Тематический форум ВМЕСТЕ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



WARszawa (Варшава)

Сообщений 1 страница 20 из 26

1

Варшава. Апрель. 1946 год.

Город руин производит очень странное и сильное впечатление. Ощущением бьющей через край жизненной энергии он похож на разбуженный муравейник, а визуально на странную декорацию. Он словно существует вне времени или, по меньшей мере, вне привычных научных определений. Его фактически нет, но он жив. Между шумящим (щемящим?) в памяти прошлым и непременно рисующимся будущим развалины настоящего.

Вдоль улиц — фасады некогда многоэтажных домов с небом в выбитых оконных проемах, между фасадами, на месте разрушенных зданий груды кирпича и камня, на завалах работают пестрые бригады разнорабочих. Из доступных для восстановления домов-фасадов слышны звуки пилы, стук молотка, в пригодных хоть для какой-то жизнедеятельности квартирах непременно живут люди и уже открыли хоть какую-то лавочку.

Мир залит солнечным светом апрельского солнца. Он щедро льется с небес на практически стертый с лица земли город, не умерший исключительно силой человеческого духа и непременно требующий теперь реванша. Родники невидимой энергии буквально бьют из городских развалин, а порой кажется, что ужасная война вместе со зданиями и судьбами людей разрушила заодно порталы в «иной мир», и бесчисленные души погибших Варшавян не ушли, а собрались сейчас здесь на странный совместный праздник с теми, кто чудом выжил.

Итак, город-фантом вопреки всем стараниям убийц умирать не собирается. Словно побеги «от корня» — практически все уцелевшие первые этажи зданий заняты под магазины и всевозможные лавки. Они особенно живописно смотрятся со своими самодельными фанерными вывесками.

Солнечный свет данная конкретная улица умножает отражением разлившейся от колонки воды, время от времени по ней проезжают автомобили — особенно гремят прибывающие за строительным мусором полувоенного типа грузовики. Людей на улице тоже много: здесь и рабочие, говорящие на польском, русском, немецком или украинском языках, и военные, и деловито спешащие по своим делам женщины всех возрастов, а на особенно людных перекрестках стайки беспризорников, зорко присматривающихся к тому, что и где не очень хорошо лежит.

Нужно ли говорить, что весь этот театр жизни производит огромное количество звуков. Тем более нарочитых, громких, что вокруг бушует первая послевоенная весна и небо синеет особенно призывно ко всем, кто выжил и не разучился мечтать. Оно как бы кричит — «Мы победили! Значит, будем жить!» — голосом полубезумного гармониста, сидящего на ступеньке крыльца перед одним из частично жилых фасадов и в отчаянной радости наяривающего разудалые песни.

На это заявление люди реагируют по-разному. Кто-то поддакивает, мол — «да, будем», а кто-то даже горячо поддерживает — «живы, твою мать!».
Но есть и такие, кто отворачивается, спешит пройти мимо. Примерно, как непонятного возраста девушка с потертым чемоданчиком в левой и клочком бумаги в правой руке. Все в этом гармонисте явно ее смущает, если не пугает, и она упорно глядит в свой бумажный клочок, по всей вероятности выполняющий роль путеводной карты. Сверяясь с корявыми линиями, девушка перебегает улицу и, сжав губы в строгую полоску, держит путь в аккурат к подъезду, сидя у которого наяривает на трофейной гармонике голосистый ветеран.

Одета девушка в легкое, почти летнее пальто, грубые сапоги, на голове два платка, повязанные один на другой, причем первый глухо находит на лоб и лицо. Тени смазанной вокруг глаз и бровей туши выглядят вульгарной попыткой «навести красоту», наталкивают на мысль о полном отсутствии вкуса вкупе с умением и наличием при этом огромного рвения стать красивой всем чертям назло.
Правда, более внимательному взгляду возможно бросилось бы в глаза несоответствие между манерой двигаться, держать осанку и неумением нанести макияж, но кто там будет приглядывается ко всякого рода «понаехавшим», когда и так дел невпроворот.

Разве что уже знакомый гармонист. Отметив девушку особым вниманием еще в тот момент, когда она перебегала улицу, ветеран лихо перешел с русских матерных частушек на плохо дающуюся ему по-немецки «лили марлен». Возможно, этим он хотел вызвать улыбку барышни, явно чувствующей себя здесь не в своей тарелке или чего-то еще, но эффект получился прямо пропорциональным — девушка упорно игнорировала певца-музыканта.

Сверяясь с бумажкой, она еще раз окинула взглядом четырехэтажный фасад полуразрушенного дома. Здесь живо обитаемы подвал, первый и частично второй этажи. Стены вокруг где-то застекленных, а в большей степени заколоченных всем, чем придется окон облеплены фанерными щитами-вывесками придающими особую пестроту жилым городским развалинам. Над полуподвальными — «обувщик» и «лудильщик», чуть выше таблички портного, швеи, маникюрщицы и дверь в подъезд — в нее опрометью юркает девица.

Крикнув вслед беглянке свое «Мы победили!», гармонист вряд ли дождется ответа. Дверь за спиной девушки тяжело смыкается и к удовольствию последней приглушает все уличные звуки, начиная с визгливой гармоники.

Остановившись в полумраке лестничной площадки, девушка спешно оглядывается. Каменная лестница уходит в темень следующего этажа, сама площадка ведет к двум дверям стрелкой-указателем «швейная мастерская» и «портной Н», больше ничего нет, не считая слоя истоптанной пыли под ногами.

Переложив бумажку с адресом в руку с чемоданом, девушка свободной рукой пробегает по платку и пальто, будто они шикарны, а сама она собирается войти на прием к высокопоставленной особе. Затем, словно преодолевая внутреннее сопротивление, девушка в несколько шагов проходит до двери портного и замирает. Из лавки слышны женские голоса, между ними отчаянный, похожий на рыдания, хохот. Возможно, этот странный смех задерживает девушку, приказывает остановиться.

Воровато оглянувшись еще раз, она решительно достает из кармана пальто маленький пистолет, оглядывает, будто его наличие непременно даст ей уверенности, и кладет обратно в карман. Едва она успевает это сделать, как входная дверь распахивается, впуская троих мужчин в военной форме, громко беседующих между собой. Девушка же, получив психологическое ускорение, резко открывает дверь в лавку портного и пропадает внутрь.

Отредактировано White Light (16.01.19 08:15:44)

0

2

Прямоугольная часть некоего большого помещения, отгороженная от «материка» высоким, до потолка шкафом-стеллажом имеет естественное освещение в виде высокого окна, практически полностью застекленного (лишь один маленький прямоугольник вместо стекла залатан фанерой). Окно располагается по левую сторону от входной двери, под ним стол с двумя креслами. Прямо и шагах в четырех от двери длинная деревянная стойка, потертая множеством лет, за ней высокий шкаф — вся эта мебель выполнена в одном стиле из темного массивного дерева и выглядит вечной. Правее шкафа и стойки в дальнем углу дверь, видимо, в мастерскую. Вся небольшая правая стена занята витриной готовой одежды. Должно быть, эта лавка портного существовала здесь задолго до войны, наверняка в ней так же торговали тканями, хотя и удивительно, что частично она сохранилась до сего часа.

— Боже! — машинально произносит на вторжение девушки молодая, лет тридцати, женщина со строгой прической. Она сидит в одном из кресел. На ней светлое пальто, на ногах облегающие сапожки на каблуке, а рядом на столе лежит шляпка. Весь образ женщины — это явно хороший вкус, оплаченный неплохим достатком. Последнее впечатление подкрепляется полуснисходительной улыбкой, с какой обычно люди значимые глядят на простых смертных.

Чуть дальше от мадам девушка успевает заметить еще одну пару. Это элегантная женщина (ровесница первой) в темном пальто, стянутом на талии широким ремнем, и в кокетливой шляпке, и особа, выглядящая не совсем обычно для Варшавы. Нет, в военное время никого, конечно, не удивят девушки в брюках, но эта, скорее, напоминает фото парижских или нью-йоркских девиц, свободно носящих мужские костюмы-тройки, цилиндры и прочие аксессуары не относящиеся к женскому гардеробу.

Тёмные, «пижамного вида» брюки, светлая рубашка, жилет и на шее сантиметр. Образ заканчивает непривычно короткая для девушки стрижка - отголоски войны еще очень часто встречаются в недостаточно отросших шевелюрах бывших пленных.

До вторжения гостьи все трое вели живую беседу и теперь лишь автоматически оглянулись на звон колокольчика входной двери и шум, произведенный ввалившейся незнакомкой, но беседу это не остановило. Пара у стойки продолжала свое горячее обсуждение. Чего именно, девушка, разумеется, не слышала — не до того было. С трудом удержав равновесие, она от испуга, смущения и стеснения спешно сделала шаг назад, словно в попытке немедленно сбежать, но это лишь усугубило положение, так как, не рассчитав в спешке, девушка не вышла за дверь, а с силой толкнула ее собственным чемоданом, в разы увеличивая грохот.

Окончательно потеряв голос от ужаса, девушка беззвучно шепчет губами извинения, переводит взгляд с одной дамы на другую, пока не останавливается на особе в брюках, определив в ней хозяйку лавки по портняжному сантиметру на шее. Эхом в ушах звенит ощущение громкого смеха.

Хохотала та, что стояла в компании с пани портной. Несмотря на достаточно ранний час (около десяти утра) женщина явно подшофе. По всей видимости это ее состояние вызвано душевным волнением, написанным на красивом лице, читающимся в голосе и смехе той самой странной интонацией, будто женщина одновременно плачет и смеется.
— …так и кричу за этим ужасным стариком «будем жить! будем жить!», чтобы никто, не дай бог, не подумал, что смерть мне желаннее всех их побед вместе взятых! — глядя в глаза пани в жилетке, дама выглядит так, будто на ногах ее удерживает лишь их взаимный взгляд. — Страшные вещи я вам сейчас говорю, пани Наэль, но вижу, вы понимаете, о чем я. Я это чувствую и это так странно. Будто вы тоже вовсе не хотели выживать.

Сидящая в кресле дама кривит губы подобием улыбки, громко перебивает подругу напоминанием.
— Нам идти давно пора, Наденька, у пани Наэль много работы, и посетительница ждет.

Но ни напоминание подруги, ни топчущаяся в дверях нелепая девушка не могут заставить Наденьку отвести свой отчаянный взгляд от того необъяснимого, что она видит в глубине темных глаз странной местной пани портной.

— То есть правда, — негромко отвечает Наденьке Наэль. — Я, не задумываясь, поменялась бы с любым из моих родных. Поверьте. Они все были гораздо более достойны остаться в живых. Не знаю, почему я, — в ее голосе эти слова звучат утвердительно чем-то невидимым, но ощущаемым. Так бывает, когда слышишь и понимаешь, что этот человек, наверное, никогда не лжет.

— Надюша, — тем не менее не отстает Максимова.

Собираясь ответить подруге чуть резче (это читается в движениях), Надя оборачивается и неожиданно застревает вниманием на посетительнице (о которой как-то уже позабыла), окидывает её пренебрежительным взглядом — обувь, одежда, тушь на лице…

Наэль в это время тоже глядит на девушку, и если бы дамы были внимательнее, они наверняка заметили бы странное выражение, тенью пронесшееся по обычно вселенски спокойному лицу пани портной.

— Добрый день. Извините. Я очень извиняюсь… — едва справляясь теперь со смущением от всеобщего внимания и с каким-то непосильным душевным трудом преодолевая страх (или стыд), девушка поднимает глаза на пани портную. Большие, дождливо-серые, слишком выразительные для общего безвкусного образа незнакомки, они удивительны.

— Добрый день, — внезапно проваливается в хрип голос пани Наэль. На миг показалось, что она увидела привидение и теперь спешно старается взять себя в руки.
— Да бросьте уже извиняться! — бесцеремонно встряхивает всех присутствующих высоко-отчаянный голос Нади. — Ну, погремели и… с кем не бывает.
Ее затуманенное алкоголем и некой своей личной проблемой сознание отвлекается на зеркало, висящее справа от входной двери, и теперь между девушкой и портной как бы две Наденьки — одна, наделенная речью, и безмолвная вторая.

Подаренная Надей пауза поспособствовала появлению голоса у пани Наэль.
— Простите? — негромко произносит она, продолжая внимательно разглядывать девушку. — Вы ко мне?

— Там… Где сейчас больше ничего нет. Там… только пустыня из кирпича, — пылко от излишнего волнения отзывается пришелица. — Мне сказали, что портного Натаниэля я могу найти здесь… Вот… Даже план начертили…

Неуверенно глядя на пани портную, девушка демонстрирует всем желающим клочок бумаги с планом. Так угадывающий домашнее задание второклашка выглядел бы перед строгим учителем и классом — он вроде старался, все подготовил, но при этом совершенно не уверен ни в силах своих, ни в правильности выполненного упражнения.
Сверху на бумажке аккуратным почерком выведен адрес дома и улицы, стертых теперь с лица города вместе с целым районом. Ниже корявенько нацарапан другой адрес и подобие плана.

— Да, действительно, — с непонятной интонацией произносит Наэль, лишь мельком глянув на бумажку. Странная нервозность ощущается в ней и девушке. Явно незнакомые, они внезапно выглядят как два случайно раскрывшиеся друг перед другом шпиона.

— И с какой же… ээээ… целью вам понадобился мой давно почивший дед? — глядя в перепачканное тушью лицо гостьи, Наэль будто пытается заглянуть под маску нарочитой неопытности.
У зеркала, тем временем, вздыхает своей подруге Наденька, переходя с польского на родной русский:
— …я скоро вся стану под стать своей новой ужасной фамилии! Машенька! Это же как заразная болезнь, ты понимаешь?! Ты только послушай — Ко-но-ва-ло-ва!..

