преотличный обзор. Отметив Роберта взглядом, Агнешка опустила глаза, тяжело зашагала к дому.

— Я собирался спать, — он открыл дверь мачехе, отступил на полшага, частично закрывая собой дальнейший путь в дом и отчасти как бы разрешая вход.
— Я ненадолго, но это важно, — глухо ответила Агнешка, не делая попыток двинуться вперед. Она просто стояла, молчала, смотрела под ноги.
— Подождешь? Я хотя бы в душ схожу, — Роберт отступил в холл, оглянулся, не ожидая иного ответа, кроме утвердительного. Не дождавшись вообще никакого ответа, он скрылся в глубине дома. Агнешка осталась в его сознании мутным сгустком будущего не самого приятного разговора.

«Жаль, что ее смыть нельзя — Агнешку вместе с беседой» — выключив душ, Роберт ступил на мягкий половичок, бросил взгляд на свое отражение. Слегка запотевшее зеркало льстиво прикрыло вуалью прозрачного пара все лишнее, оставив взгляду лишь «идеальное тело».
Удивительно, как все трое «сводных» по-разному унаследовали гены. Один мужчина, три женщины.

Роберт фигурой пошел в мать — рослый, широкоплечий, в отличие от высокого, худощавого и необычайно жилистого отца. От неё же сын унаследовал характер спокойно-уверенный и только черты лица отцовские — этакая печать рафинированного интеллигента.
Мартину, напротив, досталась лошадиная физиономия Агнешки, худощавая фигура отца, а неврастенично изможденным сделала сына неусыпная материнская забота.

Отец-хирург, практикует до сих пор, всегда отличался твердостью руки вкупе со слабостью характера (последнее вне операционной). Он вообще живет в какой-то своей параллели, женясь на женщинах, зачем-то страстно желавших носить одну с ним фамилию, ибо большего Яворский предложить им не мог, как не собирался вообще что-либо предлагать. Факт зарегистрированного государством супружества отец не считал сколько-либо причастным к неприкосновенности его личной жизни. Да что говорить, если собственные старики называли его «нетипичным поляком».

Йоханна. Если верить отцу, а этот молчаливый инопланетянин со взглядом мечтателя однажды обмолвился старшему отпрыску, что мать «маленькой дикарки» даже Агнешку свела бы с ума, если бы захотела, так была непостижима. Из чего, конечно, можно сделать множество выводов. Где, во-первых, вряд ли албанская девушка была неравнодушна к собственному полу, в отличие от странной дочурки, а во-вторых, судя по доставшейся Ханне фигуре, голосу и чему-то неуловимо очень женственному, она действительно была необычайно хороша. От отца Ханна получила фамилию, гражданство и тот самый «инопланетный» взгляд с неуловимо-интеллигентной печатью в чертах лица, схожей с Робертовым «папочкиным наследством».
Грубо говоря, Ханна с Робертом больше походят на кровных брата с сестрой, нежели Мартин — он всегда слишком отличался от них обоих.

И всегда доставал девчонку или только пытался достать, ибо Ханна далеко не лань безобидная, никогда ею не была.
«Было что там у них вчера?» — скребется вопрос, крепко закрывший дверь перед носом любых человеческих чувств вроде совести, сожалений или какого-то там стыда. Она действительно испытывала в юности на Мартине какие-то свои «тайные практики», почти зомби из парня сделала, мечтающего только о ней сутками напролет. Позже пыталась переиграть всё обратно, но, как водится, что-то пошло не так и Мартин навсегда остался повернутым на сестренке.
«Впрочем, вполне возможно, что дело и не в ее практиках, но кто позже заставлял ее вторгаться в его, Робертовы, планы?».
Больше он не был намерен исполнять роль придурка. Поэтому при малейших подозрениях в жульнической игре сестры предпочитал подстраховываться. А то, что способ был не самый честный — зато надежный!

Во всяком случае Роберт так думал, отправляя заторможенную Ханну с маньяцки возбужденным Мартином, а Дану с профессионалкой Маризой. Все должно было сложиться идеально — на ревизорку компромат, на сестренку управа, на брата… разве только строгий поводок, для особенно тяжелых проявлений его надоедливого характера. Истерик Мартина в ночи и полиции в пять утра Роберт точно не планировал и не ожидал.

Наверное, Агнешка услышала его шаги (телепатических способностей до сих пор у нее не наблюдалось), обернулась к Роберту в тот момент, как он вошел в гостиную. Позади мачехи в половину стены раскинулось нарисованное «дерево семьи» — милая задумка жены с детскими и взрослыми фотографиями, подписями.
— Если хочешь кофе… — Роберт признался, что его от этого напитка сегодня уже тошнит.
— Нет, благодарю, — покачав головой, Агнешка огляделась в поиске «посадочного места».

— Мартин был у тебя ночью, — она осталась стоять, и она не спрашивала. Произнося слова о сыне, смотрела на пасынка не совсем как обычно. Скучная — да. Всю жизнь с первого момента знакомства Роберт считал эту женщину невыносимо скучной в её невозмутимой правильности, но при этом так же бесконечно непобедимой или, правильнее — непробиваемой.
— Расскажи мне правду, — в образе Агнешки, ее глазах, голосе, позе Роберт чувствует еще не до конца ею самой осознанный надлом.
«Она будто уже записала своего сынулю в убийцы» — Роберт отворачивается, проходит по комнате и присаживается на тумбочку, слегка сдвигая тылом настольную лампу.
— Что именно произошло в кафе и после, как Ханна оказалась в его машине? — стоя почти в центре комнаты, Агнешка задавала вопросы. — Как он оказался здесь и самое главное — где он сейчас?

— На последний — не знаю, — отметает Роберт, — что до остального, то здесь я тоже немногое могу сказать.
«Судя по всему, Ханна не распространяется о том, кто именно посадил ее в машину Мартина, — соображает на ходу молодой человек. — И понятно почему — ей выгоднее продать потом этот факт мне же, и я, черт возьми, куплю его у нее по сходной цене».
— Я не видел Мартина в кафе, не видел, что с ним уехала Ханна и уж точно мне не было дела до его полуночных звонков. Пойми меня правильно, мы с ним братья, но иногда он забывает, что у кого-то, кроме него самого, есть своя личная жизнь, а это неприятно и надоедает со временем.
Замолчав на полуслове, Роберт посмотрел Агнешке в глаза (почему-то она всегда на этом настаивала в «серьезных» разговорах, что ни разу не спасало ее от обмана).
«Хотя… может быть, она просто делала вид, что верит? — в повисшей паузе Роберт не согласен с последней мыслью. — Нет, Агнешка по ослиному упряма и принципиально не согласится с ложью даже во вред себе. Она действительно не отличала никогда правды от спасительного вымысла. Не отличит и сейчас».

— Я не знаю, чего ты там себе надумала, — продолжает монолог Роберт. — Мы все знаем, что Мартин нестабилен, но также мы все в курсе, что он не опасен. Поэтому считаю твое беспокойство таким же излишним, как опека над тридцатилетним мужчиной.

Он никак не ожидал встретить Мартина ночью в собственном гараже, когда вернулся домой на машине жены. Он соврал Корфу, когда сказал, что всю ночь провел дома, никуда не выезжая. Братец в это время должен был вовсю развлекаться с сестренкой, но вместо этого, как всегда бледный и безумный даже больше обычного он метался в пространстве гаража, как бес из преисподней, и кричал — «я задушил ее, а другая осталась! Их двое! Двое!»

— Если у тебя все… — вернувшись в реальность, Роберт так и не придумал, чем еще убедить Агнешку. Просто понял, что не осталось ни сил, ни фантазии на вранье и пришла пора сказать правду.
— Я очень устал, поверь. Мне нужно поспать, пока есть возможность. Думаю, они не отстанут теперь так скоро — машина моя, и ревизорка, и эта еще, прости господи, Мариза по моему вызову оказалась здесь.
Он устало глядит на женщину снизу-вверх.
— Не переживай ни о чем. Но когда Мартин появится, скажи, что я тоже ему уши надеру. Иногда это помогает.
Агнешка достает из кармана свой смартфон, открывает мессенджер и показывает Роберту фото с точным временем глубокой ночи. На снимках сначала дорожка к дому Роберта, затем гостиная с кадрами запущенной игры в огромной теле-плоскости.
— Мартин прислал мне в доказательство того, что он у тебя, а не где-то в опасности. Он всегда так делает, когда не может писать от нервного перенапряжения. Не пытайся мне врать, Роберт, не в этот раз.

0

17

Входя в сознание Даны, Ханна не могла объяснить пока себе, как именно это получается, и лишь изучала новое ощущение — к двойственной связи фантом-тело прибавилась еще менее изученная «дополненная реальность». Мир будто расширился видением, восприятием его Даной. Фантомная Ханна в этом мире без каких-либо усилий со своей стороны обрела осязаемые физические параметры — ощущение гравитации, тепла или свежести, — все то, что она вчера уже пережила в душе с Даной, но не успела осознать вдумчиво и спокойно, как сегодня.