— Имею письмо до того достойного пана, — почему-то с нотками ужаса в тихом голосе почти шепчет Девушка. Она во все глаза глядит на Наэль и похожа сейчас на старлетку, впервые выступающую перед строгим жюри и от волнения забывающую, как дышать.
Наэль, к слову, выглядит примерно так же, но в ней больше удивления. Коновалова в своем отчаянии и жалобах не замечает ничего, а вот Максимова (дама в кресле) исподволь подмечает взаимную нервозность пани портной и неизвестной Девушки.

— Сейчас… Ми…нутку, — неловко спохватывается последняя, торопливо ищет что-то во внутреннем кармане, затем извлекает из него сложенный вчетверо лист, протягивает портной. — И еще кое-что…

Пока Наэль обалдело глядит на почерк, ровными строками исполосовавший лист бумаги, а Девушка ищет во внутреннем кармане «что-то еще», входная дверь с тихим колокольчиковым звоном впускает в лавку двух новых посетителей. Это девятилетний мальчик, похожий в своем пальто на маленького солдатика, и молодая женщина в темном платье и светлой косынке. Громко беседуя между собой и сияя улыбками, эти двое словно сообщают всему миру о том, что они хорошие друзья и только что весело проводили время.

— Мам! Ты не поверишь! — останавливаясь перед Наденькой Коноваловой, мальчик явно хотел бы обнять мать, но «он уже большой», поэтому просто обнимает ее огромным взглядом и едва не топит, в восхищении смешивая польский язык с русским. — Кася здесь всё абсолютно знает! Она жила здесь до войны, мам! Мы обязательно, непременно должны пригласить Касю к нам домой!..
Слов Коноваловой не слышно. Она жарко обнимает сына за плечи, что-то лепечет ему в ответ, кивает Касе, притаившейся в нерешительности у дверей.

Отыскав за этим шумом обещанное дополнение, Девушка держит в руке маленький сверток. Наэль откладывает письмо на стойку и глядит в ответ таким взглядом, как, наверное, в последние секунды своей жизни авиаторы подбитых самолетов выбирали цель, с расчетом принести наибольший вред противнику.

Под шум голосов на заднем плане, где мальчик настаивает на гостье и бескомпромиссно обзывает отчима дураком, на что не менее резко отзывается Максимова, требующая от Коноваловой приструнить речь сына, Наэль разворачивает «посылку». Она делает это так, будто в ее руке не носовой платок, вышитый алыми и белыми гвоздиками, а холстина с вырванным сердцем врага.

— Господи! Какое отчаяние! — неожиданно прорывается восклицание Наденьки сквозь назидательный бубнёж подруги. — Эти алые цветы будто пятна крови! Вы посмотрите!
Надя обводит безумным взглядом присутствующих, словно удостоверяясь, что все они непременно глядят на платок в руках Наэль, но, похоже, он занимает лишь ее одну. Ни мальчику, ни Касе дела нет до пятнистой тряпки, Максимову удивляет странная нервозность, внезапно возникшая между вроде бы совершенно незнакомыми Девушкой и пани Наэль, последних же интересуют лишь они сами и что-то непонятно острое между ними.

— Я не могла передать его раньше, простите. Письмо написано больше двух лет назад, — Девушка шепчет так, словно кто-то невидимый заставляет ее говорить, тыча в спину винтовкой или ножом, и она произносит слова с неимоверным усилием над собой.

— Вы позволите? — Надя кончиками пальцев берется за край платка. Наэль автоматически забирает медальон, что был в него завернут, оставляя платок Наде, но кивает на него Девушке:
— Не знала, что в лагере у моей тетки могла появиться такая роскошная вещь.

Коновалова, глядя на платок полными слез глазами, странно подтверждает:
— Он прекрасен до ужаса! Сколько боли должно было быть в душе у человека…

— Это не её, это мой, моя работа, — поясняет Девушка. — Её только медальон.

Максимова, тем временем, поднимается из своего кресла, отворачивается к зеркалу, чтобы надеть перед ним шляпку, через зеркало она отлично видит всё происходящее за ее спиной. Её подруга Коновалова, например, с ужасом глядит то на девушку, то на платок:
— Не может быть. Это её работа? — безлично произносит она, а потом словно спохватывается, — и вы отдаете платок пани Наэль?
Обращение к Девушке остается безответным, последняя замечает лишь пани портную, и Наденька следует ее примеру.
— Умоляю! — перекидывает она все свое отчаянное внимание на Наэль, — продайте его мне! Этот платок! Эту боль…

— Вот как?! — странно кривит губы Наэль и видит сейчас исключительно одну особу. — Пани еще и вышивальщица?

— Продадите? — не унимается Коновалова, шаря взглядом по лицу обычно такой отзывчивой пани портной.
— А вы ведь знаете, о чем письмо? — Наэль по-прежнему замечает лишь Девушку.

— Оно написано было при мне, — неуверенно кивает та. — Но я только ищу работу, любую.

— Пани Наэль, — грудным голосом нараспев произносит Надя, берет Наэль за руку, и это действует, последняя, наконец, замечает Коновалову, но так, словно увидела ее только что.
— Платок, — с надеждой поет Коновалова. Наэль высвобождает руку из ее руки.
— Если пани Незнакомка оставляет платок мне, то я дарю его вам безвозмездно, — отвечает она со странной интонацией, будто изо всех сил пытается подавить в себе дикую ярость. Сложно сказать, чему или, точнее, кому эта ярость сейчас адресуется, но все непонятное тут же с головой тонет в пьяно-восхищенно-испуганных благодарных восклицаниях Коноваловой. Похоже, что за последние минуты ее опьянение опасно увеличилось и шкодливо, но закономерно отпустило все эмоции несчастной Наденьки из-под обычного контроля. Например, на едва слышный вопрос подруги, адресованный пани портной — «А что в письме, если не секрет? Два года назад — самый разгар войны», — Надя внезапно и очень яростно реагирует гневным:
— Я так и знала! Знала, что ты подцепишь заразу своего мужа и будешь видеть везде, во всех шпионов… Командуй же! Арестовать! Всех!

Размахивая руками, Коновалова выглядит так, будто выхватит сейчас шашку и двинется в бой. Её лицо раскраснелось, в голосе слышатся ноты безумия, вся она похожа на крепчающее торнадо. Что, однако, пугает лишь Девушку с мальчиком и Касей, а Максимову нисколько не трогает, она ждет ответа от Наэль.

— На самом деле ничего тайного, — довольно спокойно отвечает всем и за всех Наэль, — эта милая пани (в голосе все-таки проскальзывает злая ирония), позаботилась о моей тетушке еще до пересылки её в Аушвиц. Мудрая женщина в ответ просит отца позаботиться о ней. В то время дед был еще жив.
— Любую работу, — тихо, как в трансе повторяет Девушка.
— Зачем же любую? — внезапно и с той же едва уловимой иронией возражает Наэль. — Пани обладает таким мастерством и талантом. Вышивать шелком — да пани цены себе не знает! Вот только я попросила бы предъявить имеющиеся документы, на всякий случай. Муж пани Максимовой отвечает за нашу всеобщую безопасность, и он обязан знать все о горожанах и приезжающих.

— Точно! — вновь внезапно вставляет Наденька. — Вместе с этими подонками Коноваловым и Сычом! Машенька! Почему… — не успевает договорить она подруге.
— Думай о Мишеньке! — перебивает ее Максимова. Она не сводит внимательного взгляда с Девушки. Последняя, явно волнуясь, достает из внутреннего кармана документ, протягивает Наэль.

Очередной раз, смертельно обидевшись на подругу, Наденька, обнимая сына, причитает на родном языке, так и прорывающимся сквозь все внешние приличия — общаться в компании лишь на том языке, который понятен всем:
— Во всех абсолютно шпионов. В нашей соседке учительнице, в старом сапожнике, в моем… Мишеньке… — воспоминание о любимом человеке отдается такой болью в голосе, от которой, кажется, стекла в окнах сейчас растрескаются, лопнут и осыплются крошевом. — Как же ты похож на отца, сыночка! Ты — это все, что у меня осталось, и ради тебя я буду даже Коноваловой.

Наэль, едва заглянув в паспорт Девушки, отдает его Максимовой. Та изучает внимательнее, документ явно вызывает у нее сомнения.

— Я никогда не снимаю платок, — поняв напряженный взгляд Максимовой по-своему, поясняет Девушка. — Был пожар, и мои волосы обгорели. Это очень некрасиво сейчас выглядит…
Её вновь перебивают неконтролируемые откровения Коноваловой:
— Даже в старушке, которая десять лет на ноги не вставала, он сумел изобличить притаившуюся убийцу! Слышите?! — последнее слово кричит на польском.
— Прекрати! — отмахивается от него Максимова, как от докучливой мухи, отдает паспорт девушке и продолжает внимательно смотреть в ее лицо. — Вы, должно быть, долго ехали. Ваша тушь…
— Так же безвкусна, как мои нынешние манеры! — словно от невыносимой боли, кричит по-польски Коновалова. — Господи! Если бы только нашелся тот благословенный человек, который убил бы этого урода, уничтожившего во мне все человеческое… — ее голос слышен даже тогда, когда потерявшая терпение подруга, а за ней и мальчик с Касей уводят Надю.
— …я с благодарностью взяла бы на себя грех убийцы, — все еще возвращается ее высокий, полный отчаяния, голос. — Месть! Вот ради чего я еще живу! И упокоюсь лишь тогда, когда сдохнет…

0

3

Закрыв за буйными посетительницами, Наэль некоторое время постояла лицом к двери, чуть наклонив голову, словно пыталась разглядеть что-то на носках собственных туфель.
Голоса и топот за дверью стихли, растворились где-то в уличном гуле.
Задвинув металлический засов, Наэль поворачивается к Девушке, глядит на неё спокойно, как человек, принявший некое судьбоносное решение.

— Очевидно, пани только приехала. Есть у пани где остановиться? — голос Наэль подтверждает ее, полное уверенности, внутреннее спокойствие.
Правда, Девушке, видимо, не так легко поверить в столь быструю смену эмоций, и она все еще с подозрением, пусть и небольшим, глядит в ответ, затем спешно кивает, затем отрицательно качает головой.
— Это все вещи? — Наэль кивает на потертый чемоданчик и вновь, получив беззвучное подтверждение, странно подытоживает. — Хорошо. Значит, так тому быть.
Жестом она приглашает Девушку идти за собой. Та, едва успев подхватить чемодан, спешит следом.

Вместе они проходят небольшую портняжную мастерскую, где Девушка успевает заметить второе окно, закройный стол, печь с дровами и углем, высокое зеркало со старыми фотографиями, наклеенными рядом с ним прямо на стену…
На внутренней лестнице стоит страшный шум, он забивает все, едва Наэль открывает тяжелую дверь на площадку. Где-то по соседству явно работает токарный станок и швейная мастерская с десятком, наверное, машин.

Наэль пропускает Девушку на темную внутреннюю лестницу, быстро закрывает дверь своей мастерской на ключ и едва не подталкивает гостью сначала чуть вправо, а затем вниз к лестнице, еще более темной.
— Туда.
Девушка автоматически делает несколько шагов в темноту, пока не разворачивается в желании вернуться обратно, но Наэль грубо вталкивает ее в подвал, захлопывает дверь за собой. На фоне ставшего отстраненным шума слышится лязг задвижки.

Она чудом удержалась на ногах, при этом не проронила ни звука.
Когда словно нехотя зажигается тусклый свет и сонно расползается по глухим каменным стенам подвала с низким потолком и пустыми, пыльными стеллажами, Девушка затравлено оглядывается — пыль, паутина, уходящий в черную неизвестность коридор и запах сырости. От коридора Девушка бросает быстрый взгляд на Наэль, стоящую на ступеньке у закрытой на засов двери.

«Почему замок здесь изнутри? — вспыхивает и гаснет странная, а потому еще более пугающая мысль в глазах Девушки. — И что, в таком случае, еще более ужасное может скрываться в том коридоре?».

«Впрочем…»

Молчание затягивается удавкой.

— Что вам… Пани… Нужно? — от избытка переполняющих/перебивающих друг друга чувств и эмоций Девушка едва вспоминает слова явно не родного ей польского языка. — У меня есть только десять злотых…
Будто за деньгами она опускает руку в карман с пистолетом.
— …две марки и для вышивки шелк, больше нет ничего. Это правда.

Наэль опускает взгляд за рукой Девушки. Она не может знать, что там, но она точно это знает.
Сказать, что её удивляет факт появления именно этой особы с пистолетом, пользоваться которым ей явно не хватает ни умения, ни решимости?
Наэль ловит себя на мысли, что вряд ли.

— А вот именно правда мне и нужна, пани Малгожата Сикорска, — странной насмешкой выделяя имя, прочитанное ранее в паспорте Девушки, негромко отвечает Наэль. Не отводя глаз с заострившейся в уголках губ странной улыбкой, она отмечает, как в тишине медленно меняется суть взгляда незваной гостьи — словно песок в часах, сначала обнажается дикая ненависть, затем пересыпается в решимость на выстрел.

— Я убью тебя здесь, никто не услышит, — с тем же огнем в шепоте Наэль предупреждает Девушку. Она говорит по-немецки, и, возможно, поэтому смысл слов до Девушки доходит не сразу, а сначала заставляет ее шире распахнуть глаза. Ненависть в них теперь сменяется негодованием вперемешку с удивлением настолько сильным, что она просто не замечает, как сама переходит на более знакомый (родной?) язык.
— Меня… -то за что?! — удивление побеждает даже естественный страх.