Пока Дана заканчивала разговор с полицейскими, Ханна находилась за ее спиной и изучала ощущения собственные. Контакт с физическим миром здесь отличался от привычного для ее фантомного взаимодействия. Раньше Ханна касалась чего или кого-либо через усиление энергетического напряжения в точках взаимодействия, передавать речь получалось с помощью направленных мыслеформ, но теперь все происходило совсем не так.
«Я больше не бестелесная сущность» — стоя перед зеркалом, Ханна видела невозможное — свое в нем отражение, оставаясь при этом невидимой, например, для Корфа и Бжезиньского, сидящих к ней лицом. Мужчины поглощены беседой с Даной, но уж точно не пропустили бы никого, неожиданно материализовавшегося посреди комнаты.

«Даны коснусь позже» — решила Ханна, отворачиваясь к зеркальному стеклу, продолжая видеть в нем и комнату, и компанию, расположившуюся за кофейным столом, но самое интересное, конечно — это собственный образ, здорово отличающийся от привычного «Ханнинского».
Рост, фигура, пропорции и черты лица — все осталось прежним. Неуловимо изменились стиль и… Ханна не могла пока найти более подходящего слова, чем «проявление себя». Её альтернативная версия смотрела немного иначе, иная природа «уверенности» в глазах Ханны Даниного восприятия.

Иная Ханна носит узкие укороченные брюки в клетку, туфли на каблуках и строгий топ прямого кроя с длинным рукавом.
«ЧуднО, но эта строгость выглядит вызывающе сексуально!» — скользя взглядом снизу-вверх, Ханна удивленно отмечает не свойственный себе легкий макияж, прическу. Прежние длина волос и цвет сохранены, но из привычного ветреного хаоса уложены в четкие рамки стиля.
«Мне еще стек в руки…» — странно кривит губы в холодной улыбке отраженный восприятием Даны образ Ханны. — Так вот, чего тебе нужно на самом деле? И… забавная мысль, но раз вы так схожи с Николь… может быть, она искала, ждала и не обнаружила во мне того же?

Удивительно, как новое состояние наполняет обычно пустое спокойствие фантомной сущности чувствами — словно в прозрачное небо взметнулись горсти красок, подобно фонтанам во имя индийского праздника Холи. Доли секунд после «старта» они еще сохраняли каждая свою сущность (читай — отдельный цвет), а затем смешались, перепутались, перепачкали тело, лицо и одежду, забились в нос, осели на ресницах.
«Как же так, ведь убегала через медитации в фантом за спокойствием, но все опять встало с ног на голову, перевернулось наоборот — теперь тело в нирване, а душа вновь мечется, разрываясь страстями и противоречивыми чувствами!».
— Чертов замкнутый круг! — с чувством громко произносит Ханна.
Дана от неожиданности подскакивает с дивана. Выглядит она презабавно в своем этом испуге.

В немой сцене застывают все ее случайные актеры. Дана в ужасе глядит на Ханну, полицейские с удивлением и Корф с особенным вниманием глядят на Дану, уставившуюся в пустоту огромными глазами, а Ханна переводит взгляд с полицейских на хозяйку номера предостерегая:
— Только ни слова! Они не видят меня.

Испуганными птицами слова с фырканьем разлетаются. Дана и Ханна словно оказываются.
— И не слышат, — тише, спокойнее добавляет последняя.

— Дана? — Корф поднимается со своего места, женщина оборачивается к нему.
— Извините, — она выглядит смущенной за некий испуг, но при этом истина удивительно отзывается ложью, чем-то наигранно неестественным.
— Мне показалось, что я слышу голос, — глядя на Корфа, Дана пожала плечами и медленно села на место.

Полицейский обвел комнату взглядом. Ханна глядела на полицейского практически в упор, но так и осталась невидимой. Энергетический узор рассказал ей о его недоверии, нарушившем синеву спокойствия.
— Как долго еще будет продолжаться действие, последствия этой дряни, про которую вы говорили? — вопрос Даны отвлекает и в целом успокаивает Корфа. Он так же садится на прежнее место и с участием смотрит на молодую женщину.
— Может быть, поговорим об этом в другой раз? Сейчас вас может взволновать все, что угодно…
— Такая подкупающая забота после утренней новости об убийстве девушки, которую я еще и видела последней, — с горечью перебивает Корфа Дана, — в этой новости прекрасно всё! И заметьте…
— Успокойтесь, — чуть громче, но в целом сдержанно произносит Корф. — Я неверно выразился.

Дана глубоко вдыхает и, медленно выдохнув, произносит — извините.
Ей явно очень хочется оглянуться, чтобы увидеть или не увидеть там Ханну.

— Дана, — негромкий голос Корфа привлекает ее внимание. Он глядит с доверительно-деловым сочувствием. — ЛСД не вызывает привыкания. В зависимости от дозы действие может длиться до двенадцати часов, но самое неприятное — это возможные «флешбеки» — образы и ощущения из пережитого опыта, накрывающие волной; они могут случиться в любое время даже спустя год или месяц, или несколько лет. Могут и не случиться вовсе.
Корф внимательно смотрит на Дану, словно хочет или может прочесть в ее глазах понимание.
— Спасибо, — негромко отвечает Дана спустя некоторое время, отмечает едва заметным кивком согласия. — Да, действительно, не лучшее свойство. Я так в ожидании этого «флешбека» полным психом стану.
— Все должно быть под контролем? — вновь непонятно, вопрос или утверждение, как предложение выбрать самому — согласиться или отвечать.
Дана уклончиво отводит глаза — ни отвечать, ни соглашаться она не хочет.

— У вас в городе, вы сказали, есть родной человек, — Роман явно собирается уходить, Артур складывает свои бумаги, планшет. — Может быть, будет лучше на ближайшие сутки…
— О, нет! — спешно перебивает возгласом Дана и тише поясняет: — Поверьте, моя мама и покой — взаимоисключающие понятия. Не переживайте за меня, спасибо.
Все трое почти одновременно поднимаются.
— Как долго еще продлится командировка? — напоследок уточняет Роман.
— Неделю, возможно, — Дана неуверенно пожимает плечами. Мысленно объясняет Корфу, что не может прямо ответить на этот вопрос, что все зависит от того, найдет ли она подтверждение своим подозрениям или, напротив, они окажутся лишь подозрениями.
— Хорошо, — не дождавшись никаких пояснений, Роман откланивается с зароком на будущее. — Скорее всего, нам еще не раз придется встретиться.
Получает в ответ — «я понимаю, скрываться не собираюсь» и «до встречи».

Мгновение, как вечность, когда сознание с особой тщательностью отмечает каждую мелочь — едва слышный из-за двери звук прибывшего на этаж лифта, обозначенный приглушенным электронным сигналом, едва доносящееся с балкона дыхание города, стук собственного сердца, аритмично бьющегося в страхе увидеть и не увидеть галлюцинацию.
Резко обернувшись, Дана едва не врезается в Ханну, стоящую прямо за ее спиной.
— Упс! — Ханна и не думает отступать, целясь зрачком в зрачок женщины. — Наконец-то.
Её запах — едва уловимые нотки пряности, свежести, сладости сообщают Дане о реальности происходящего.
Глядя на Ханну, Дана буквально вглядывается в ее кожу, покрытую микроскопическим пушком, ресницы, глаза с психоделической радужкой золотого в малахитовом.

Ханна берет Дану за руку. Не теряя визуального контакта, скорее, удерживая его, слегка отмечает уголком губ то, как Дана удержалась не вздрогнуть. Она поднимает ее руку и прикладывает ладонь к своей щеке. Ресницы похожи на осторожную птицу, недоверчиво изучающую каждое движение человека.
Второй ладонью, скорее, ее теплом, Ханна касается лица, щеки Даны. Словно под гипнозом обе медленно сближаются. В дыхании Ханны угадывается кофе с корицей. Не касаясь губами губ, замирают у тоненькой грани преобразования внешнего воздуха во внутренний, свой, телесный… и поцелуй обжигает, накрывает обеих волной сумасшедшего жара, вызывает в памяти Даны давно забытый, но неожиданно аналогичный опыт — прыжок в море.

Блестящая под выжигающим мир солнцем синева издалека казалась единственно пригодной для жизни после долгой и нудной поездки в горячей, пыльной машине по раскаленной дороге… не слушая предостерегающих окриков, Дана с разбегу бросилась в спасительную синь. Первая секунда, еще до соприкосновения с водой — ощущение полета навстречу мечте, яснознание неизбежности той встречи, а затем, переполнив тесную оболочку чувствами, счастье взрывалось солеными, блестящими в солнце брызгами, раскатилось целым морем, возвращаясь, обняло руками блаженной невесомости и заполнило собой все, отменяя гравитацию, кислород… пытаясь вдохнуть, маленькая Дана вместо воздуха глотала жгучую морскую воду и, тщетно молотя воду руками и ногами, искала хоть какую-то твердь, но ее окружало лишь «счастье»…

…как тогда из груди, родившись, рвется вверх то ли вздох, то ли крик, через все тело миллиардом иголочек, разрывающих нервы и чувства к чертям, заставляющий ответить на поцелуй своим невозможно жадным, живым, настоящим…

Оттолкнув Ханну от себя нереальным усилием воли, Дана тяжело дышит. В груди резь, соль на языке, и тело бьет дрожь. Страшно хочется зареветь — дико, в голос…

…отец прыгнул следом прямо в одежде, вытащил Данку на берег, и пока он помогал прокашляться, восстановить дыхание, шум в ушах приобретал знакомый резкий тембр голоса матери, сливающийся с разрывающей грудь болью — «безответственная! Непростительная глупость!»…

Унимая дыхание, Ханна смотрит на Дану почти зеркальным отражением. Кажется, она видит в глазах Даны ее прошлое и вместе с ней корчится там на берегу от обиды, боли и мстительного — «Не заплачу!».
— Никогда? — кажется, она произносит не губами, голос, слегка охрипший силой эмоций, сам сгущается в слова прямо из воздуха, частицы меняют заряд и медленно, волной поглощают Дану.
— Я не знаю, как ты это делаешь… — ответом Дана силится не утонуть в накатывающем океане слишком настоящей реальности, как бы глупо ни звучала такая формулировка.
— Я ли? — Ханна выгибает бровь.
«А кто вчера тут экспериментировал с созданиями воображаемых любовниц?» — звучит голос Ханны в Данином сознании.
— И что на самом деле истинно — твоя внешняя идеальность или то, что под ней скрывается? — добавляет вслух.