«Наверное, взрослые так не умеют удивляться. Только дети и законченные эгоцентрики, —
тонкой усмешкой Наэль подтверждает себе собственную же языковую догадку, отводит взгляд от кармана с пистолетом и встречается глазами с Девушкой. В полутьме подвала не разглядеть цвета, но и не скрыть эмоций — они буквально излучаются невидимыми и очень осязаемыми волнами. Спокойная, если не сказать убийственная уверенность со стороны Наэль и пульсирующее, удивленное возмущение со стороны Девушки. — Меня-то за что?!» — словно еще звучит отзвуком в спертом подвальном воздухе.
— Расскажешь нам обеим, кто ты? — так же на немецком предлагает Наэль свое видение дальнейшего диалога, морщится на негодующее Девушкино «не понимаю», небрежно кивает:
— Весь этот маскарад. Эти платки. Это — ложь.

— Ложь?! — в тишине, установившейся после крика, Девушка некоторое время с ненавистью глядит на Наэль. Она вновь незаметно меняется. Она вдруг надменно и гордо выпрямляется.
— Хорошо, — ее голос становится иным. Медленно и сначала неуверенно, а потом смелее Девушка развязывает первый теплый платок, снимает, кладет на чемодан.
— Значит, ложь, — развязывает второй, останавливается. Наэль внимательно и слегка удивленно следит за её действиями. Что-то от извращенного стриптиза есть в происходящем. Но только там, где танцовщицы обнажают тело, Девушка делает заявку на душу.
Она медленно, с претензией на торжественность стягивает с головы второй платок.

Череп Девушки, должно быть, имеет идеальную форму, но как за маской-тушью, явно размазанной специально для того, чтобы сложно было разглядеть лицо гостьи, так и форма черепа слегка скрадывается безобразием уже почти зажившего ожога. Гордо посаженная голова на длинной тонкой шее золотится едва начавшими отрастать светлыми волосами, под ними, словно земля под редкой весенней травой, проглядывает кожа.
— Мое имя Маритта Бронте, — словно бросая правду под ноги Наэль, произносит Девушка. — Не было никакого пожара. Я была любовницей офицера СС, а эти… Честные люди. Просто сожгли мои волосы. На мне.

«Ты хотела этой правды?» — презрительно читается между слов Девушки. Ими она явно гордится, в чем-то бравирует. Однако, рассчитанного эффекта не получается. Наэль лишь кивает и предлагает коротким:
— И? — в глазах вежливое внимание с ожиданием чего-то действительно важного в продолжении.
Девушка проглатывает обиду.
— Разве не поэтому ты хочешь меня убить? — гордо интересуется она, и это неожиданно задевает спусковой крючок в самообладании Наэль.

Ответ в её глазах, возможно, был бы красноречив, говори она с иной собеседницей, но Девушка видит лишь, как взгляд Наэль леденеет странной яростью, с лица уходит даже намек на усмешку, как в звенящей тишине она берется за концы сантиметра, висящего на шее, слегка вытягивает их.
— А это уже знакомо? — едва справляясь с тихой яростью в своем голосе, произносит Наэль. Видит в лице Девушки настоящий испуг, как она сухо сглатывает, а её рука вновь медленно опускается в карман с пистолетом, но пальцы при этом двигаются нервно, словно урывками.

Нащупав оружие, Девушка замирает. Она боится и ненавидит, но самое главное, она вновь уверена в какой-то неизвестной Наэль правоте — это удивительно!

— Хорошо, — этим словом (одним-единственным словом) Наэль вновь отменяет убийственность ситуации. От ее внимания не укрывается едва заметный вздох облегчения Девушки.
«Мне впору самой делать удивленное лицо и вопрошать — меня-то за что?» — прячет самоироничную усмешку под ресницы.
— Ты сказала, что письмо было написано при тебе. Это правда? — спрашивает Наэль, решая зайти с другой стороны.

Приходя в себя, Девушка медленно переводит завороженный взгляд с рук Наэль, держащих концы сантиметра, на ее глаза. Ее собственный взгляд становится осмысленным лишь несколько секунд спустя.

— Нет. Я его украла, — в голосе Девушки легкая озадаченность и еще более заметная тень облегчения.
Наэль согласно кивает. Она будто уже знает правду. Или лишь частично.
— Зачем?

Девушка тихо вздыхает, опускает глаза.
— Эта женщина… — она явно не хочет говорить, — бывшая надзирательница из концлагеря. Она хотела убить старика, выпытать у него, где еврейские деньги, и убить.

— Откуда знаешь? — вновь странно соглашается с услышанным Наэль.

— Она сама мне рассказывала. Она забрала меня после (указывает на голову) того, как это случилось, и всё время держала в плену в своем доме, била, требовала деньги Хенриха. Оставила в живых только потому, что я обещала отработать вышивкой. Моя работа дорогого стоит.

Слушая Девушку, Наэль отпускает сантиметр. Не сказать, что она выглядит озадаченно, но что-то явно не укладывается в ее голове. Она достает из кармана портсигар и спички, из портсигара сигарету.

— Странная женщина. Тебе не кажется? — подкурив, спрашивает Наэль. Она чувствует правду, но эта правда никак не вяжется с чем-то Девушке неизвестным.
Последняя пожимает плечами:
— А разве нормальная женщина стала бы надзирательницей в лагере смерти?

Похоже, она никогда не задавалась этим вопросом.

«Странно, как изменились наши голоса в этом разговоре».

Наэль согласно усмехается, кивает, смотрит на Девушку сквозь дым.
— Значит, она хотела денег?

«Мы говорим об одном и том же, но оно совершенно разное» — удивлением, осознанием расстилается в сыром пространстве подвала взаимное понимание.

— Она собиралась летом бежать дальше на запад, в Америку, — Девушка не врет. — Знаю, что она в том городке работала санитаркой в местной больнице.

— Где держала тебя?

— Да. Она воровала в больнице спирт и документы.

— Паспорт оттуда? Как ты выбралась?

В процессе разговора Девушка успокоилась, возможно, этому поспособствовала еще и страшная усталость, которая теперь отчетливо проглядывает в голосе и лице.
— Мне повезло. Она собиралась убить меня перед побегом, но сама сдохла раньше. Выпила что-то вместо спирта. Она держала меня в подвале. Когда напивалась, приходила «поговорить», и если бы в тот день не заявилась, мне никогда бы не выбраться. Это судьба.

— Или чье-то проклятье, — слушая Девушку, Наэль в несколько глубоких затяжек докуривает сигарету, бросает окурок на земляной пол, тушит.
— Ты не случайно пришла сегодня сюда и не к моему деду, — непонятно, спрашивает она или утверждает.

Девушка молчит. В тишине она опускает и вновь поднимает глаза. Она не успевает ответить, Наэль вновь опережает ее:
— У тебя есть еще кто-то здесь? Родные, любимый? — кажется, она уже что-то решила для себя и ей не терпится привести это решение в исполнение. Это как искра на «свече», которая в следующее мгновение приведет в действие громоздкий механизм.

Девушка отрицательно качает головой.
— Нет. Осталось только одно дело, — она заканчивает фразу на высокой ноте.

В тишине Наэль смотрит на Девушку, ожидая продолжения (судя по интонации, оно должно быть), но его не случается, и еще пару секунд подождав, Наэль согласно кивает.
— Хорошо. Значит, так тому и быть. Сегодня вечером мы разберемся со всеми этими делами и расставим точки. Я могла бы подождать, если тебе было бы нужно, но тебя видела Максимова. Она явно зацепилась… поэтому времени у нас нет. Если согласна — надень платок и иди за мной. Если нет, то еще можешь уйти, и я не стану тебя преследовать…

«Кажется, рваные фразы заразительны» — Наэль, замолчав на полуслове, явно хотела сказать что-то еще, но наступила тишина. Некоторое время они с Девушкой смотрели друг на друга.
Наэль могла бы добавить многое, но поняла, что не может сейчас сказать ни слова. Она вдруг очень ясно осознала, как невыносимо ей нужен этот вечер, который рассудит, наконец, прошлое, и одной из них даст настоящую жизнь и прекратит этот бесцельный морок.

Не названная пока по имени Девушка расправляет, слегка встряхивая платок, что так и держала в руках. Взмахнув, она укладывает его на голову, повязывает на манер косынки, наклоняется, берет второй платок и чемодан в руки.
— Я готова. Я… согласна.

— Значит… — Наэль открыла скрипнувшую ржавчиной задвижку двери, кивком пригласила Девушку выйти. — Прошу, пани.
Возможно, она неосознанно еще раз предлагала уйти и, пропуская Девушку вперед, как бы говорила — «путь свободен».

0

4

«Странно, как негромкий и… какой-то нежный голосок может звучать так твердо. О нем не скажешь «решительно» — поднимаясь вслед за Девушкой, Наэль смотрит на легкую фигуру впереди. В рассеянном свете она кажется невесомой и нереальной. Сделав несколько шагов, Девушка останавливается на площадке, медленно оборачивается, и вновь этот странный взгляд — будто спрашивающий о чем-то на непонятном языке, который Наэль знает (знала наверняка), но забыла.

На площадке с портняжной и швейной мастерскими, уходящей вверх лестницей и кривым коридором, петляющим куда-то еще вместе со звуками дня, по обеим пронесся сквозняк — тронул волосы Наэль, платок Девушки, заставил вдруг глубоко вдохнуть, словно их окатили холодной водой. Этот поток застал их врасплох, неожиданно дал почувствовать жизнь в мимолетности и бесконечности одного единого момента.
Где-то вверху захлопали двери, и невидимый парень прокричал тоном отчаянной жажды жизни:
— Мать вашу! Весна-а-а! — его голос эхом рикошетит о стены. — Я люблю!

Оглянувшись на Девушку, Наэль встречает взгляд, полный спокойной уверенности в своей правоте. От него ей становится жутко и как-то торжественно.
— Ты понимаешь?.. — непонятно произносит она на перекрестке лестниц, судеб и сквозняков — «что правда есть только одна». Она не сказала эти слова, передумав в последний момент.
— Да, — тихо отвечает Девушка, не договаривая — «понимаю больше, чем могу сейчас объяснить». Хотя, на самом деле все довольно просто — она пришла за истиной, все остальное не имеет значения.

— В таком случае, прошу, — Наэль смотрит тепло, со странным светом какого-то нового уважения, которого Девушка еще не видела.
— Благодарю, — ступая за Наэль вверх по лестнице, сначала торжественно, а затем всё быстрее и совсем уже по-ребячьи Девушка включается в несерьезную игру «догонялки». Бег по ступеням вверх сбивает дыхание, разогревает кровь, запуская сердце вскачь.
На второй площадке с квартирными дверями Наэль на ходу оглядывается и кричит:
— Нам еще выше! Прошу не удивляться! Там необычно!

Что она имела в виду, Девушка понимает, преодолев следующий лестничный пролет. Место чем-то похоже на странную крышу с катакомбами «чердаков» бывших квартир, заваленную битым кирпичом вперемешку с каким-то полинялым тряпьем и ограниченную, словно странным забором, остовами фасадных стен. Судя по оконным проемам в тех фасадах, раньше у дома было не меньше четырех этажей, а, возможно, и больше. Теперь же осталось два жилых, откуда пришли девушки, и одна-единственная квартира от этажа третьего. Наэль открывает дверь, жестом приглашает Девушку пройти вперед.

В квартире темно и довольно прохладно. Наэль стремительно (будто еще бежит по лестнице) проходит через гостиную и распахивает заколоченные фанерой балконные двери. Выглядит это так, будто день вдавливает их в квартиру и буквально вливается дневным солнечным светом, городским гомоном, чем-то уже прожитым и только еще обещанным. Стоя в потоке этого водопада реальности, Наэль оглядывается на Девушку, остановившуюся в дверях. Невидимый поток сбивает и топит все на своем пути, кроме них двоих.

«Весна» — одними губами произносит Девушка. Она не может видеть глаза Наэль, но видит их. В их глубине странный огонь — он нежный и одновременно губительно бОльный.
С криком «Весна!» Наэль попеременно открывает заколоченные фанерой рамы еще двух больших окон. Теперь из водопада жизнь превращается в океан и жалует в гости не только мощью, но и глубиной, а еще бесконечностью и неожиданными солеными брызгами на ресницах.

Оглядевшись вокруг так, словно только проснулась, Девушка поднимает глаза на приближающуюся Наэль.
— Это место… — и голос у нее оказался тоже словно спросонок.
— Мое прошлое, — подсказывает Наэль, внимательно глядя в ее лицо, а Девушка смотрит мимо и вслух сверяется с памятью:
— Так же стол и балкон, мама…
Взгляд уже бесшумно расставил мебель, сменил цвет стен и украсил окно занавеской ручной вышивки.
— Но пани не варшавянка, — вплетается в солнечную картину голос Наэль. Девушка замечает ее совсем рядом — лицом к лицу.
— Я… ленинградка, — почти шепотом отвечают губы.

Голоса в холодной тишине квартиры приземлили сказку. Почти незнакомки вновь стоят посреди подряхлевшей за время войны и бедствий комнате, хранящей теперь лишь следы былых счастливых дней. Связавший внезапно девушек странный ветер опал. Они вновь стали двумя холодными скалами безымянного каньона.
— С берлинским акцентом? — Наэль выгибает бровь, но явно отчего-то сама уже сожалеет о своем вопросе. Возможно, она вспоминает логичный ответ. Девушка отводит взгляд:
— Я долго жила там, я была любовницей офицера СС, — скучно напоминает ее голос.