Дана облизывает пересохшие правдой губы, на них налипли песчинки прошлого.
«Так вот про какие флешбеки говорил Корф!».

— Знаешь… — мысль медленно облачается в слова, — кто-то любит создавать в соцсетях иллюзию своей якобы успешной жизни, другие откровенничают со случайными попутчиками в поездах… — она устало вздыхает и качает головой, — мне все это пофигу, понимаешь?
Глядя фантому в глаза, Дана не видит в Ханне ни души, ни человека.
— Абсолютно неважно, что там обо мне думают люди, а про шизофренично-воображаемое нечто и говорить смешно.
— Вот и заткнись! Я настоящая! — вторая фраза звучит чуть спокойнее первого восклицания, а затем оплавляется странной иронией. — Просто ваша всеобщая правильность из себя выводит, — усмехнувшись, — во всех смыслах.

Глядя на Дану, Ханна красиво поводит плечами. В выразительной полуулыбке ее вчерашняя сцена в душе, словно рубеж или дверь в потусторонний мир.
«Не параллельный, а зазеркальный, где все наоборот или вообще черт знает как…» — в изнеможении Дана прислоняется спиной к холодной плоскости двери. Браслетик Маризы (откуда он взялся в душевой?!) она утопила в бутылочке шампуня — внезапная память о нем добивает контрольным выстрелом, сознание тонет вслед за браслетиком в густой лжи, совсем недавно бывшей обыденной реальностью.

— Послушай… — внимание Даны привлекает негромкое обращение. Ханна смотрит на нее с сочувствием.
— Слишком много всего, я понимаю, — мягко растворяются в воздухе ее слова, тихий голос. — И я вовсе не затем здесь, чтобы ловить тебя на неправде. Нравится маска — не мое дело. У меня для любой тебя есть предложение, — поправляет, — предложения. Одно другому не будет мешать, дополнять в большей степени, но и о них не сейчас, позже.
Ханна готова или очень хочет сделать шаг вперед, но остается на месте.

— Вчера, в кафе… — подгружая в памяти файлы прошлого вечера, Дана открывает нужный. — Было сказано, что секс делает из таких, как ты, маньячек.
Ханна странно усмехается.
— Я сказала, что, получив эмоционально-энергетический грант, тульпа подсядет сразу на высочайший уровень, и да, она не будет просить или ждать от хоста, то есть создателя, о милости или снисхождении. Но тебе повезло — я не твое создание.
— Кто же ты?
— Я твой друг. Нет, сообщник, — Ханна поспешно исправляет первое прозвучавшее определение. — Пока мы будем сообщниками, а дальше посмотрим…

Дана неопределенно пожимает плечами. Фраза Ханны не вопрос, не утверждение, что-то между. Взгляд недвусмысленно говорит о сексе. Голос девушки расслабляет, и эта реакция сродни безусловному рефлексу павловских собачек.
«Только у них слюна начинала капать на какой-то сигнал, обычно связанный с кормежкой, а у меня со звуком голоса массажистки тело само переключается в режим релакса».
«Но это еще не повод доверять ее словам…».

— Мне нет выгоды тебя подставлять, — голос Ханны перебивает внутренний Данин. — И я много в чем могу помочь.
— Солнце, — насмешливо перебивает Дана (на это силы еще остались), — мне не нужна твоя помощь, и лучшее, что ты можешь сделать, это больше не являться без приглашения…
— Обойдешься! — хмыкает, перебивая, солнечная девушка, — потому что мне твоя помощь очень даже интересна…
— Нет! — отрезает Дана.
В напряженной, звенящей тишине взгляды скрещивают уже не шпаги — мечи, но и сама тишина вдруг рассыпается неожиданным стуком в дверь.

Стук ударами ножа врезается в спину Даны. Все время она стояла, прислонившись к успевшей даже нагреться теплом от ее тела плоскости. И все это время они с Ханной были противницами, теперь же, резко отскочив от двери, Дана неожиданно оказалась на стороне девушки.

«Дверь!» — мысленно иронично рассмеялась вторая, чувствуя, как странный озноб собирает кожу в нечто колючее. Телом она отлично изучила природу этой реакции на опасность, интерес или возбуждение, но вот с фантомной сущностью всё происходит впервые.
«Моя история пишется онлайн» — потешается внутренний голос, живущий в сознании Ханны независимо от ее физического состояния.

Возвращая Ханну на землю, стук в дверь повторяется и звучит более настойчиво, требовательно. Вдобавок к нему где-то позади разражается резкой трелью телефон, и если бы у Ханны было сердце, оно бы уже выпрыгнуло от волнения и чего-то, похожего на страх.

— Даночка, это я, — проникая сквозь дверь, слегка дребезжащий женский голос становится глуше, но даже этот естественный фильтр не смягчает всех слишком резких высоких частот. — Открой же мне. Я знаю, что ты там. Я знаю, что у тебя была полиция. Немедленно!

0

18

Она будет стучать и звонить. Сначала в номер Даны, затем в соседские (благо все разлетелись!), администратору гостиницы, в полицию, своему доктору, отцу и на всякий случай племяннику, работающему то ли в газете, то ли на новостном канале — для материнской любви ведь нет преград.
«А особенно, если мать свято верит, что любовь проявляется именно так, а не иначе. Это не контроль, но забота, не требования, а деятельные пожелания всего самого лучшего для дочери….».
— Мама, — тихо произносит Дана тоном, который любой человек земли перевел бы на свой язык смыслом — «неизбежность, безнадега, фатальность».

«Какого черта тебе, мамулечка, именно сейчас…!» — Дане вдруг страшно захотелось взлететь с балкона. Она даже оглянулась на широкую, залитую солнцем площадку — «разбежаться посильнее и взмыть прямо в небо! Послать к чертям всех, обрести, наконец, себя, свободу и дзен…».
Легким, невидимым ветром лица Даны коснулось то самое ощущение всесильности, всевозможности, что окрыляло ее прошлой ночью, отозвалось в груди желанием жить и дышать глубоко, до боли в легких, но воздух из них безнадежно выбивает стук в дверь:
— Бог-да-ноч-ка!

«Жаль, что за неимением крыльев и отсутствием опытов паркура со скалолазанием, я, вероятнее всего, вместо полета неэстетично размажусь по мостовой и разумеется, буду сама виновата» — мысленно еще крича о желании жизни, Дана, словно к смерти, преодолев себя и два шага до двери, невыносимо легко открывает электронную задвижку и едва не подпрыгивает от новой неожиданности — за спиной матери с невинным лицом стоит Ханна (как же я о ней успела забыть?), глядит Дане в глаза.

— Ну, наконец-то, Богданочка, — мгновенно просканировав взглядом дочь, мать тянется обнять. Остолбеневшая Дана походит на деревянную куклу. Ей кажется — она чувствует, как испаряется ее «Я», а вокруг клубами дыма набиваются слова.
— Да, сюрприз! Да без этих ваших глупостей позвонить, предупредить. Я ведь мама твоя, доченька… — повторяя, мать внимательнее вглядывается в лицо Даны. Она всегда находит в нем что-то странное, чего не было раньше. — Устало выглядишь и, может быть, ты впустишь меня?

Запоздало соображая, Дана делает полшага в сторону, пропускает мать в номер и мстительно закрывает дверь перед самым носом шагнувшей за женщиной Ханны.
— Зачем так хлопать? — тут же укоризненно произносит мать на действительно слишком громкий стук закрывшейся двери.
Ханна с саркастической усмешкой проявляется сквозь «преграду» и, лишь на секунду остановившись перед Даной лицом к лицу, проходит дальше в номер.

«От тебя не избавиться, не укрыться?» — мысленно хмыкает Дана Ханне пониманием новой реальности. Признаться, в первую секунду Дана подумала, что это «настоящая» Ханна волшебным образом оказалась в компании ее матери.
«И так, наверное, было бы удивительнее, но проще. Впрочем, сейчас столько странного происходит, что уже непонятно, что таковым не является».

Закрытая дверь была глупой проверкой вроде детской шалости — физическая Ханна постучала бы, да и мама наверняка вспомнила бы о своей компаньонке.
«Но, похоже, что мама не видит и не догадывается о присутствии третьей… личности в этой комнате» — всё еще затрудняясь в определении, кем или чем в итоге считать Ханну, Дана в большей степени склоняется теперь к самостоятельной особе (особи?).
Ханна же явно (и в чем-то смешно) изображает светскую деву. С какой целью и почему она это делает, Дана даже представить не может. Пункт «Ханна» в ее личном каталоге с первой минуты знакомства и, видимо, навсегда прописался с пометкой — «вечно непознанное».