— Хорошо! — резко отвечает Наэль. — Оставим это. Всё оставим до вечера. Я должна кое-что доделать, а пани пусть располагается. Уголь и дрова я принесу, камин, — (оборачивается, показывает), — и там еще печь для готовки с титаном и даже ванна сохранилась. Можно нагреть воды. Её сколько угодно, а вот электричества нет, керосин и лампа в чулане.

Замолчав на полуслове, Наэль внимательно смотрит в освещенное ярким солнцем лицо Девушки. Она будто еще раз сверяется с чем-то, будто проверяет сама себя на правоту.
— Как… Как мне обращаться? — спрашивает последняя, и в этом ее вопросе слышны сходные взгляду Наэль сомнения.

— А, в самом деле! — со странной интонацией живо соглашается первая. — Мы же не знакомы! — она протягивает руку. — Нелли.

«Мы действительно абсолютно незнакомы!» — ясно вдруг понимают обе, но вторая оставляет за собой право умолчать.

— Очень приятно, — вместо имени в ответ произносит Девушка. За крепким рукопожатием они, отражаясь зрачком в зрачок, пытались угадать в темноте чужой души что-то очень важное для себя, но видели лишь отражение тьмы собственной.

Наэль отвлеклась первой. Она оглянулась на стены комнаты.
— Но это имя почти забыто. Я давно привыкла и предпочитаю, в этом доме особенно, Наэль. Хоть это и не женское имя, правда, не все о том знают.
Лицо Девушки вдруг высветляется слабым лучиком улыбки.
— Почему?

«Долгая история» — обычно отвечает Наэль, если вдруг кому-то приходит в голову задать именно этот вопрос. Со временем таких людей все меньше и последний раз она уже не помнит, когда его слышала.
— Так получилось из-за Натана, — отвечает исключительно потому, что сейчас не лучшие время и место для такого подробного ответа, а идеальные.
— Моего кузена назвали Натаниэлем в честь деда, для домашних — Наэль. Мы с ним были неразлучны, как сиамские близнецы. Всегда только вместе, а потом он в тринадцать лет глупо умер от тифа.

Девушка не задала следующий вопрос — «вы жили здесь?». Она только окинула квартиру взглядом.

— Он со своей матерью, — отвечает Наэль. — Тетка Марсель вообще была француженкой, а наша квартира была там.
Наэль оборачивается, показывает в широко раскрытые двери балкона, за которыми теперь видятся только развалины дома напротив.
— Летом будто за одним столом ужинали.
Следя за рассказом Наэль, Девушка будто видит все эти прежние — два распахнутых навстречу друг другу балкона с придвинутыми к ним столами, людей за ними.

— Я однажды подшутить над всеми хотела, — продолжает Наэль новой волной, — а если честно, просто скучала по нему очень, по нашим проделкам. Я оделась в его вещи, села здесь с его кружкой. Мать с отцом чуть сердечный приступ не хватил, а тетя Марсель наоборот, так обрадовалась, прямо ожила.

...она сказала тогда, что Нелли единственная из всей их фамилии принесла ей истинную радость. Много позже, глядя на видимую лишь ей гостью с косой измученная тоской по давно ушедшим сыну и любимому, никогда не бывшим ее законным мужем, Марсель подтвердила их странной приемной душе-дочери...

— Я играла в Наэля до тех пор, пока однажды не поняла, что им себя чувствую более естественно, чем Нелли, — слегка щурясь, Наэль оглядывается на прошлое. — К тому времени все вокруг, кроме моей мамы, тоже привыкли к Наэлю.

Не договаривая или, наоборот, сказав даже больше, чем хотела, она разворачивается, идет к дверям, затем резко оборачивается к Девушке, стоящей на прежнем месте.
— Чуть не забыла! Ни в коем случае нельзя наступать на половички — тот и тот, видно?
Девушка оглядывается, кивает.
— Там «слабый пол». Провалитесь к токарям через этаж.

Девушка вновь согласно кивает. Наэль вновь отворачивается, открывает дверь, сквозняки лохматят ее волосы.

— Нел…ли. Наэль, — она неуверенно оборачивается, когда ей почудился зовущий голос. Произнесла ли ее имена Девушка, Наэль так и не поняла. Та смотрит вслед, и это похоже на секунды затяжного падения.

— Извините. Я… Спасибо! — по губам Девушки читает Наэль. Звук ее голоса заглушают крики людей с улицы — «давай, давай!» шумит народ, а затем грохот обрушившегося дальше по улице фасада здания. Где-то ухнула очередная стена.
— Этой квартиры тоже скоро не будет, — зачем-то уточняет Наэль. — Пойдет под снос.

0

5

Повторив еще раз — «Я скоро вернусь» — Наэль вышла, сквозняк захлопнул за ней дверь. Осталось лишь повернуть в замочной скважине ключ. Нет, она не боится, что Девушка сбежит в ее отсутствие. Она только не хочет, чтобы кто-то иной заглянул к ней в гости.

«Максимовы — одна сатана. Наверняка этот гэбэшник уже в курсе прибытия подозрительной особы. Уж слишком к ней приглядывалась пани Мария, да и подруга ее права насчет «мужневой заразы» видеть вокруг шпионов. Не думаю, что среди бела дня он станет дверь ломать, поэтому замка пока хватит».

Размышляя так, Наэль спускается вниз, ныряет в фамильную мастерскую - набрать дров, большое ведро каменного угля и отнести все это наверх.
«Беседовать все-таки лучше в тепле, даже если одну из нас в конце той беседы ждет смерть».

«Можно подумать, мы с ней не убить друг друга собираемся, а устроить романтическое свидание» — щекоткой смешит мысль.
С какого-то момента все вообще вдруг стало на удивление легко. Наэль давно подозревала, что похожей легкости никогда в ее жизни больше не будет, но кто-то в небе снова переписал черновики.

«Это понимание пришло после моего решения не убивать тебя. Я оставила тогда стремление непременно отомстить, осознав бессмысленность данного акта, но после так и не смогла найти в себе причину жить, и вот теперь жизнь сама столкнула нас лицом к лицу. Мы действительно должны поставить точку, даже если она будет иметь вид входного отверстия от пули в висок».

«Все сходится. Всё рано или поздно разрешается наилучшим образом. Я словно чувствовала, когда не взяла последних заказов, что не успею их завершить. Теперь я спокойно уйду, не оставляя долгов, и это тоже правильно».

Собрав ношу у двери, Наэль вспоминает еще кое о чем, заглядывает в закрытую лавку — медальон и письмо одиноко лежат там на стойке, она забирает их. Пробежав еще раз глазами ровные аккуратные строчки, Наэль открывает в мастерской печь (в ней едва теплятся угли), бросает туда и бумагу, и чью-то, возможно, реликвию, кладет сверху несколько поленьев, насыпает комки угля.

«В конце концов, они загорятся и в этом локальном пожаре от письма не останется даже пепла, а от медальона лишь бесформенная лужа, да и та потеряется в куче золы, как жизнь обычного неизвестного человека в истории целой страны или войны».

— Да, мы действительно незнакомы, — глядя, как медленно разгораются дрова в топке печи, задумчиво произносит Наэль. — Всё, что я видела, слышала, узнавала о тебе — это будто о другом человеке.
Огонь разгорается в памяти, делает светлее и больнее неоспоримые факты.
— И, тем не менее, это ты, — Наэль закрывает заслонку топки. — Можно спорить с чем угодно, кроме немецкой бюрократии, холодно и дотошно зафиксировавшей факт совершенного действия официальным протоколом.

***

Девушка не врала, когда говорила, что эта квартира напоминает ей ленинградскую, ту, в которой она родилась и выросла. Вернее сказать, не всю, а всего лишь одну комнату из общей прокуренной коммуналки, но схожи эти две комнаты из разных вселенных до суеверного ужаса.
«Чем?»

Девушка слышала, как после ухода Наэль в дверном замке повернулся ключ, что, впрочем, нисколько не напугало и не напрягло.
«Нелли-Наэль каким-то странным образом понимает, что я никуда не убегу, значит, на то у нее есть свои причины» — не спеша обходя квартиру, Девушка, скорее, пытается объяснить себе феномен схожести совершенно разных миров, чем догадываться о том, «зачем Наэль закрыла дверь».

«Она странная, — думая одновременно о квартире и хозяйке, мысленно отмечает Девушка. — «Но кто из нас после всего пережитого остался нормальным? И что вообще значит таким быть?».

Посредине комнаты, видимо, с самого сотворения мира стоит овальный обеденный стол. С таким в комплекте должно быть не меньше шести стульев, но сохранились только три. Возможно, недостающие сгорели когда-то в камине, раззявившим прямоугольный рот по левую сторону. По правую темнеют пути в кухню и ванную, дальше у стены притаилось старое канапе, затем окна и балкон, снабжающие сейчас квартиру светом и свежим апрельским воздухом. По левой стене резной сервант, удивительно сохранивший свою хрустальную и фарфоровую начинку в виде тарелок и рюмок, комод с рамочками фотографий на столешнице и стене, камин, занавешенная пыльными портьерами дверь в спальню, а перед ней «стоп-коврик», предупреждающий о расположенном под ним неком «слабом поле».

Прислонившись к краю стола, Девушка достает из кармана пальто пистолет — маленькое произведение искусства фирмы Walther, несущее верную смерть.
«Если только хватит смелости нажать на курок» — мысленно добавляет она, вспоминает, как почти это сделала сегодня в подвале. Но как не бывает чуть-чуть беременных, так и почти выстрел — это не выстрел.

— Она другая, — очень тихо вслух произносит Девушка. Разглядывает оружие, а вместе с ней на пистолет офицера Люфтваффе пялятся люди со старых фотографий, включая ту самую странную девчонку с мальчишеским теперь именем. Ей предназначалась нерешительная пуля, она глядела на Девушку с разных карточек и очень отличалась от тех служебных фотографий, что Хенриху удалось вынести из канцелярии.

«Она оказалась совсем не такой, как они говорили, — пораженчески признает Девушка. Она знала о Нелли, оказавшейся Наэлем, многое, но увидела сегодня впервые в жизни. — И поняла, что одно дело представлять, как ты благородно вершишь правосудие над безжалостной убийцей, а другое смотреть в глаза живому человеку, девушке, пережившей ад и наверняка имевшей причину поступить так, как она однажды поступила».

Звук открывающейся двери заставляет вздрогнуть. Задумавшись, Девушка не слышала, как Наэль открывала замок, но в последний момент успела нервно спрятать пистолет в карман и обернуться. Наэль переставляет из-за двери сначала ведро угля, затем вязанку дров и это выглядит так неправильно мирно.

«Неправильно мирно?! Правильнее мы должны вцепиться в горло друг другу?».

— Я… помогу, — Девушка спешит навстречу. Ее начинает бить дрожь, и она буквально хватается за ведро с углем. Вдвоем с Наэль они переносят груз в затемненную кухню.

«Обыденно. Просто».
«Будто и не было никогда войны, лагерей смерти и крови на дрожащих от вины руках» — сжимая пальцы, Девушка отступает назад. Во все глаза глядит на Наэль, как, сгрузив ношу у печки, та поправляет вязанку, затем отряхивает ладони и ладонями одежду.

«Простите… я не могу, она другая!» — Девушка зажмуривает глаза и отрицательно мотает головой. Её крика не слышит никто…

— Что случилось? — слегка встряхивают за плечи невидимые руки. Одна рука, взяв за подбородок, поднимает лицо.
Наэль стоит рядом в той же номинальной границе между тенью кухни и светом гостиной. Девушка не видела, когда она здесь оказалась, она освобождается, отступая на шаг:
— Всё… уже в порядке, — поднимая ладони, словно сдается и прячет глаза или, вернее, бездонный, нечеловеческий страх в глазах.

— Сегодня особенный день? — с непонятной интонацией и почти неразборчиво произносит Девушка, будто пытается спрятаться за слова, убежать.
— Сегодня особенный вечер, — поправляет Наэль, не соглашаясь с таким ее «побегом», еще внимательнее глядит на Девушку. — Но еще можно передумать, уйти.

Та отрицательно качает головой. Она уже почти справилась с непонятным Наэль приступом.
— Что нужно сделать? — голос ее тоже звучит тверже.
— Мне нужно закончить кое-какие дела, а пани может протопить пока печку с полным титаном. Нам тогда хватит воды на две ванны.
— Да, хорошо, — следует твердый ответ. Девушка пришла в себя и теперь почти как раньше смотрит на Наэль.

Глаза обеих привыкли к тени полумрака, но еще не привыкли друг к другу.
«Что они думают изменить этим вечером? Просто умереть и тем самым отменить историю? Отменить убийства? Искупить прерванные жизни ценой своей смерти?».

— У… пани, кстати, есть красивое платье? — придумав вопрос, Наэль окидывает гостью профессиональным взглядом — рост, размер.

— Да, — негромко отвечает Девушка. — Есть.

Наэль согласно кивает, и этот жест, скорее, похож на слабый поклон — благодарность.
— А красивая обувь? Я могу достать…
— Не нужно. У меня есть туфли. Они не новые. Но в хорошем состоянии.

— Сегодня в поезде, — негромко произносит Девушка, — и на улице потом говорили — великая суббота. Что это значит?

Наэль чуть поднимает брови.
— Разве вы не знаете? Сегодня ночью укрепится их вера в воскресение.

Она видит, как Девушка едва заметно пожимает плечами. Некоторое время стоит, задумавшись, а потом поднимает глаза.
— Ты… тоже веришь? — нарушает она новую паузу новым вопросом. — Вы… простите…

В другое время этот вопрос Наэль сочла бы крамольным, неприличным или даже издевательским.