— Богдана! — голос матери и особенно требовательные нотки в произношении полного имени, а это обычно происходит в самые неприятные моменты разговора, вырывают Дану из задумчивости для дальнейшего испытания реальностью. Оказывается, мама уже минут десять что-то громко и многословно повествует.
— А ты меня будто не слышишь и не слушаешь, — теперь в голосе женщины укоризна с обидой. — Ты должна мне рассказать, что происходит. Я приехала тебя навестить, тебя ведь не дождешься, и что я узнаю? Тут полиция!

Выныривать из болота бестолковой задумчивости Дане не хочется, и сознание движется медленно, неуклюже, забавляясь, разве что, наблюдением кривляний Ханны. Мама цепляется за отсутствующий взгляд дочери, озадаченно оглядывается назад и возвращается вновь.
— Ты очень странно себя ведешь, — отмечает женщина. Нет, Ханну она действительно не видит.
— Я не очень хорошо себя чувствую, — признается в ответ Дана. Она хотела бы сказать, что этот мамин визит при всем ее (его?) благородстве — идея провальная, но ни за что не скажет.

Жалоба на самочувствие, как повод проявить заботу, как веское — «вот видишь! Не зря я!».
— Ты вызывала врача? — мать вновь сканирует дочь очередным подозрительным взглядом, но в окончательном диагнозе сканер сомневается, выдает лишь задумчивое заключение. — Выглядишь ты очень устало. Пойдем, — она берет Дану за руку, — сядем, и ты мне спокойно… — «все расскажешь» тонет для Даны в Ханнином смехе. Женщине хохот не слышен, Дана же едва не вздрагивает и не разражается изысканными ругательствами.

«Молчу, молчу. Извини, — отсмеявшись, солнечная девушка обещает, — я буду, отныне, молчаливой галлюцинацией» — произносит она прочитанную когда-то, где-то фразу. Кажется, в том романе еще присутствовали дьявол и лунный свет.

Дана Ханне нисколько не верит, как и себе, и матери тоже.
— Мам, я все понимаю, но лучше тебе сейчас уйти, — она удерживается на месте, удерживает мать, тянущую за руку к дивану.
Обернувшись, женщина разбивает о дочь удивленный взгляд. В какой-то миг кажется, будто она вообще видит Дану впервые в жизни, настолько неожиданные прозвучали слова.
— Что-о? — ее брови ползут вверх, а лицо начинает напоминать компьютерную игру по подбору масок, изображающих различные эмоции. Микросудорогами маски мгновенно сменяют одна другую, не в силах подобрать подходящую к данной ситуации.
— Я не могу сейчас… — Дана отрицательно качает головой, понимая, что не может даже подобрать нужного слова для описания той пропасти, куда стремительно летит абсолютно всё — она сама, ее жизнь, ее правда.

— Ты… — набирая в легкие воздух, мать словно разбегается по взлетной полосе, и нет ничего нового в ее дальнейших действиях и словах. — Немедленно расскажешь мне, что натворила. И когда только успела?! Богдана! Просить меня уйти! Это…
— Мама! — резко отзывается Дана, но осекается, перебив мамину фразу. Зависнув в тишине, обе в ужасе глядят друг на друга, а чуть поодаль, закинув ногу на ногу, Ханна сидит в кресле и делает вид, будто ее здесь нет.

— Это невыносимо! Немыслимо! — трагически продолжает прерванную фразу женщина. Лицо Даны искажает странное выражение отчаянной то ли улыбки, то ли вовсе спазма.
— Не представляешь, как искренне и горячо я с тобой сейчас согласна! — восклицание Даны из странного начинает казаться почти издевательским. — Именно поэтому…
— Я не уйду! — мать выдергивает руку и, сделав несколько шагов, демонстративно садится на диван напротив невидимой Ханны. — Подумать только!
Дана глядит на странную пару — мать и невидимую последней солнечную девушку. Две полные противоположности, про которые нельзя сказать просто «черное» и «белое» — нечто большее.

Озарение или, наоборот, затмение, приходит к Дане под драматические фразы матери, привычно повествующей невидимым зрителям о неблагодарном и непростительном поступке единственной дочери.
«Забавно, но сегодня ее театр обитаем, — все еще боясь озвучить себе свое «озарение», Дана мысленно грустно шутит. — Если бы мама узнала об этой зрительнице… они вдвоем сейчас иллюстрация меня самой!» — последнее замечание прорывается тем самым откровением, после которого жизнь уже никогда не будет прежней.
«Они не противоположности и даже не две стороны одной медали — они наглядное изображение меня «придуманной» и «непознанной», скрытой в самом дальнем уголке собственного Я, уступившей почти все жизненное пространство маске, о которой и говорила Ханна».

— Значит, уйти придется мне, — заключает Дана. И она готова была после этих слов выйти из номера только в том, что на ней надето, не взяв с собой ни телефона, ни денег, не имея в голове четкой цели направления — просто пойти вперед, бездумно, свободно.
— Конечно, — неожиданно останавливает Дану голос матери, слишком спокойный, окрашенный в странную торжественность с тонами то ли ехидства, то ли злорадства.
— Если ты хочешь, чтобы я узнавала сама обо всем произошедшем непотребстве, а в этом я уже не сомневаюсь, то можешь идти.

Женщина смотрит прямо перед собой, но Дана видит, что все эти слова она произносит Ханне в лицо.
— Восхитительно! — отмечает последняя, поворачиваясь к Дане. — Будто из учебника списано, прямо хрестоматийные образцы манипуляций. — И женщине, — продолжайте же! Прошу вас!
Спокойствие с Даны слетает так же внезапно, как до этого накрывало. Издевательства Ханны, чем бы они ни были продиктованы — недопустимы! — вспыхивает сознание сухим порохом.
— Уходи! — в сердцах кричит Дана Ханне, но вместо последней реагирует возмущением мать. Она ведь не знает и не видит никого, кроме себя и дочери в комнате.

— Это выше всяких границ! Я! Да как ты можешь только… — подскочив, женщина срывается в крик.
— Я не тебе! — чувствуя себя еще большей идиоткой, кричит в ответ Дана, срывается в оправдания. — Кто-то вчера на вечеринке подсыпал… или, не знаю, каким образом, добавил в вино наркотик. Я не в себе, мама! У меня галлюцинации до сих пор. Я пыталась предупредить!
Видят боги, все боги этого мира — как она не хотела говорить!

— Богдана! — еще громче вступает женщина после сногсшибательной новости, бросаясь к дочери, хватая ее за плечи. — Ты себя слышишь?! Какое вино?! Что за…. Ты наркоманка?!
Отпустив дочь и хватаясь за сердце, женщина закатывает глаза.
— Мама, перестань! — теперь очередь Даны держать ее за плечи, но женщина с визгом вырывается.
— Не трогай меня! Ты!.. — она презрительно-огненно смотрит на дочь. — Врала мне вчера, что устала. Сама же… о боже! Так вот почему ты уехала тогда в Америку! Это уже тогда началось!

Новый приступ хохота Ханны терзает Данку.
— Театр абсурда! — презрительно, с какой-то своей странной болью бросает Ханна. — Как же я ненавижу вас всех!
Чуть в стороне, она словно находится сейчас одновременно в двух мирах — настоящем Данином и своем прошлом. Именно оттуда эта странная боль, этот искренний крик. Сквозь него Дана пытается до матери «достучаться», делает шаг вперед.

— Не подходи! — мгновенно реагируя, отшатывается женщина. — Недостойная, лживая дрянь! Ты всю жизнь притворялась! Ты!.. — шквал ядовитых обвинительных слов накрывает и Дану, и невидимую Ханну, и гостиничный номер. В них едкая обида на мир, дочь, мужей, разочаровывавших и бросавших с завидным постоянством, жалость к себе, кипящая смола злости.
Пытаться что-либо сказать бесполезно. Давно не испытывавшая на себе «бурь материнской любви», Дана поняла, что больше не сможет, как раньше, их терпеть. Словно впервые глядя в перекошенное ненавистью родное лицо, она будто снова оказалась на том песчаном берегу, где отец помогал прокашляться от морской воды, а мать вилась вокруг бешеной чайкой и все кричала, кричала… она естественно испугалась за дочь, но проявлять любовь иначе, как через ненависть яростную или холодно-презрительную, не научилась до сих пор.

«И не научится никогда».

— А ты права, — неожиданно негромко и очень спокойно соглашается Дана. Пришедшая истина погасила все чувства, не осталось ни агрессии, ни обид, ни любви. Мать от удивления замолкает на полуслове.
— Я действительно притворялась всю свою жизнь. Для тебя, — Дана смотрит на женщину «отдавшую ей всю себя», еще не решив, какие эмоции несет открытие. Однозначно испуг, он трепыхнул сердце и затих эхом в плечах, а вместе с ним?

Что-то новое мать видит в глазах дочери, и это очень похоже не на отчуждение, на потерю контроля — вот на что это похоже!

— Бог… — окончание имени женщина не в силах произнести, ибо выдохлась. Одинокий «бог» повисает в пространстве, становясь немым свидетелем озарения Даны.
— Даже там, в Бостоне, — растерянно продолжает она, — я не позволяла себе быть собой. Встречаться с кем хотела бы, жить так, как хотела бы. Ведь то, что является мной, непременно низко, недостойно и гадко. Я всегда была для тебя хороша лишь в маске… мама. Я привыкла жить лишь для тебя.
— Замолчи! — женщина будто выплевывает это слово и перековеркивает произнесенные Даной, — она хотела бы! Сначала долг, будь добра, свой исполнить!

Хлопок и звон — фраза матери разбивается отвратительным звуком лопнувшего стекла. Тонкостенный стакан от резкой встречи с твердой поверхностью разлетается осколками, а они то ли бритвами, то ли занозами впиваются в скомканную из неожиданно замолчавших голосов тишину.
Буквально онемев от ужаса, удивления, женщина глядит, как по стене стекают капли воды, оставляя за собой едва заметные следы, осколки поблескивают теперь почти по всей комнате.
— Ты… — единственное, что мать в силах выдавить теперь вместо былого многословия.
— Я? — Дана переводит на женщину удивленный взгляд. В ее вселенной именно Ханна швырнула стакан в стену, в слезах и с какой-то необъяснимой болью крича свое «ненавижу!», но, кажется, у матери иное видение.

— Ты мне не дочь! Ты никчемная копия своего дикого отца! — мать едва не бежит к двери, выкрикивая на ходу. — И не смей мне звонить! Не смей приезжать! Мне от вас с ним ничего не нужно! Скоты вы! Сволочи!

Криков матери было слишком много: всегда, всю жизнь, но за последние несколько лет Дана отвыкла от них и теперь они воспринимаются лишь неровным гулом, не несущим ни информации, ни опасности — ничего. Просто — будто находишься около водопада Ниагарского.

Внимание Даны переключается на влагу в пальцах — капли воды. Они могли остаться только при условии, что это именно она сама схватила со стола стакан и отправила его в бесславный полет. Почему ей показалось, что это сделала Ханна?
Дана глядит на молчаливый и какой-то перепуганный фантом. Возможно, от сомнений или испуга, или чего еще Ханна начинает казаться полупрозрачной.
— Так ты разбила его или я? — Дана пытается вопросом остановить процесс «исчезания», — постой! Это важно!

На окрик Даны в дверях останавливается мать. Несколько секунд она просто стоит, ожидая, наверное, извинений или других слов, но в номере тишина. Озадаченно женщина оборачивается.
— Богдана? — в голосе вопросительная требовательность. Мать ждет, что эта дылда — «и когда только моя Даночка успела так вырасти?» — сейчас обернется, станет прежней, сведет все к просто дурацкой шутке. Но слишком высокая и взрослая для шестилетней девочки фигура не реагирует на женщину — двадцатишестилетняя девушка стоит на прежнем месте, растирая в ладонях капли воды, и напряженно глядит куда-то в свободное перед собой пространство.

— Ханна! — неожиданно и страшно кричит в пустоту взрослая и чужая дочь. — Не вздумай теперь исчезнуть! Ты должна мне рассказать, как это возможно! Это ты моими руками ее убила?! Я найду тебя! Переверну этот город к чертям!

Отшатываясь, мать в ужасе шепчет — «наркоманка» — и опрометью, с резвостью, не свойственной ни ее диагнозам, ни возрасту, ничему, бросается к лифту. Крик Даны преследует, разносится по этажу.
— Ханна! Damn*! Я жду тебя в этих «Лампочках» ваших! Слышишь…

Примечания:
*Damn - проклятье, черт возьми.

0

19

— Пани Агнешка, — поднимаясь из-за столика в кафе, молодая женщина протягивает для приветствия руку. — Как всегда пунктуальны, точны и верны своим принципам.
Её взгляд внимателен, голос негромок, движения неторопливы и уверенны. Эта особа не имеет привычки льстить, может себе это позволить и если отмечает чье-либо качество, то всегда искренна. Она из тех людей, о которых говорят «в них чувствуется порода», как бы некрасиво, а где-то вовсе вульгарно это ни звучало. Причем однозначного определения «породистости» до сих пор нет. Нельзя сказать, что Николь обладает какой-то выдающейся внешностью — ей двадцать шесть, среднего роста, с хорошей фигурой, умением подчеркнуть ее одеждой, хоть и неброско. Из стилей явно предпочитает так называемый «smart casual» — аристократично небрежное сочетание делового-офисного со стремлением к свободе и непосредственности.

Крепко пожимая тонкую и на удивление сильную кисть, Агнешка отмечает комплимент легким наклоном головы.
— Мисс Николь, — удивительно, как в двух словах она умудряется выразить вежливость, дистанцию и легкую иронию над всем происходящим. — Ничуть не изменилась. Разве что стрижка…

С легкой улыбкой Николь пальцами касается кончиков своих волос — удивительно ностальгический жест (или особенно таковым выглядящий в «Лампочках»).
— Есть ли что-то более непостоянное, чем девичьи предпочтения в стрижке, цвете волос и их форме?

Церемонно предлагая друг другу сесть, Николь и Агнешка одновременно опускаются за столик; обе чем-то напоминают шахматисток, приступающих к новой партии старой, как мир, игры. Черно-белые квадраты поля — это жизнь с ее относительно светлыми и темными периодами, фигуры, в данном случае — факты, суждения и опыт прожитого, накопленные к данной партии. Например, Николь никогда не нравилась Агнешке (она словно излучает превосходство даже в своем безупречно вежливом общении), но при этом Агнешка всегда считала ее слишком хорошей для Роберта. В свою очередь, как относилась к возможной будущей свекрови сама Николь — неизвестно, вполне возможно, за привычной маской «искренней вежливости» скрывается пустое «никак», что для женщины было бы особенно неприятно.

— Еще раз извиняюсь за беспокойство, — пока обе садятся друг против друга, Николь произносит очередную дежурную фразу. Около получаса назад она позвонила Агнешке с просьбой о встрече так скоро, как только возможно. Та согласилась, не выказав при этом ни удивления, не задавая лишних вопросов.
— Лучше расскажите о цели, — устало, но серьезно и внимательно отвечает женщина. — Еще пять дней я связана поручительством с любым из безумств Ханны. Полагаю, вы хотели поговорить именно о ней?
Не желая выдавать истинных мыслей о цели будущей беседы, Агнешка маскирует их под доступное и естественное объяснение данной встречи. Представленная всем невестой Роберта, Николь некогда то ли увезла с собой, то ли сбежала сама в компании с ненормальной Ханной. Кто из них был инициаторшей безумства, сложно сказать — «Николь только на первый взгляд кажется очень «правильной», а на поверку может статься еще более чокнутой, чем эта «дочь страсти» Ё-Ханна».

Подтверждая звание главной «мисс непредсказуемости», Николь уклончиво отвечает:
— Не совсем.
Разумеется, ее нисколько не ввели в заблуждение ни слова, ни отговорки женщины. Не торопясь продолжать, она смотрит на Агнешку, словно прикидывает на взгляд степени адекватности и/или уровень восприятия. Паузу забивает обычный повседневный шум. Днем в «Лампочках» так же многолюдно, как и вечерами, разница лишь в наличии после девятнадцати часов «живой музыки». Сейчас сцена пуста, пространство наполнено голосами посетителей и мягкими ритмами, транслируемыми в записи или непосредственно из онлайна.
Спустя несколько минут бестолкового молчания оно вместе с шумом уже особенно досаждает Агнешке в контексте «дурацких игр этой девицы», мысли привычно вскипают раздражением.

Николь начинает говорить одновременно с потерявшей терпение визави.
— Предвосхищу ваше возмущение, — произносит она в тот самый момент, когда Агнешка открывает рот, чтобы поторопить Николь. Женщина опаздывает буквально на доли секунды и теперь выглядит довольно глупо, словно в разговоре набрала полный рот воды (в данном случае слов) и ни проглотить не может, ни выплюнуть.

Если быть честной до конца, то именно этот эффект был нужен Николь. Нечто подобное она, возможно, даже неосознанно, но довольно часто проворачивает в диалогах, связанных с «определенными сложностями». Выбить собеседника из колеи, заставить его чувствовать себя некомфортно, значит, в какой-то степени получить доступ к управлению им. Люди всегда проще отказываются от суждений своего «дурацкого Я», и Агнешка не исключение.

— Я хотела спросить, — негромко продолжает девушка со спокойствием каменной статуи, — что вы будете делать, если Мартина обвинят и осудят за убийство той проститутки? Я предупреждала насчет возмущения, — буквально полтона выше гасят первую искру в глазах Агнешки.
Отмечая увеличившиеся, особенно заметные в сузившихся глазах женщины, зрачки, Николь продолжает с прежним спокойствием.
— Как вы представляете дальнейшую вашу и его жизнь в этом случае?

Мир на мгновение замер. Уйти? — в безмолвии смотрит Агнешка. — «Только эта бездушная кукла может произносить с такой легкостью такие ужасные вещи».