«Но не в этот день и не с этой странной странницей» — мысленно отвечает Наэль себе самой, с удивлением читая тот же ответ в серых глазах, приобретших еще более непостижимый оттенок в светотени границы.

— Сегодня это удивительно не кажется мне абсурдом, — медленно проговаривая, словно еще раз мысленно проверяя каждое слово, отвечает она. — А… вам?

0

6

Она не ответила на прямой и простой вопрос. Она сказала — «Я сделаю все к вашему приходу. Можно не волноваться».
Наэль аккуратно закрывает дверь в свою мастерскую со стороны внутренней лестницы. Её колотит ярость.
Странная какая-то ярость…

Из лавки доносится стук. «Наверное я забыла перевернуть табличку» — мысленно отмечает Наэль и тут же забывает о постороннем внешнем мире. Гораздо больше ее занимает незнакомое и непонятное внутреннее состояние. Странное неспокойное спокойствие, поселившееся в теле неизвестным официальной медицине вирусом, обойдя сознание, принципы, волю…

«Мы понимаем друг друга лишь в моменты, когда не пытаемся понимать, — выдает разум сумасшедший подытог. — Но и это не точно. Может быть, самообман или выдавание желаемого за действительное».

Действуя словно во сне, Наэль открывает тайник, замаскированный под кирпичную кладку, достает из него деньги, прячет в карман брюк, достает маленькую шкатулку, вынимает из шкатулки золотые перстень и цепочку, продевает одно в другое, надевает на шею и прячет под одежду.

Из лавки вновь доносится стук, но в этот раз Наэль его даже не слышит. Она бросает взгляд на старинные стенные часы, оставляет шкатулку на столе, в шкатулке остаются золотые украшения, что ей дарили в прошлой жизни родители и дед.
Расправив подвернутые рукава рубашки, она задумчиво подкалывает манжеты, снимает с манекена и накидывает на плечи пальто полувоенного кроя, надевает шарф.
Семейное портняжное ремесло — очень полезный навык в личном пользовании. Оно дает возможность одеваться именно так, как ты хочешь, независимо ни от чего.

— Тук-тук, — в дверь мастерской со стороны внутренней лестницы заглядывает Кася, ловит взглядом Наэль, одаривает широкой улыбкой. — Куда это мы собрались такие красивые?

Её голос возвращает Наэль из мира непонятных дум в реальность.
Приближаясь, Кася по-хозяйски оглядывает подругу, стоящую перед зеркалом. Недавно сшитое пальто (по образцу с фотографии Марлен Дитрих) ладно сидит на стройной фигуре, с ним идеально сочетаются брюки, туфли и шарф.
— Прибежала так быстро, как смогла, — Кася поправляет воротничок на пальто Наэль, заглядывает через плечо в зеркало. — Там к тебе, между прочим, товарищ Максимов стучится.

Чувствуя некоторую благодарность Касе за то, что она именно такая — земная, добрая, непосредственная, Наэль интимно улыбается ей тем же зеркальным путем, тихо переспрашивает:
— И чего же он хочет, наш товарищ?
Улыбка Каси в ответ становится еще теплее, хотя, казалось бы, уже некуда.
— Не знаю, с гармонистом сейчас на крыльце шепчется. — Она гладит плечи Наэль лукавым взглядом, — с нами эти товарищи не разговаривают, только глядят по-волчьи. Я их боюсь.
— А меня не боишься? — поворачиваясь, Наэль обнимает Касю за талию, отчего вторая едва не задыхается чувствами.
— Что ты… Тебя я люблю, — выдыхает она, глядит в глаза странной своей подруги, пытаясь понять ее настроение. Она никогда не может правильно отгадать.
Наэль с улыбкой глядит на Касю, целует в лоб.
— Теперь совсем другое дело. Теперь тебя любят все зеркала, — шепчет она Касе на ушко. Та хочет что-то ответить, но Наэль касается пальцами ее губ.
— Погоди. Просто послушай. Можешь?

«О! Эта нелегкая, почти невозможная просьба для молодой женщины!».
Слегка отстранившись, Кася корчит гримаску, а потом неуверенно улыбается и кивает.
«Какие жертвы! Какое усилие над собой» — Наэль со странной своей улыбкой делает полшага назад, берет руку Каси, поворачивает ладошкой вверх, другой рукой достает из шкатулки цепочку с амулетом, кладет на ладонь Каси.
— Это на дочь, — произнося, она взглядом запрещает говорить. Кася молчит, но лицо ее красноречиво выражает бурю эмоций.
— Это на сына, — Наэль кладет Касе на ладонь второй амулет, кладет серьги:
— Это на память обо мне, — своими руками она зажимает Касин кулачок.

— Когда мы встретились… — отвечает Касиным глазам тихо Наэль, — ты была мертвее этого города, а теперь жива. Теперь мне пора тебя оставить. Мне самой пора решить свой собственный вопрос «быть или не быть». Смерть пресытилась. Жизнь кипит вокруг нас, в нас, в твоих будущих детях.
Кася невольно копирует странную полуулыбку Наэль, а та шепотом продолжает:
— Первые двое точно мои. Если захочешь, назови их Нелли и Наэль, а если не захочешь, то я тоже не обижусь.
— Про меня говорить будут разное — не верь и не спорь, так безопаснее. О том, что у нас с тобой было, никогда никому не рассказывай, так правильнее…

Послушно молчащая Кася крепко обнимает Наэль и дальнейшего уже не слышит. Не хочет слышать. Самое страшное уже прозвучало…
Наэль гладит ее волосы.
Понимая, что эта минута последняя и что она всегда знала — Наэль однажды уйдет, Кася ищет важные слова, но никак не находит и сбивчиво выдает все подряд.
— На Маршалковской новое ателье открылось, там швеям больше платить обещают, чем здесь пани Агнешка. Сюзанка узнала о своей семье, представляешь, они живы! Они смогли бежать через лес, кажется… А пани Коновалова зовет меня работать у нее. С Мишенькой заниматься. Она говорит очень странные слова. Совсем как ты сейчас, и я не понимаю ничего.

Она не хочет понимать. Это ясно обеим. Она хочет, чтобы этих слов никогда не было.

— Будь осторожна с панами Коноваловым и Максимовым, — отвечает Наэль. — Они любят заставлять всех делать то, чего как раз очень не хочется. И не повторяй слова за пани Надей. Она говорит очень опасные вещи.

— Думаешь, пан Коновалов и правда арестовал первого мужа пани Нади, чтобы на ней жениться? — Кася аккуратно стирает пальчиками с ресниц выступившие слезы.

— Именно об этих словах я тебе говорю, Кася, — мягко отвечает Наэль. — Пообещай мне, что будешь очень рассудительной и осторожной. Теперь должна такой быть за нас всех.

По лицу Каси катятся слезы. Пальцы уже не спасают.
— Тогда пообещай мне, что никогда не уйдешь! — умоляет она. — Я люблю тебя! — кричит Кася. — Я никогда тебя не забуду! Я…

Не удерживая слез, она убегает из мастерской и очень громко хлопает дверью. Так, наверное, звучит гильотина, отсекая от мира живых новые души.

В воцарившейся тишине Наэль вновь поворачивается к зеркалу, поправляет пальто, волосы. На нее смотрят лица с фотографий на стене — большая некогда семья, в которой я была сначала родной, теперь самозванкой…
— Но это не важно… если бы не та причина, что хозяйничает сейчас в квартире, мы были бы еще вместе.
Оставив свой голос молчаливым кадрам из прошлого, Наэль покидает мастерскую, мысленно обещает: — «Мы скоро встретимся с вами. Сегодня».

***

Стоя на коленях перед топкой печи, Девушка определенным образом укладывает в ней старую сушь, затем дрова, сверху уголь.
Она точно знает, что за чем, не торопится, не сомневается, и что-то медитативное есть в ее движениях, словно она находится сейчас одновременно в нескольких мирах — в берлинской квартире, где в ее обязанности входило растапливать печь именно таким образом — на коленях, медленно. В квартире варшавской нет никаких правил, но Девушка старательно укладывает последние штрихи. Одна искра должна воспламенить всю пирамиду.

Одна. Искра.

Чиркнув спичкой, Девушка на миг замирает. Как в немом замедленном кино — слабые искорки и язычок пламени, словно магия, рождаются на тонкой лучинке. Подняв ее к лицу, Девушка глядит сквозь полупрозрачную светящуюся плазму, пытается разглядеть за ней еще более отдаленное прошлое: пожары в разрушенных и разграбленных домах; костры в заброшенных подвалах; печь в коммунальной кухне и свечи маленьким островком в темном океане большой комнаты. Их светом ловкие пальцы вышивают цветы и диковинные узоры. Присмотревшись, Девочка понимает, что это не свет, а иголка и шелковая нить слегка поблескивают в руках бабушки.

С шипением Девушка отбрасывает догоревшую спичку, обжегшую пальцы, хватается за мочку уха. Вокруг нее снова темная и давно не топленная никем кухня из чужой жизни, фрагменты чужой, чуждой истории.
— Которая тоже скоро закончится, — Девушка достает вторую спичку, чиркает и подносит родившийся огонек к суши в основании растопочной пирамиды.
— Ешь, — тихо говорит она новорожденному.
Лизнув сушинки, огонек жадно вцепляется в них, как голодный зверек. Он набрасывается на все, до чего только может дотянуться. Но в отличие от обычного зверька сила огня не ограничена слабым телом. В мгновение ока трепетавший на ветру язычок становится гудящим от мощи пламенем — неистовым, радостным и злым.

Закрыв дверцу топки, Девушка поднимается, стряхивает с коленей налипший сор.
Магия произошла — в пустой и безжизненной квартире забилось сердце, легкие наполнились воздухом, душа пронизала пространство своим присутствием.
— Реаниматор я лучший, чем убийца, — Девушка с некоторым сожалением обводит взглядом ожившее пространство. В полумраке небольшой кухни еще довольно холодно, но гудящая тягой печь словно греет авансом, обещанием или предчувствием.
— Она сказала, что здесь все снесут, — вновь сама себе произносит Девушка. — Сегодняшний вечер будет не особенным, а последним.

— Странно мы понимаем с ней друг друга. Лишь когда не пытаемся привязаться к словам, не ищем в словах смысл — он появляется сам по себе. Он словно вообще иной, нежели то, что произносится вслух.
После кухни Девушка заглядывает в чулан в поиске обещанных там ламп и керосина — пока в окна светит белый день с золотым солнцем, найти что-либо в разы легче. Порядок в чулане почти идеален — все аккуратно разложено по местам, чего не скажешь, например, о других уголках квартиры.

Собрав находки, Девушка приносит их в комнату. Лампы ставит над камином, склянку с керосином вниз.
За широко распахнутыми рамами и балконными дверьми день медленно настаивается в вечер, тени становятся длиннее, а воздух прохладнее. Надо бы закрыть рамы, чтобы сохранить тепло, но хочется еще хоть немного солнца. Девушка не врала, когда говорила, что последние несколько месяцев она провела в плену в подвале.

Впрочем, панорама разрушенного и живущего предчувствием восстановления города вдруг перестала радовать Девушку. Все это буйство энергии, безудержная радость бытия, захватившие с раннего утра, едва она только сошла с поезда, теперь улетучилась одним простым пониманием:
«Мою душу заново не отстроить. Мне осталось жить лишь до вечера, и это вовсе не плохо и не страшно. Ночью меня не станет. Нужно только сделать всё красиво».

Есть своя мистическая прелесть, тайная ритуальность какой-то потусторонней цивилизации в неторопливых движениях Девушки. В том, как она закрывает окна и балконные двери — прикрывая теперь пространство от солнечных глаз, растапливает камин. Смахивает пыль с полок и фотографий, сметает сор с матово отражающего огонь камина, старого паркета.
Под половичком, прикрывающим «слабый пол», скрывается язва черного ожога, словно в этом месте сквозь пол прошло пушечное ядро.

Закончив с уборкой, Девушка кладет свой чемодан на диван, открывает его, достает из чемодана один за другим два вышитых шелком платка, платье, чулки. Рядом ставит небольшую шкатулку — в ней зеркальце, косметика, духи. Это все, что Девушка взяла из добра отравившейся сумасшедшей тетки в плату за свой плен.
Она не чувствовала ни обиды, ни злости, ни даже страха, пока та, умирая, корчилась в страшных муках.
Странно, но у страха, видимо, есть какой-то предел. У Девушки, спокойно сейчас вдыхающей аромат духов, за которые та тетка, возможно, даже убила их хозяйку, этот предел остался далеко позади.

В нехитрых запасах Наэль (а может быть, это еще от неизвестной француженки Марсель осталось) Девушка находит склянку растительного масла, муку, какие-то травы и соль. При свете керосиновой лампы, уютно освещающей кухню, Девушка замешивает тесто.
— Судьба сама все подготовила для нашей субботы, — как бы иронично это ни звучало, но у нас будет хлеб - хрустящие лепешки из муки, соли, воды и горьковатой травы.

За работой остаток дня незаметно догорает вместе с пламенем печи. В ней остаются угли и жар, что могут долго еще поддерживать тепло в квартире.
Теперь пора заняться собой.
Напустив ванную — «презент из контрабандистского прошлого» — душистое мыло, Девушка взбивает его в пену. Блики огня от лампы отражаются в старинной кафельной плитке стен. На полу лежит маленький мягкий коврик — во всем чувствуется рука бывшей владелицы этого небольшого мирка.