Николь исключала вариант побега несчастной с их условного «поля боя». Эта женщина привыкла встречать любые трудности лицом (или грудью) и пробивать их лбом, читай, упорством. Правда, данная тема была особенно чувствительной, если не сказать болезненной.
Спустя несколько секунд осознавания и более глубокого понимания прозвучавшей информации, буквально задохнувшись — будто одним ударом из нее выбили дух, Агнешка, медленно приходя в себя, с некоторым трудом обрела дар речи.
— Я всегда считала тебя… — голос зазвучал натужно, будто на своих плечах женщина пыталась удержать что-то несоразмерно тяжелое, — наглой и чересчур самоуверенной, но сейчас ты перешла все границы.
Слушая Агнешку, Николь остается спокойной, как и прежде, как и в любых переговорах.
— Вы знаете, как убили Маризу? — она серьезна, но на всякий случай еще уточняет, — я не шучу.

Ходьба по канату окажется грубой подделкой в сравнении с той психологической игрой, что всегда доставляла Николь особое удовольствие — скорее это балет на игольном острие. Не заставить человека что-либо сделать, понять или признать, а подвести его/ее к нужному решению незаметно, провести за руку, исключив любое чувствительное касание, будто собеседник сам, по собственной воле и исключительно силами собственной психики проделал тот нелегкий путь.

Удивительно, как одним только видением Николь, ощущением ее, каким-то интуитивным восприятием Агнешка махом миновала все пять стадий принятия неизбежного. За считанные секунды и всего несколько произнесенных с правильной интонацией слов она уже безоговорочно поверила «заморской невестке», правда, при этом возненавидев её со всей возможной душевной силой.
«Но это не смертельно» — до микрона вымеряя доступную паузу, Николь продолжает.
— Её задушили, — пауза. — Так же, как Мартин пытался выразить свое отношение моей Ханне.
И последний штрих — одно слово едва уловимым акцентом перевернуло всю картину мира.

Она никогда ее не бросала и не отказывалась — «моей» было сказано просто, спокойно и честно.

Ничего внешне не изменилось ни в лице, ни во взгляде Николь, но из ледяного он неуловимо стал леденящим. Задевать то, что эта девушка считает своим, непростительная глупость — нельзя об этом было забывать.

«Значит, Мартин…» — вертится в голове единственная неоконченная фраза. Из-за нее ответить у Агнешки получилось не сразу. Эти два слова заполнили собой все доступное для рассуждений пространство и просто крутились заезженной пластинкой, теряя собственный смысл и обессмысливая все вокруг.
— Откуда ты знаешь? — наконец, с трудом произнесла женщина. Мысли то стопорились в кучу-малу, то разлетались в стороны. Собрать их, расставить по местам, сообразить, что вообще теперь делать — невозможно, когда эмоции перехватывают управление сознанием.

Задумчиво касаясь со стороны ладони большим пальцем кольца, идентичного Ханниному, надетого на безымянный, Николь отвечает просто, как о погоде:
— Мартина остановил электрошокер. Про вторую… знаю, — она не отвечает про Маризу ничем более конкретным, только уверенное «знаю», избегает также называть ее по имени, хотя оно уже прозвучало.

Агнешка не стала задавать глупый вопрос — «не причастна ли сама Николь к убийству». Достаточно изучив противницу, она знала, что девушка, честно глядя в глаза, легко ответит «нет».
— Я не могу следить за ним двадцать четыре часа в сутки, к тому же… — произносит женщина вместо дурацкого вопроса о возможной виновности Николь. — Зачем ему это делать и откуда он мог знать, где находится машина Роберта.
— Последить придется, — пропуская все Агнешкины слова мимо ушей, Николь возвращается к сути встречи. — Разумеется, если вы не хотите реального воплощения того, о чем я говорила в самом начале. В ближайшие дни, пока не закончится ограничение Ханны на выезд, я должна быть точно уверена, что он не вывалится внезапно из своего шкафа, не появится из-за угла, не будет переходить мне дорогу в неположенном месте. Это понятно?

Заготовленное Агнешкино — «я не знаю, где Мартин» — остается ненужным, нерожденным. Врать Николь явно не имеет смысла, как и продолжать этот дурацкий разговор.
— Это всё? — холодно интересуется женщина. — Пообещав, я могу идти?
Вот сейчас она действительно готова сорваться с места и бежать (домой, где закрытый на ключ в дальней комнате Мартин находится в наркотическом трансе), но девушка не торопится отпускать женщину. Чуть сощурив глаза, словно приглядываясь к дальней памяти — «ничего ли не забыла?», Николь вдруг становится доброй и мирной.
— Как ваш опыт лечения мании психоделиками? — произносит она с таким светски-классическим выражением, будто не было сказано еще ни слова, а лишь прозвучали приветствия.
Агнешка могла бы поклясться, что отличная актриса Николь интересуется искренне, без какой-либо «задней мысли», если бы не одно «но» — это невозможно.
— Вы ведь ЛСД используете? — эти слова уже не намек, а прямая дорога в такую пропасть, откуда Мартину никогда после не выбраться.

— Мне кажется, тебя это не касается, — и опять у Агнешки не получается ответить так холодно, как хотелось бы. Вечная боль за сына странно смягчает лед в голосе несчастной матери.
Николь на удивление легко соглашается с прозвучавшей отповедью. Прощаясь, она протягивает Агнешке свою визитку — «На всякий случай» и отпускает. Этот пункт отработан максимально.

Оставшись за столом одна, Николь откидывается на спинку стула и, сложив руки, задумчиво касается кольца губами — так лучше думается, а если оно еще и повернуто вверх гравировкой, то и вовсе предсказывает успех намеченному.
«Ханна назвала бы это собственной-житейской магией» — она всему дает забавные на первый взгляд определения и сама же в них верит.

Знак, ставший впоследствии гравировкой, Ханна нарисовала во время их непредвиденного и невероятного по всем законам «райского побега» в какой-то глуши между Непалом и Индией, в странной пещере-храме с мозаичным полом и льющимися с высоты струями воды. Там «повенчал» девушек человек с космическим, не меньше, взглядом и удивительно красивым голосом.
Но понять, что именно тогда произошло между ними, все равно что разгадать загадку мироздания.
«Созданы друг для друга» — как глупо звучало бы, если бы не было истиной! Простой и понятной.
— И невозможной!

Любовь… наив!
Сколько с незапамятных времен придумано определений любви! А сколько способов ее проявления, переживания! Кто-то сочиняет стихи, кто-то объявляет и выигрывает войну, иные же впадают в нирвану и медленно, с удовольствием растворяются в своей любви, любви объекта, причем, есть варианты комбинаций война-нирвана-стихи или наоборот. Кто-то в большей степени любит себя, захваченного неистовым чувством, кто-то, напротив — начинает видеть смысл жизни исключительно в объекте, а есть и такие, кому важно все, но в большей степени само это многогранное чувство.
«Мы с Ханной две ненормальные эгоистки, впервые встретившие себе подобное, как котята, играющие с зеркальным отражением. Там, где одной бы из нас уступить — нападали обе; а где любой из нас обернуться бы, мы со всех ног зеркально бежали в разные стороны».

— Но так и не убежали. Что-то в нас с тобой переключилось тогда, и это нечто держит крепче, чем если бы мы были связаны пуповиной, — тяжело вздохнув, Николь опускает глаза. — Я знаю, о чем говорю. Я действительно пыталась удалить тебя из своей жизни, твое на меня влияние, твою странную власть над моими… моими же чувствами! Я пыталась забыть, но даже тотально ослепшие люди всю жизнь помнят солнечный свет. Каюсь — пыталась убить тебя в себе, но сдохла первой, а возродилась только с тобой, в понимании вечного нашего единства — крепче веры нет теперь на земле, глупее нет ситуации. Одно на двоих мы получили что-то сложное и прекрасное, к чему теперь должны сами написать инструкцию пользования.

— Ты не хотела слышать меня тогда, услышишь ли теперь? Отпустив, отдалив нарочно, я знаю, тем не менее, каждый твой день из этих пятнадцати месяцев, каждое твое слово и вместе с тем не представляю, как мы запросто встретимся здесь сейчас.

Николь никогда не отличалась излишней сентиментальностью, но эти «Лампочки» все же настроили на определенный лад, о котором она не задумывалась, выбирая место для предстоящих бесед.
«Может быть, позвонить Роберту и перенести в другое место? — оглядевшись по сторонам, девушка решила оставить как есть. — Может быть, с ним это тоже как-то сработает в нужном мне ключе».

Ханне Николь пока не объявлялась. — «Разберусь с засранцами, а потом в спокойной обстановке мы решим все наши с тобой разногласия. Можешь снова меня обвинить в том, что я решаю за двоих…» — сбивает с мысли легкая тень, что-то очень маленькое и досадное в неслышной фразе — «а будет ли это «позже»?».

— Бред! — вслух отвечает неизвестному Николь. — Будет только так, как я решу и никак иначе.

Мартину, например, сегодня позволила шуметь только на безопасном для Ханны расстоянии. Но зато очень громко, чтобы не меньше половины дома слышали его вопли с угрозами. Правда и действий против него не пришлось никаких применять, он почему-то сам сбежал в ужасе. Осталось только препроводить его до дома и проследить за тем, как Агнешка прячет птенца под свое необъятное крылышко.
«Интересно, такая вот материнская любовь — это благо или проклятье?».