Встав на коврик босиком, Девушка снимает с себя одежду, бросает ее в темный угол, между делом размышляя о том, что вряд ли эти старые тряпки когда-либо еще понадобятся.
У Девушки красивое стройное тело. В полумраке небольшого помещения и призрачном свете керосиновой лампы она кажется фигуркой из тончайшего китайского фарфора. Точные линии, идеальные пропорции… смущают лишь темнеющие пятна синяков, словно проступающих сквозь светлую ткань кожи. Пенная ванна принимает Девушку, не глядя на эти следы недавнего прошлого, и тихо скрывает их.

0

7

Возвращаясь «домой» когда солнце еще не село, но вот-вот грозится покинуть этот мир Наэль идет знакомой с детства улицей, которую больше не освещают фонари, клонящие к брусчатке задумчивые головы. Да и в окнах не так часто встретишь огня. Возможно потому, что окна в основном забиты фанерой или вовсе заложены кирпичом. Странное время — люди живут тесно в полуразрушенных домах, но будто не здесь и сейчас, а поровну в прошлом и будущем, глядя назад и вперед из неважного промежутка «сейчас».

Прохожих немного. Наэль поднимает взгляд на темные квадраты окон «своей» квартиры — под ними черные дыры окон квартиры сгоревшей — там жили Майеры, а справа и слева муравейники коммуналок — здесь ютятся те, кому повезло вернуться, но не повезло найти свои квартиры вместе со всем четвертым и третьим этажами.

На лестнице слышен говор, звуки гармоники, далекий смех, редкий плач. Пахнет пылью, вареной картошкой и кислой капустой.
Поднявшись к себе, Наэль негромко стучит в дверь, а потом сама же открывает замок — таким образом она просто решила предупредить Девушку от нервных движений — «а то еще застрелится раньше времени».

Ощущение тепла и запах свежего хлеба после всего, что эта квартира пережила, неожиданно кажутся Наэль предвестниками апокалипсиса и вызывают безумную нервно-ироничную ухмылку.
Комната наполнена неровным светом — яркий огонь в камине и дюжина витых свечей (их, должно быть, Девушка нашла в чулане, лежали рядом с лампой). На бывших до пожара в нижней квартире светлыми стенах и потолке следы черного дыма, в резном серванте блики позолоты в невозможно сохранившемся тетушкином хрустале.
«Так странно, глупо и торжественно может выглядеть только Адская приемная, — молча отмечает сама себе Наэль, так же безмолвно поражаясь таланту гостьи. — И это ж надо было суметь одним своим присутствием изменить пространство до неузнаваемости».

Виновница изменений тем временем выходит Наэль навстречу. На ней красивое светлое платье. Оно не отвлекает от плавных линий фигуры, скорее, подчеркивает их. Легкие туфли делают походку грациознее. Платок на голове повязан на восточный манер и выглядит в большей степени экзотическим украшением, чем необходимостью. Глаза подведены темной тонкой линией, удивительно добавляющей вкупе с платком образу Девушки тот же восточный мотив.

На секунду забыв даже о том, о чем забывать нельзя, Наэль тихо признается:
— Пани прекрасна, — и что-то фатальное слышится в ее признании. Кажется, именно оно останавливает Девушку в полушаге, а свет дюжины огоньков еще движется вперед.
— Я жду… пани, — звучит в ответ негромкий голос. Он приводит Наэль в чувства.
Сняв с плеча сумку, она протягивает Девушке.
— Верю, что пока я приму ванну, пани сотворит такое же чудо на столе.

«Церемонии! — хмыкнул кто-то неслышный за левым плечом. — Разве нельзя было без них еще днем в глухом подвале выяснить, кто там кого и за что убил, а потом дружно застрелиться или застрелить? Зачем нужно устраивать непонятный праздник, походящий на пошлое свиданьице?».

Забирая сумку, Девушка обещает принести вторую лампу и исчезает в кухне. Когда она возвращается с горящей в руках керосинкой, то не видит Наэль, хотя на вешалке висит ее пальто.
«Ванна!» — Девушка заглядывает в темноту, вместе с ней невесомый в своем любопытстве вливается свет и словно мелками на бумаге вырисовывает Наэль, стоящую посредине маленькой комнатки. Она расстегивает пуговицы на рубашке. Позади нее, как экран висит простыня, в которую до того заворачивалась Девушка. На экране простыни колеблется тень Наэль.

Замерев вместе с огоньком лампы, Девушка видит, как Наэль расстегивает последнюю пуговицу, как края рубашки расходятся в разные стороны, открывая полоску кожи на груди, животе. Глядя на Девушку из-под ресниц, Наэль расстегивает запонки на манжетах… Спустя мгновение этот момент становится видением Девушки, находящейся в кухне.

— Я убью ее! — бесшумно шевелятся губы, — Убью! Я убью! Я… не знаю, как…

… кухня, полумрак и Девушка закрывает глаза. Кровь стучит в висках с такой силой, что кажется, вся Варшава сейчас услышит этот колокольный набат, а с ним рухнут последние уцелевшие в бомбежках стены, и даже по земле пойдут глубокие трещины.
Перед глазами двойственность — Наэль и ее тень. Они движутся в бесшумном синхронном па — первая снимает белую рубашку, вторая одновременно тем же движением сбрасывает черную, а слух едва улавливает шорох ткани…

Открыв сумку, Девушка некоторое время глядит в нее невидящим взглядом, пока Наэль вместе со своей тенью не трансформируются в две банки паштетов, небольшую квадратную коробку из очень плотного картона, украшенную красной лентой, и бутылку настоящего довоенного французского коньяка.
— О, нет, это слишком! — не веря своим глазам, потрясенная до глубины души шепчет Девушка, касается пальцами холодного стекла, плотного картона, затем достает коробку так, будто там не конфеты, а божественный дар.
— Она… издевается, — если бы в доме не было спичек, то свечи можно было бы воспламенить концентрацией чувств в негромком голосе и всего двух словах. За ними, впрочем, стало немного легче и Девушка глубоко выдохнула. — Или я уже умерла и по ошибке меня отправили в рай?

Осторожно, будто с упаковки опаснейшей из взрывчаток, Девушка сняла с коробки крышку, скользнула взглядом в глубину и поняла, что пропала. Округлые шоколадные «капли», посыпанные тертым какао, медленно, как в не спеша прокручиваемой пленке, взорвали шаткий мир своим присутствием, отравили тонким, неповторимым запахом шоколадной роскоши хрупкое сознание.
— Ненавижу… — выдыхая очень медленно, словно боясь вместе с углекислым газом выдохнуть приобретенный теперь легкими запах шоколада, прошептала Девушка.

Прихватив трофеи, она возвращается в гостиную. Секунду подумав, достает из своего чемодана большой, вышитый черным и золотым шелком, платок, покрывает им стол. Он теперь выглядит торжественно, как алтарь для странной мессы. На него становится старинный подсвечник с двумя свечами, два хрустальных бокала, коньяк, две серебряные ложки, розетка с паштетом, коробка конфет и плетенка с хрустящим хлебом...

В нестерпимом волнении Девушка отворачивается от стола. Самое подходящее место, это постоять у яростно пылающего камина.
— Я всегда знала, что в самом ангельском обличии скрывается больше дьявольского… — в негромком голосе появившейся в комнате Наэль слышится улыбка.
Девушка не слышит ее шагов, медленно оборачивается наугад.
— Чем где? — она поднимает взгляд на Наэль, остановившуюся с другого края «геенны огненной». После ванны она сменила рубашку, заново уложила волосы. Она выглядит удивительно притягательно в этих перетекающих отсветах пламени и совсем не так, как по общему мнению должны выглядеть девушки.

«Совсем не о том я должна сейчас думать! — стыдная общая мысль неосторожно подхватывается языками огня. Сравнивая температуру скрытых человеческих эмоций с собственной, плазма от зависти трещит дровами и грозится выйти из-под контроля. Время тоже на миг замирает — от любопытства, восхищения или придавленное неизвестной ему раньше тяжестью отчаянного человеческого сожаления: — «Если бы между нами не было этой войны».

Если бы…

Наэль первой отступает к столу. Цепочка вопросов и ответов рассыпалась, утеряв всякий смыл, смешав в бессмыслицу отдельные звенья.
«Если бы!» — настойчиво возвращается иглой под сердце, стилетом между ребер.

Наэль берет коньяк. По темному стеклу пробегают блики — призрачная история мира. Задолго до войны, до того, как все мы стали иными, в известной и тихой французской провинции вызрел виноград, налился соком — солнечным светом, туманным утром и тихими песнями вечеров. Ночью он видел Луну, чье имя — Непостоянная. Днем томился Солнцем, устремляясь корнем лозы в самую глубь истории древних гор. Ему казалось, он стал очень взрослым, но резко помолодел, когда в назначенный срок влюбленные Пьеры и Анри собирали тяжелые грозди спелых ягод, а ветреные Мари или Жюли, танцевали на них босиком, распевая фривольные песни. Он был вином, Он пережил второе рождение огнем и холодом, а потом набирался мудрости, мягкости и деликатности в долгих годах созерцания — тишина, седой подвал, дубовые бочки, и только ангелы по ночам тихо прилетали за своей «долей»*.

Подавая один бокал Девушке, Наэль не смотрит на нее, а глядит, как красиво играют отсветы огня в прозрачной влаге цвета тёмного золота, заключенной в хрустальную оправу.
— Удивительно, как они сохранились, — Девушка принимает свой бокал. Её голос отвлекает Наэль, она поднимает глаза… Несколько секунд уходит на понимание, о чем та сказала, затем решает нужным объяснить.
— Дом был заминирован долгое время. Поэтому здесь почти не было мародеров. Его очистили позже, но и сейчас, кстати, находиться в этой квартире опасно для жизни.
— Над нами застрял неразорвавшийся фугас, — перечисляет Наэль вопросительному взгляду Девушки. — Под нами сгоревшая квартира, и пол держится на честном слове.

— Поэтому здесь только… вы?

— Да. Остальные боятся. А вы теперь?..

Сделав по глотку, обе на некоторое время замолкают. Старое солнце Франции стало золотом, но с благородством сохранило и свои обжигающие свойства.

— Я никогда не была в Варшаве раньше, — негромко признается Девушка, когда первое дыхание коньяка уступает место ее голосу, а тот пока еще неуловимо, но уже приобретает более теплый оттенок. — Говорят, она была великолепна.

Второй глоток звучит голосом Наэль — как объяснить вам? Понимаете ли…
…силой ли ее мысли — квартира линяет в свой довоенный вид — светлеют стены, натирается воском пол, двери и балкон украшаются портьерами, цветами, за широкими окнами матовыми огнями светится неразрушенный город с его костелами, дворцами, площадями. В восставших из пепла квартирах и залах играют вдохновенную мелодию музыканты, скрипачи солируют открытым окнам, пианисты волны нот отправляют друг другу, контрабасисты запускают трамваи, а флейтисты невесомую публику…

— Голова… — коснувшись пальцами виска, Девушка опускает глаза, делает глубокий вдох.
— Лучше сесть, — Наэль предлагает ей стул и садится напротив. Музыка еще звучит в видимом лишь им двоим сейчас пространстве, довоенная Варшава танцует огнями в трепещущих свечных огоньках, искорки отражаются в темных глазах Наэль. Воодушевленная и сраженная общим видением, она странно смотрит на Девушку. Несоответствие — спокойствие в правильных чертах лица, легкая улыбка на губах и что-то до ужаса страшное под ресницами в тени зрачков.

— Красивое место, — стараясь не выдать в голосе внезапно охватившего ее ужаса, тихо произносит Девушка. Её губы еще сложены в улыбке, однако, уже покривленной страхом неуверенности.
— Да, — подтверждает Наэль без намека на какие-либо сомнения. — Отличное место для того, чтобы быть до конца честными сегодня. Согласны?

Неслышная музыка замирает в звенящую тишину.

— Я… — Девушка хлопает ресницами, вопросительно поднимает брови. — Уже ответила сегодня, там, еще внизу.

Наэль поднимает бокал.
— Тогда, предлагаю за знакомство, — она делает паузу, еще раз смотрит в довоенный сияющий город и тихо выстреливает именем. — Фрида.

---------------

Примечания:
«Доля ангелов» – так романтично производители алкогольных напитков называют ту часть вин, коньяков, виски, кальвадосов, ромов, арманьяков и всех других божественных амброзий, которая покидает стены дубовых бочек через тончайшие поры дерева.

0

8

Когда осыпалась сказка звездной пылью, на лице Фриды не осталось и тени улыбки. Черты разгладились в ледяном спокойствии, не осталось и страха.
Она медленно в молчании опустила глаза.
Рука все еще лежала на столе, на ножке бокала, и будто напомнила о себе хозяйке мимолетной волной легкой дрожи.
Фрида сжала тонкими пальцами хрустальную ножку.
Одним глотком она допила коньяк, поставила бокал на стол и опустила руки на колени.

Следуя ее примеру, Наэль тоже сделала глоток. Затем, с показавшимся чересчур громким хрустом, отломила кусочек особо подсушенной лепешки и принялась с невозмутимым видом намазывать его паштетом. Её движения нарочито медленны, а взгляд не торопится замечать едва уловимое, легкое движение собеседницы.

— Девушка с миллионом лиц, — тщательно намазывая хлеб, негромко произносит Наэль. — Фройлен Ледяное Сердце, Фройлен Правдивая Ложь. Вы так чудовищно ангельски искренны, что не верить вам невозможно. Мы ведь обе знали, что ты врешь про письмо. Такую адскую ярость во мне еще никто и никогда не вызывал. Я готова была убить прямо там, хотя поклялась отказаться от мести. Убить теперь просто за то, что практически вам поверила.
Она поднимает глаза, делает легкое движение рукой, предлагая Фриде намазанный кусочек, но в ответ на нее смотрит черное дуло пистолета и светлый лед серых глаз без страха, без ярости, без сожаления. Уверенность, рождающая сомнения парадокс - «А вдруг действительно — права она, а не я?»

Глядя в черный зрачок медлящей взять свое смерти, мысленно повторяет Наэль одну из главных причин, по которым родился этот вечер. Один из главных вопросов суда требует тщательного разбирательства, но для этого необходимо обеим сторонам оставаться в живых. Пока.
То, что Фрида может спокойно выстрелить в любой момент, ясно понимают обе девушки, сидящие за столом друг против друга. Возможно, Наэль даже больше самой Фриды видит это, но еще за глухой стеной ледяной решимости, за какой-то неизвестной пока причиной убить, Наэль не видит, а скорее чувствует нечто очень человеческое (или еще страшнее — необъяснимо близкое), не позволяющее Фриде спустить курок.

— Сначала меня удивило ваше появление, — продолжает Наэль, пока Фрида молчит. — Затем разозлила наглая ложь и окончательно сразило осознание неслучайности происходящего безумия, странной ситуации, где вы точно знали, кто я, я догадалась, кто вы, но мы словно сообщницы продолжили дурацкое представление. Я никогда еще не переживала такой ярости, как в тот момент, когда ты врала мне в глаза этим письмом, но страшно сказать — я почти тебе поверила.

— Значит теперь с чистой совестью можете помолиться своему или даже их богу, — холодно звучит в ответ негромкий голос. Но удивительно, как в его паковый лед вплетается обжигающая грусть. — Ибо в этот раз никто не воскреснет.

Под пристальным взглядом Фриды Наэль с хрустом откусывает намазанный кусочек, поднимает брови в восхищении, кивает: — М-м-м. Это божественно!

Жуя, она смотрит на Фриду, на пистолет в ее руке. Она явно любуется общей композицией и получает какое-то странное удовольствие от происходящего — смертельно опасное произведение искусства. Замершее на доли секунды действие, застывшая в прозрачном воздухе история.
Фрида едва сужает глаза.

— Я не сбегу, мне можно верить, — Наэль вновь удается остановить ее в последнюю секунду. — Просто позволь мне перед этим актом правосудия выпить еще один глоток коньяка и съесть контрабандный трюфель. Я безумно давно о них мечтала. Нельзя отказывать в последней просьбе.

Сочтя молчание Фриды знаком согласия, двигаясь нарочито медленно, Наэль слегка подается вперед, берет бутылку, наливает в бокалы коньяк. Поставив бутылку обратно, она тянется к коробке конфет, привстает и, резко схватив Фриду за запястье, отводит ее руку в сторону вверх. Выстрелы никого не удивят сейчас. С потолка полетела штукатурка, сыпануло песком и прочим строительным сором. Легко отобрав у Фриды пистолет, Наэль садится обратно.

Тихо. И облачко пыли уже почти рассеялось в истории.

Глубоко дыша, глядя в пространство перед собой огромными глазами, Фрида не двигается. Она походит на ледяную скульптуру, в которой вдруг оттаяла человеческая кровеносная система, только кровь в ней не красная, а небесно-серебристая, что, впрочем, не отменяет миллиарда иголочек, впивающихся чувствами в онемевшую ткань.

Наэль с интересом разглядывает оружие. Это Walther PPK — компактный самозарядный пистолет, наверное специально предназначенный для удобного скрытого ношения. Говорят, среди офицеров третьего рейха пользовался особой популярностью. Данный же выглядит еще и новехоньким, из шести патронов отсутствует лишь один.
Удовлетворив свое любопытство, Наэль кладет пистолет себе на колени и поднимает глаза на Фриду. Её оттаявшая и явно небесная кровь бьется у виска едва заметной синей жилкой. В глазах застыло потемневшее серебро, но оно уже теплее льда.
— Я отдам его, — обещает Наэль, — и даже подставлю висок или сердце по желанию, — начав фразу спокойно, она разгоняется к концу, — но, богом клянусь, объясни мне, за что. Ты. Хочешь. Меня. Убить?!

За весь прошедший день, с того момента, как узнала о странноватом желании Фриды непременно лишить ее жизни, Наэль перебрала в голове все доступные ей факты, группировала их во всевозможные варианты догадок, но так и не пришла хоть к сколько-нибудь правдоподобному выводу. У самой Наэль прямо противоположная и очень весомая причина есть, а что у Фриды? Не собиралась же она убить ее в отместку за ненормальную сестру любовника?.. Это глупо.

Отходя от первого шока, Фрида сначала замечает Наэль, затем будто осознает, что сама все еще жива и, возможно, приходит к выводу, что это последние минуты. Она молча открывает коробку конфет, берет трюфель и кладет себе в рот.
Сдержав смешок, Наэль придвигает Фриде бокал с коньяком. Полуразрушенные города любят мародеры и контрабандисты — первых в Варшаве не осталось, а вот вторых великое множество и, имея желание, помноженное на денежные знаки, можно достать что угодно, даже отличный французский коньяк и свежие трюфели.
Ей жаль, что опьянение почти не забирает ее больше, но, это и не мешает наслаждаться процессом.

Жуя трюфель, Фрида слегка прикрывает глаза, наверное, чтобы полнее чувствовать вкус, чтобы унести его с собой в небытие или ад — ей всё равно и по большому счету уже ничего не важно. Она не сдержала клятвы, но даже не это главное. Сегодня у нее была куча возможностей убить Наэль, но она медлила, выжидала и откладывала до тех пор, пока не случилось самое страшное — она намеренно нарушила свое слово. Не кто-то заставил ее, вынудил, нет — Фрида сама приняла решение и вовсе не из страха лишить кого-то жизни. Смерти было слишком много вокруг и Костлявая давно не пугает, не смущает какими-либо этическими химерами.

В полусмеженных ресницах расплывается/размазывается свет — лицо Наэль видится Фриде в туманной дымке. Эта самая предательская дымка сегодня неожиданно спала с глаз души и представила Фриде ее собственные прошлое и настоящее с иного ракурса. Увиденное потрясло. Она все еще не знала мотивов Наэль (да уже и не надеялась их узнать), просто приняла на веру правоту, правомерность действий последней. Поняла и приняла для себя новую истину — она, Фрида, не хочет стать причиной смерти именно этой девушки, она не смеет убить ее необычный и восхитительный мир.
«Наэль-Нелли должна жить дальше, я — необязательно. И раз уж смерть непременно требует жертвы, то она ее получит, — в последний момент Фрида приняла решение выстрелить себе в висок, но задержалась секундным: — Жаль только не успею съесть той конфеты…».

— Либо ответ на мой простой вопрос и вполне законное требование слишком сложен, либо отсутствует, — в тишине негромко звучит голос Наэль. Пока Фрида картинно наслаждалась шоколадным произведением искусства, у нее было время еще раз поразмыслить и еще раз не найти никакого объяснения.
— В таком случае, начну я, — взгляд Наэль возвращается к трофейному оружию, лежащему сейчас у нее на коленях. Возможно, тому самому, из которого со скоростью 280 м/с вылетела смерть 7,65 калибра и начала очередную свою коллекцию черепов с жизни не чужого для Наэль человека. Страшная та коллекция быстро пополнилась затем стараниями милой фройлен, сидящей сейчас напротив с немного растерянным, а в целом вполне невинным видом.

Чувствуя еще живущую на губах и языке тень шоколадного вкуса, Фрида в молчаливом согласии подняла глаза на Наэль. Можно сказать, что Фрида давно ничего не боится, но в Наэль было что-то такое, что не оставляло спокойствия ни на миг. «Оно, необъяснимое» постоянно менялось в палитре чувств от признания, до жуткого страха, благодарности или иного, совсем не подходящего моменту интереса. Оно постоянно всплывало то иглой в сердце, то перехватившим дыханием в легких.

— Я давно приговорила вас, Фрида. Вспомните утро, пропускной пункт и нечеловеческое... вам действительно показался чересчур наглым взгляд истощенного голодом парня? - в глазах Наэль немой болью сверкнуло остекленевшее безумство. - Хельга Гросс подтвердила, что именно вам в угоду она дала команду расстрелять всю семью, включая детей. Они имели разрешение на выезд...

Голос Наэль обрывается на ноте, обещающей продолжение… но его нет.
Есть прежняя комната, огонь, камин, коньяк, разрушенный город. Есть Фрида и Нелли, взявшая себе иное имя — всего остального как бы нет… оно вдруг стало облаком отдельных элементарных частиц, будто зрение из человеческого переключилось в микроскопическое, умноженное электронным усилием неизвестного науке аппарата.
Странная правда молчанием повисла над столом…

…она всегда была правдой, пока вдруг не встретилась с той, о ком была.

Темно-серебристое зеркало глаз кажется зимним небом, раскинувшимся над Балтикой. Радужка расходится гребнями морских волн.
Страх в глазах Фриды медленно растворился в бесконечную глубину спокойствия, странно теплую по ощущениям при абсолютно холодной палитре цвета.

Черно-белые фото хроники происшествия. Сухой отчет и приказ.

— Это мои слова, — подтверждает Фрида. Но правда Наэль почему-то от этих слов не крепнет, она становится серой надморской дымкой.

— Я поняла тебя, — тихо и очень ясно продолжает девушка. — Возможно, не все, но в целом со всем согласна.
Взгляд Фриды переживает волны трансформации чувств — возмущение, удивление, снисхождение, и смотрит теперь на Наэль так, будто та предлагает ей романтическое путешествие, а не пулю.
Разочарование мерцает в очаровательной улыбке Фриды. Она залпом допивает свой коньяк, смаргивает ресницами набежавшие слезы, ставит бокал на стол и смотрит в глаза Наэль.
— Убей меня здесь и сейчас, Нелли-Наэль. Смысла в моей глупой жизни ни гроша… — она отрицательно качает головой, при этом умудряется смотреть на Наэль с восхищением. — Зато ты лучшее из предложений смерти.

— Я понимаю теперь даже Хельгу…

Зацепившись за брошенную фразу словно за соломинку, Наэль чудом не тонет в том непонятном, что уже почти сомкнуло над ее сознанием холодные воды странного безумия.

Бескомпромиссная, безжалостная убийца Хельга с явно несвойственной ей покорностью подробно рассказывала Наэль о расстреле, о фройлен Ледяное Сердце не прощающей ни чьих неосторожных глаз.
— Она не была просто сестрой твоего офицера, — невероятность догадки срывает голос Наэль в какой-то пограничный диапазон между голосом и шепотом.

— Она была для нас всем, мы для нее... — отвечает Фрида и не договаривает одной только мелочи о том, что ее самой никогда не было в обозначенном пропускном пункте.

***

Встав из-за стола, Наэль кладет вальтер в карман, из другого достает портсигар.
Не замечая в задумчивости собственных действий, она останавливается у камина, достает сигарету, чиркает спичкой…

— Знаешь, — Наэль оборачивается к Фриде. — Раньше, до вот этой свершившейся встречи всё было очень ясно, просто.
Она выдыхает дым — он становится осязаемой метафорой происходящего.
— Фройлен Ледяное Сердце, которое я мечтала расстрелять.

Сидя у стола, Фрида с легкой, какой-то призрачной улыбкой смотрит на Наэль.
— Правильно, и все остальное неважно, — словно отдельно от нее живет в пространстве ее голос. — Я хочу быть убитой тобой здесь и сейчас.

В тишине слышится треск поленьев в камине. Огонек сигареты Наэль вспыхивает ярче, а вместе с горьковатым дымом в легкие медленно вплывает безумие. Иначе как объяснить дальнейшее, когда откровенным, тягучим взглядом Наэль медленно подкрадывается к пальцам Фриды, невесомо касающимся граней коньячного бокала, отмечает изящность каждого пальца в отдельности и всей кисти вместе, движется выше. Тонкое запястье наверняка с тылу украшено ажурной паутинкой синевато-серебристых венок. Кожа рук до самых открытых под платьем плеч светлая, теплая, неровным полумраком каминного огня — бесспорно нежно-мягкая. «Интересно, какая она на запах?»… Наперегонки со взглядом по рукам Фриды скачут блики, невесомой шалью взгляд Наэль обнимает Фриду и кончиком пальца стыдливо скользит по ключице, становясь платьем, бесстыже ворует всю…

Затаив дыхание, остановив на губах неродившийся вздох, Фрида опускает глаза.
С некоторым облегчением Наэль выдыхает дым:
— Таких нескромных предложений мне не делали даже самые искушенные жрицы.

— Вы требовали правды, Наэль-Нелли, — негромко произносит Фрида. — Она теперь ваша. Не стоит медлить.
«Потому что еще доля секунды и я не захочу умирать! — неожиданно просыпается спавшая долгое время жажда жизни. — Я хочу быть!».
Фрида смотрит в глаза Наэль и чувствует, как из темных глубин живота в ней поднимается паника.

— Я отказалась от мести, глядя в стеклянные глаза Хельги, — голос Наэль вновь удивительным образом останавливает сердце Фриды. — Я поняла всю бессмысленность жизни ради смерти. И с тем же жаром, как до того клялась отомстить, я дала слово никогда не искать тебя, Фрида. Принести в жертву свою жизнь. Чувство вины во стократ хуже любого из наказаний.