Николь никогда не знала ничего подобного. Отец очень хотел первенца-мальчика, мать до последнего скрывала пол будущего ребенка, надеясь, что вид «родной кровинушки» тронет отеческое сердце. Но тщетно — он даже в роддом не приехал, и как много позже мать рассказала Николь, «знакомиться» отец пришел к малышке лишь на ее первую годовщину.
«Неудивительно, что её матери охотно поверили, когда она из женской глупой гордости заявила, будто Николь дочь иного человека».
Она, правда, потом миллион раз отреклась от своих речей, но слово, как известно, не воробей.
Да и сама мамуля особой привязанности к ребенку, не угодному мужу, не питала, как, например, к близнецам — со второго захода родились сыновья, или самой младшей дочери, ставшей её любимицей. Николь не хотела бы называть сестру «игрушкой», чаще она называет ее «самым удачным маминым проектом». А тогда, в самом начале, разумеется, у «маленькой принцессы» было все, кроме любви родителей.
«Так чего они ждали позже? Что я это «все» им уступлю, неожиданно отыскав дочерние чувства в ледяном сердце?».

Отрицательно покачав головой в ответ на собственные мысли, Николь мысленно готовится к следующей встрече.

Роберт.
Этот не в меру честолюбивый и безмерно прыткий стажер идеально вписался в план Николь относительно честным образом заполучить в свои руки инвестиционную компанию отца. То, что на близнецов нет надежды (даром, что Сыновья!), стало ясно окончательно, когда после долгих войн, уговоров, уступок и снова войн эти два гения информационных технологий сбежали в «силиконовую долину» и там растворились в желанной с детства среде. О самой младшей дочери и разговора идти не могло — она была создана для роскоши, неги и потребления, а вот Николь… Ирония судьбы заключалась в том, что ей действительно нравилась война под названием «большой бизнес». Она обладала всеми теми качествами, которые отец мечтал видеть в своем сыне-продолжателе, с одним только досадным для отца моментом — она родилась дочерью. Но и этого судьбе показалось мало — «хохмить, так хохмить!» — видимо, споенные Дионисом, потешались Мойры, вплетая в нить будущей девочки волокна то ли небесно-голубого шелка, то ли атласа цвета утренней зори.

Переживая период осознания, Николь однажды явилась в офис отца элегантным молодым человеком и забавы ради вскружила голову его официальной любовнице, пока все догадались, в чем дело.

«Отец слишком многого не мог мне потом «простить» — пол, с которым родилась, характер, ум, честь и совесть. Этот старый упертый человек в итоге поставил условие, что передаст всю компанию с соблюдением самых мельчайших формальностей — законному мужу Николь!».
— Как поступили бы мой дед — основатель и отец. Никогда женщина, даже самая умная, даже наша по крови рождения не возглавит официально семейное дело. Так-то!

Николь приняла вызов с улыбкой — ей всегда нравились сложные задачи и проекты, а этот оказался прямо вишенкой на торте.

Она тоже решила припомнить отцу все свои обиды и начать с самой главной. Так у «избранного», рвущегося в дамки стажера Роберта появились сначала идеи о «женитьбе на компании», а затем поддельные результаты отрицательного теста на отцовство. Такое исследование тайно провела сама Николь несколько лет назад и с сожалением должна была признать — Старик ее отец. В дело же пошла изощренная ложь, многократно усиленная рвением молодого честолюбца и тонко направляемая самой Николь.
Расчет на то, что Старый Патриарх согласится потерять что угодно, кроме чести, оказался верен.
Николь подготовила будущий брачный контракт, и Роберт был согласен на все (ему не доставалась компания и через месяц после заключения брак должен был автоматически аннулироваться, но «гонорар» Роберта по договору был весьма внушительным).

«Сколько лет прошло? Три? Четвертый?» — перескочив с одной мысли на другую, она в сотый раз окинула взглядом зал кафе. Зачем ей тогда захотелось совершить этот предсвадебный тур? Убедить отца и всех прочих в истинности происходящего? Так вот и не захочешь, а поверишь в судьбу.

«Будто вчера мы встретились для знакомства вон за тем столом, и эта невозможная, нереальная девушка одним только взглядом легко открыла дверь в потайную комнату души, о которой я и сама никогда не подозревала, смешала мои планы, расстроила весь идеально собранный механизм…» — размышляя о прошлом, Николь не сразу признала пару, идущую к «тому самому» столику, а узнав, потеряла дар речи и возможность мыслить.

0

20

Рабочий день его давно уже закончен, но какой-то мотивчик вертится в голове и не отпускает.
Небо?
Окно?
Полет того парня Лукаша. В его вещах нашли «марку», идентичную по химическому составу растворенным в «дружеской сангрии» прошлым вечером на той вечеринке со случайно собравшимися неслучайными людьми.
Неосознанно барабаня подушечками пальцев по столешнице, Роман мысленно перебирает «лица» — Роберт, Дана, Ханна, Мартин. Этого последнего, кстати, так и не нашли или кто-то скрывает его — «например, мать».
— Пани Агнешка та еще скала, — вполголоса хмыкает Корф, но мысленно представляет уже совсем иное. Мариза была задушена. Что-то ненормально отчаянное в этом было — как всплеск эмоций, как следы на шее у другой девушки. Мог ли знать Мартин Маризу? И зачем ему ее душить? На Ханну, с которой у него явно давнишняя война, Австралийка даже отдаленно не походит, спутать невозможно.
«Если только…» — а вот что именно «только» и «если» мешает разложить по полочкам внезапно вернувшийся Артур.

Он расстроен и от этого сварлив. Молчаливый, педантичный в работе, после окончания рабочего времени переключается в режим брюзги, и его бурчание уже не остановить — можно только не обращать внимания, благо что ворчит Артур негромко и часто неразборчиво.

— А ты разве не должен быть с Люциной сейчас? — на всякий случай задает вопрос Роман, хотя очевидно, что женская копия Артура опять проявила не лучшую сторону своего характера.
«Забавная у них пара — вместе грызутся, постоянно доказывая что-то друг другу, но и врозь не могут долго находиться, ибо еще не всё доказали. Вот она формула постоянства. Пример самого крепкого из всех мне известных союзов!» — не слушая ответ Артура, Роман просто топит в голосе напарника отзвук давно надоевшей собственной грусти.
«Я или твоя работа! Я или твоя Варшава! Прости, но я выбрала не тебя, все было ошибкой…» — давно забыть бы это прошлое, но как?
— Слушай, — поднимаясь, Роман хватается мысленно за неясную искорку, мелькнувшую где-то в синей мгле интуиции. — А поехали поглядим эти их «Лампочки».

***

Они встретились на очень оживленном перекрестке. Удивительно, как Дана мгновенно узнала Ханну в движущемся навстречу рыхлом потоке людей. Кричать не имело смысла и Дана просто пошла следом, рассчитывая перехватить девушку не на «зебре» среди спешащих сквозь временно застывший автомобильный строй прохожих, а на более безопасном тротуаре.
Интересно, как настроение и внутреннее душевное состояние отражается в выборе одежды или цветовой гаммы. Обычно предпочитающая яркие краски, сейчас Ханна одета в легкое платье цвета кофе с молоком; через плечо перекинута такая же бледная холщовая сумка, нет привычных бликов украшений.
«Да и сама она какая-то бледная и словно не здесь».
Крича исчезающему фантому, Дана была твердо намерена найти Ханну в любом случае, любым способом и устроить ей взбучку.
«Дурацкие игры маленькой хиппи грозят пустить тень на мою репутацию! Это недопустимо! Это не ее дело! Это строилось годами, потом и кровью — моей!».

Уверенность переросла в какое-то странное бездоказательное знание — Ханна неспроста появилась в тот вечер в офисе, и на их вечеринку она пригласила ее наверняка по наущению братца. Это безобидное на вид создание вовсе не так искренно и невинно, как кажется всем окружающим. Она хитрый компьютерный вирус — системный червь! Награждая девушку двусмысленными, неприятными эпитетами, Дана торопилась на встречу, прокручивала в голове разные варианты диалога, в любом случае намереваясь добиться правды. Даже неясные очертания делишек Роберта стали вдруг понятны в простых до глупого (или гениального) схемах.

…А теперь в двух шагах справа и чуть впереди невесомо движется полинявшее солнце. Ханна выглядит не изможденной, но здорово ослабленной, не имеющей ничего общего с тем энергичным фантомом, что явился в номер, предвкушая неплохое развлечение, замешенное на предполагаемом сексе.
«А может быть, она вовсе не в курсе, и все эти приколы с душем и фантомом лишь моя больная фантазия?!» — Дана чуть не остановилась в шаге от тротуара. Мысль охолодила ее, словно окатила ведром ледяной воды.
Словно почувствовав ту же волну холода, Ханна резко оглянулась и посмотрела Дане в глаза.

— А, это ты… — донесся до Даниного сознания негромкий голос. — Привет.
«Если бы не было фантома, то как бы она узнала о назначенной здесь сейчас встрече?! — хватаясь за соломинку, Дана спасается от полного потопления в непонятном. — Но точно так же мы могли бы встретиться здесь случайно. Сколько там той Варшавы?».
— В «Лампочки» или посидим в другом месте? — слегка прикрыв взгляд ресницами, Ханна выглядит так, будто только проснулась.
«Будто вместе мы проснулись после…» — оборвав мысль, Дана комкает ее, пожимает плечами.
— Эм… — голос тоже звучит непривычно, даже откашляться захотелось и на «ты» Дана не решилась ответить этой Ханне, как ответила бы фантомной. — Как угодно.

Но все ближайшие кафе будто вступили в преступный или какой другой сговор и в них либо не оказывалось свободных мест, либо невообразимо отвратительно пахло, либо соседние места занимали слишком громкие посетители.
— «Лампочки» наша судьба, — обреченно произнесла Ханна, озвучивая следом внутренние свои сомнения. — Я не знаю, почему мне так сегодня туда не хочется заходить. Может быть, это из-за вчерашних событий?
Она неуверенно глядела на Дану, словно искала в ее лице подтверждение или опровержение.
— В принципе, можем вообще вон в том сквере на лавке посидеть, — предложила последняя, но тут же, как по команде, все видимые доступные лавочки заняли мамы с колясками, студенты, а крайнюю ароматная компания уличного бомонда.

Зато в уютном пространстве того самого кафе негромко играет приятная музыка, воздух наполнен запахами кофе со свежей выпечкой и свободен любимый столик Ханны.
— Я вижу ваши сомнения, Дана, — первой начинает солнечная девушка, когда обе занимают места друг против друга. — Так уж вышло, что я вижу больше, чем многие другие люди, но не о том я хотела сказать. Не знаю, пока, как верно и доступно объяснить то, что случилось. Я сама еще не разобралась до конца.
Она вновь поднимает на Дану свой странный взгляд.
— Я вся внимание, — честно отвечает та.
— Только не делайте лишних… — жест «осторожно», «спокойно» предваряет то, чему не поверил бы ни один нормальный человек. Напротив Даны теперь сидят две абсолютно идентичные Ханны, но при этом они колоссально различны между собой. И разница не столько внешняя — в данном случае только цвет или точнее — свет глаз. У одной в радужке странно матово светится золото, в то время как в глазах другой темнеет зелень омута. Основное расхождение нельзя объяснить, увидеть или потрогать руками — оно заключается в ощущении энергии. Невидимые, но почти ощутимые физически, лучи исходят от Златоглазой, в то время как ее земная основа явно испытывает недостаток сил.

— Необходимо выпить кофе с чем-нибудь очень сладким, — не произнеся ни слова, Златоглазая Ханна прозвучала в голове Даны. — Это быстрая энергия. Вам она тоже не повредит.
— Но… — вопрос вертится на языке Даны, никак не формулируясь окончательно.
— Как это возможно и кто из нас настоящий? — Ханна делает попытку помочь обычным средством общения — звучащими вслух словами.
— На первый отвечать очень долго, и позже, если еще будет актуально, я попробую. На второй — это все «Я». Просто в свете последних событий произошел небольшой перекос, и у ментального моего воплощения, вашими, в том числе, стараниями, энергии как у дурака фантиков, чего не скажешь о страдающей от голода и жажды физической оболочке.
Чуть влево склонив голову, Златоглазая из-под ресниц глядит на Дану. Она ни слова не сказала, но отраженные лучи ее энергии до нельзя изменили смысл слов Ханны, придав им явный эротический подтекст.

— Извини, — заказав горячий шоколад с маршмэллоу, Дана с легким смущением обращается к Ханне, — а можно вас как-то объединить на время в одну? Желательно в ту, с которой мы встретились на переходе.
Став почти прежней, земная Ханна рассмеялась. На миг золото мелькнуло в глазах обеих Ханн, а затем осталась лишь одна — та, что слабее.
— Так лучше? — она улыбнулась.
— Проще, — отражением земной улыбки ответила Дана и решила, что пора приступить непосредственно к цели встречи. — Расскажи мне о том, что произошло, то, о чем я не знаю.

— Но ты и сама уже давно обо всем догадалась. Спрашивай конкретнее, что знаю — расскажу. Обняв бока кружки ладонями, Ханна делает маленький глоток. Энергетический напиток по старинному рецепту уже одним своим запахом придает силы. Дана соглашается с таким предложением.
— Роберт подстроил нашу встречу в офисе? — первый вопрос закономерен и подтверждается без слов лишь движением ресниц.
— Но ты не первая и не единственная, — добавляет окраски ответу Ханна, скорчив смешную гримаску. — Если бы эти полтора года я работала исключительно на клиентуре Агнешкиного центра, то еще сама бы должна ей осталась, наверное, а коллеги Роберта давали неплохие чаевые, плюс дополнительные сеансы не под запись, когда весь гонорар мой. Я сначала подумала, что наша встреча тот же самый случай.
Нелогично закончив фразу на высокой ноте, Ханна поддевает ложкой зефиринку и отправляет в рот.

Дана видит в жесте Ханны желание уклониться от взгляда, попытка глубже спрятать что-то.
— Понятно, — кивает Дана. — А когда поняла, что это нечто иное и что это за «иное»?
— Когда поступил заказ пригласить тебя в «Лампочки». Роберту страшно нужно было хоть какую-то тень на тебя напустить, — на секунду Ханна замолчала и тяжело вздохнула. — Я сейчас говорю ужасные вещи, знаю, извини. Я не знала, что он собирается делать. Я страшно запуталась и хотела только, чтобы скорее закончилось всё. Я не могу выезжать из страны еще пять дней. Хотя, боюсь, теперь это может… я не знаю, что может еще случиться. Какое-то плохое предчувствие.
— Просто нервы, — почти физически ощущая волнение Ханны, отвечает Дана.
— Возможно, — соглашается девушка, «прячась» куда-то глубоко в себя. — Всё возможно.

Помолчав, пока Дана систематизирует в голове ответы и формулирует новые вопросы, Ханна продолжает сама.
— Роберт мне помогал всегда — деньгами, советами, жильем, просто поддержкой, а я… хоть Николь потом и говорила, что у них лишь деловое соглашение, думаю, он по-своему был в нее до чертиков влюблен.
Ханна глядит на Дану, но так странно, будто одновременно глядит куда-то в себя.
— Они собирались пожениться ради каких-то деловых своих интересов. Я ничего не знаю, я просто влюбилась, влипла с первой же встречи, как и она. Потом говорила, что по-настоящему жила лишь в наш короткий период полной свободы, то есть сумасшествия. Мы не думали ни о чем, просто были вместе, шли, летели, ехали куда глаза глядят, куда хотели.

Вот оно, тайное, самое главное. Глядя на Ханну, скорее, чувствуя ее слова, чем понимая их смысл, она странно «увидела» все происходившее в предшествующие дни глазами этой девушки. Путанные откровения Ханны теперь не остановить.
— Она сказала, что нам на время нужно пожить отдельно, тихо-тихо, сделать для всех вид, что мы расстались. Это глупо, — слова льются рекой эмоций. — Разумеется, я пыталась ей доказать… еще большими глупостями пыталась. Я просто хотела достучаться хоть как-то и в результате оказалась здесь. За мои глупости им пришлось нанимать адвоката, все обошлось, почти… но она не писала мне ни разу за эти полтора года. Ни слова. Только Роберт… — смахнув слезу, Ханна вновь посмотрела на Дану. — Зачем я вам все это рассказываю?

«Хороший вопрос!» — наверняка в другое время, в другом месте и с другим человеком Дана отреагировала бы иначе, но никто никогда не знает наверняка, как повел бы себя даже в самой простой ситуации; все очень сиюминутно, ситуативно.
— Может быть, чтобы вам стало легче, — спустя минуту негромко отвечает Дана. — Хотя, мы уже переходили на «ты».

Глядя на Дану через стол, словно она не в полуметре от нее, а в десятке или даже сотне, Ханна, наконец, неуверенно пытается улыбнуться.
— Значит, у него был свой интерес в том, что ты приводила в рабоче-способное состояние его сотрудников? — решает Дана зайти с другой стороны.
Выслушав вопрос, Ханна, помолчав, соглашается, а потом вновь пропадает в невыболенное прошлое:
— Разумеется, так. А еще он сказал, что это она все подстроила с тем, чтобы меня поймали, чтобы все так именно вышло, и я хотела… я все это время копила поехать, как только будет возможность. Я продавала ему их секреты, подсмотренные иным зрением и моим мастерством. Мне нет прощения…
— Так же было со мной? — голос Даны звучит холодно, ибо даже самым ангельским терпению с пониманием приходит конец, а Дана вовсе не ангел. Она смотрит на резко замолчавшую и окончательно «провалившуюся» в себя девушку. Гнев с возмущением пылают в душе — какого черта кто-то тайными способами копался в ее секретах, продавал их и теперь так спокойно об этом рассказывает?!
«Да убить ее мало! ЛСД и Мариза — гениально!».

Подавшись вперед, Дана слегка склоняется над столиком, вынуждая Ханну повторить ее движение, они оказываются лицом к лицу настолько близко, что едва не касаются ресницами.
— Подлая, — в губы Ханне шепчет Дана. — Я тебя презираю.
Молча девушка глядит в ответ, но будто не видит и не слышит Даны, кажется, будто ее вообще здесь нет, и пока Дана пытается сообразить:
— Чудно, — коротко, словно выстрел, рождается над головами едкое слово, за ним следует ледяной, чуть насмешливый взгляд. Небрежно сунув руки в карманы брюк, Николь стоит над «тем самым» столиком.

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Творческая гостиная » Жемчужина в лотосе