Сделав последнюю затяжку, Наэль тушит сигарету в старой пепельнице, стоящей на каминной полке, оставляет ее и портсигар.
— Сегодня же, узнав тебя там, внизу, в лавке, я растерялась. К вопросу о вере — грешным делом подумала, что небо тебя привело… но не могло ж оно так жестоко… — ее слова обрывают с треском распахивающиеся балконные двери. В комнату стремительно врываются двое мужчин в военной форме советского образца. Один из них берет на прицел обеих женщин.
— Не двигаться, сучки!
Второй пересекает комнату и, открыв изнутри входную дверь, впускает в квартиру третьего. Тот, шагнув в комнату, окидывает обстановку довольным взглядом и выдыхает.
— Ну, что я говорил, а?! Мой нюх, собакина дочь, еще ни разу меня не подводил!

0

9

От сквозняка свечи горят нервно. Свет в комнате теперь будто вибрирует, а тени незваных гостей, словно тени чертей в аду, скачут по стенам.

Не сводя плотоядного взгляда с Фриды, Максимов (третий) приближается к столу. Коновалов (второй) топчется за его спиной справа, Сыч (первый) находится с противоположной стороны — за его спиной камин. Сыч кивает на стол:
— Да у них тут все доказательства измены родине. Откуда у простого портняжки и беглой подстилки такие деньжищи?
— Не иначе, как продали какой-нибудь госсекрет, — заканчивает его мысль Максимов, берет бутылку, читает этикетку, одобрительно гримасничает: — «Настоящий, ёпт!». Он уже собирается хлебнуть «из горла», но потом хмыкает еще раз, наливает коньяк в ближайший к себе бокал.
— Вот, чего у тебя не отнимешь, портняжка, — в поисках стула Максимов оглядывается, находит чуть позади, двигает к столу, садится. — Так это умения заливать бабам хрен в уши, при этом шикарно так всё обставить, что любо-дорого.
Он выпивает коньяк, цепляет куском лепешки паштет, жует.
— Не даром же моя Манька всё к тебе бегала, якобы из-за тряпок.

Коновалов, стоя справа и чуть позади своего предводителя, тоже тянется, поддевает куском лепешки паштет. Сыч презрительно кривится:
— Это ж еврейские.

— Да и хрен с ним! — честно отвечает Максимов. — Евреек же ты…кхм, — он хмыкает, глядя на Фриду. За все время вторжения девушки не произнесли ни слова, ни звука. Наэль, уступая вооруженному Сычу, села за стол на свое прежнее место, а Фрида даже не поднимала глаз. Сейчас она как никогда оправдывала прозвище «ледяное сердце» — была словно искусно выполненная статуя.

Сыч презрительно отвернулся от стола и принялся оглядывать комнату. В этой троице он чувствовался лишним, но зачем-то необходимым участником. Зачем двум старым «партийцам» необходим мародер-урка? Да мало ли…

Максимов окидывает Наэль цепким взглядом в который раз удивляясь, как удивительно женственно может смотреться мужского кроя одежда на девушке.
— И баба из тебя неплохая вышла бы, портняжка. Видал я вас всяких… в Париже, — а затем без всякого перехода зычно Сычу:
— Закрой балкон там! Еще не хватало… — переводит взгляд на Фриду и смягчает голос, — нам свидетелей. Так, Фрида Робертовна?

Он точно знает, что его распоряжение сейчас будет исполнено (Сыч и правда идет закрывать балконные двери, возится с ними). Знает, что делать дальше и более того — что именно так все и будет — по его слову, его желанию.
Похотливо разглядывая Фриду, Коновалов неожиданно нарушает поток мысленного Максимовского самолюбования.
— А ты говорил, что она лысая, а она очень даже ничего, — Коновалов, долговязый мужичок неопределенного возраста, с плохими зубами и смрадным дыханием. Удивительно, но такие как он есть в любой исторической эпохе/истории. Они всегда стоят подле очередного лидера и ратуют за очередное «правое дело», приносящее им лично «определенный профит».

— Видишь в платке? — словно Фрида кукла, а не человек, отвечает Максимов. — Локоны жалко, конечно, но, как говорится, лучше еврей без бороды, чем борода без еврея. Всё остальное у неё на месте, проверим сейчас.

Коновалов нервно хохочет. Максимов нехотя отрывает взгляд от оледеневшей Фриды и поворачивается к Наэль — с ней ему осталось решить не очень приятный, но необходимый вопрос.
— Ну что, жених? По закону военного времени первый… — он хмыкает, — твою мать! Первой в расход пойдешь. Чтобы не мешалась нам тут. Времени у нас немного…

— Погоди, — словно речь не о жизни (не о ее жизни), отвечает Наэль. — Вы с пани знакомы?
Глаза Наэль горят странным и приятным для Максимова удивлением.
— С Фридкой-то? — он потягивается, бросает взгляд на девушку и возвращается к Наэль. — Давненько так.
А потом шарит глазами по лицу Наэль.
— А что у вас тут за вечерок не сложился, а? — сужаются зрачки словно иголочки. — Я б посмотрел!
— Я б тоже и даже того… — живо подключается Коновалов. — Но без этой только, — бракует он сходу Наэль, — мне такие не нравятся.

— Да Там они все одинаковы, хоть штаны, хоть юбку сверху цепляй, — бурчит от балкона Сыч.

— Мать я ее любил когда-то, — неожиданно поясняет Максимов. Застарелая обида не отпустила даже после смерти виновников. — А она за моего лучшего другана замуж выскочила, сучка еврейская.
Он вполне сносно говорит по-польски, хотя и с некоторым акцентом. Сыч, опять же, отличаясь от товарищей, владеет чистым произношением.
— В общем, давние у меня с ними счеты, — негромко и как бы про между делом продолжает Максимов, не спуская с Наэль глаз-иголочек, — а вот какого хрена она к тебе поперлась, это уже вопрос государственной важности, портняжка.
— Так ты ее?.. — непосредственный, как большой ребенок, Коновалов ломает предводителю весь его подход характерным жестом и выдает единственный свой животрепещущий вопрос. Но первый не теряется, не сводя взгляда с Наэль, отвечает Коновалову:
— Пятый год уже ищу, чтобы закончить знакомство. Старая симулянтка тогда помешала, собакина дочь.
С особенным удовольствием ругаясь по-русски, Максимов выглядит не грозно, как, возможно, хотел бы, скорее, несерьезно.

Сыч возвращаясь, наконец, от балкона, замечает на каминной полке портсигар.

— Так может, это… — предлагает Коновалов предводителю. — Хрен с ними, на других посмотрим, а эту сейчас? Уж больно она гордо зыркает!

Добравшись до портсигара, Сыч разглядывает дорогую, чеканного серебра вещь, достает из него сигарету, кладет портсигар в карман.

— Ишь ты, быстрый какой! — злится на Коновалова Максимов, продолжая на русском фразу целиком. — Думаешь, я не хочу? Под нас Наумов и так копает после твоей Надьки. Если мы ему факты не предоставим, сделаешь ее дважды вдовой.
Судя по приглушенному матерщинному шипению Сыча в этом вопросе у всех троих полное взаимопонимание.

Максимов с прищуром поглядывает на Наэль и Фриду, прикидывая что-то в уме.
— Вот и я о том же, — задумчиво помогает себе голосом.
— Одного не понимаю, — он вдруг поворачивается к Коновалову и громко по-польски. — Как ты по доброй воле с Надькой живешь? Она ж тебя ни в грош.
— Она меня любит, — возражает тот, тоже легко переходя с одного языка на другой. — Это любовь у нас такая.

Сыч вскользь бросает быстрый взгляд на Наэль и Фриду, прикуривает от свечки, скашивает взгляд на Коновалова.

— С кого начнем, товарищи женщины? — бодро спрашивает Максимов.

— Я бы начал с этой! — Коновалов жарко кивает на Фриду.
Максимов хмыкает на замечание Сыча — «какие они на хрен тебе товарищи», достает из кармана слегка помятую папироску, прикуривает от свечи в тройном подсвечнике, стоящем на столе.

— Значит, с неё? — переспрашивает он Коновалова, выдыхая струю тяжелого махорного дыма и глядя в упор на заледеневшую Фриду. Скусывая с губы облущивающуюся кожу, он слегка щурит правый глаз. — Хорошо…
— В таком случае объясните-ка нам, фрау Гросс, какого хера тебя из самого Зальцбурга понесло обратно в Берлин?
Наэль удивленно поднимает брови.
— Не фройляйн?
— За новой прической, — вновь хмыкает Сыч.

— А теперь в Польшу, — продолжает Максимов без малейшего намека на шутливость. — За какой такой надобностью и что за письмо ты сегодня доставила нашему честному портняжке с темным прошлым?
Максимов бросает на стол платок в алых гвоздиках — предмет утреннего вожделения бедной Наденьки. Сыч (теперь его участие в их группе очевидно), приставляет пистолет к голове Наэль.
— Хочешь посмотреть, какого цвета у неё мозги?
С ухмылкой он глядит на Фриду и едва слышно щелкает предохранителем.
Фрида глядит на платок, затем поднимает глаза.
— Хельга хотела, чтобы ее фамилия объединяла нас, — отвечает она лишь Наэль по-немецки, слегка скашивает глаза в сторону Максимова, — Хенрих застрелился. Оставил записку в четыре слова и пистолет. Мне больше не оставалось ничего, как…
— Что было в записке? — перебивает Максимов.
— Ты понимаешь по-русски? — неожиданно спрашивает Фрида Наэль. Сыч где-то в темноте пытается возмутиться, но с интересом следящий за девушками Максимов предлагает ему заткнуться пока.
— В общем, немного, — по-немецки отвечает Наэль.
— Там было написано, — Фрида неожиданно поворачивается к Максимову и произносит, глядя ему в глаза: — Ты сама всё знаешь. Sie selbst wissen alles.
Сыч хмыкает дымом, Коновалов озадаченно смотрит на предводителя.

— Он боялся, что один человек… его отец останется безнаказанным, — продолжает Фрида Максимову. — В последний вечер перед… Хенрих рассказал мне о женщине, которая наверняка будет знать, где искать того человека… его отца.
— Он хотел, чтобы ты его застрелила? — как дурочку переспрашивает Максимов.
— Этому человеку мы с Хенрихом поклялись отомстить, — она вновь смотрит на Наэль. — Но сумасшедшая тетка вместо наводки сначала выдала меня людям, издевающимся над бедными женщинами, а потом у них же украла. Мне на роду, наверное, написано попадать в зависимость от психопатов.

Наэль, разумеется, поняла, о каком «человеке» говорит Фрида. Уголками губ она словно штрихами выделяет намек на странную улыбку.
«Значит, все-таки Хельга» — читает Фрида в ее глазах и подтверждает движением ресниц.
«Она была для нас всем» — вспоминают обе фразу Фриды, сказанную совсем недавно. — «Она хотела чтобы ее фамилия объединяла нас троих».
— Интересные у вас были семейные отношения! — не сдерживается Наэль.
Фрида холодно выгибает бровь: — Вы думаете?

— А я вот здесь бы тоже послушал, — все это время внимательно следящий за разговором, Максимов наливает себе еще коньяка. Зажав в зубах папиросу, он поглядывает на Фриду. — Каким таким чудесным образом, вы, Фрида Робертовна, пропав в Ленинграде, очутились вдруг в доме этой нацисткой семейки?
— Они там все один другого стоят, — последнее замечание он роняет Коновалову. — Папаша — глава особого отдела, старшая дочь — холера из гестапо.
— Оттуда я к ней и попала, — вставляет Фрида, в упор глядя на Максимова. — Когда по вашему доносу арестовали и расстреляли моих родителей, когда… — она не договаривает что-то очень важное и точно известное им обоим, судя по усмешке Максимова. — Знакомые меня вывезли из Ленинграда в Берлин к папиным родственникам.
Коновалов хохотнул:
— Это они хорошо придумали! Еврейку в Берлин!
— И что потом? — подгоняет Максимов. — За твою арийскую внешность можешь не переживать. От белобрысого Робика тебе все что надо досталось.
Фрида пожимает плечами.
— Ничего, — она отводит взгляд в сторону. — Жили в одном доме. Дружно.

— Её задушили потом. Холеру эту, — Максимов все это время рассказывал Коновалову про «семейку нацистов», в которой прижилась Фрида. — То ли ее шофер, то ли кто… не знаю сейчас точно, да и какая разница. Ей и этого мало.
Наэль через стол смотрит на Фриду.
Фрида смотрит в камин — в ее глазах отражается огонь.

Сколько веревочке не вейся, а конечно всё в этом мире - детские игры, терпение взрослых. Однажды маскарад Нелли-Наэль должен был закончиться. По крайней мере так того потребовали родители, вконец измученные стыдом за перешедшие все границы чудачества старшей дочери: Наэль должен исчезнуть, Нелли - принять подобающий для девицы вид и выйти замуж, а не морочить голову ни себе, ни другим.
Возможно, все еще могло бы сложиться иначе, не разрешись однажды почти трагедией - всех участников треугольника успели спасти физически, но не морально. Брат проклял сестру, его бывшую теперь невесту отправили в далекое село к родственникам, а Нелли пришлось покинуть семью в которой больше не было места Наэлю. Её удочерила та самая тетя Марсель, немолодая француженка, мать незаконнорожденного кузена.
Как ни грустно, а спустя десять лет именно этот факт спас и не спас Наэль от семейной трагедии.

...брат так и не простил сестре юношескую глупость. Хуже того, что к его доводам прислушивалась мама и когда Наэль, оставшаяся за пределами гетто несколько раз пыталась устроить родным побег, отказывалась, удерживая от побега отца и других родственников. Она с гордостью приняла сомнительный вариант Арона - выехать из страны по чудом попавшим в его руки разрешениям.
Ранним утром всю пытавшуюся выехать семью расстреляли прямо на пропускном пункте. Сарафанное радио донесло слухи о том, что виновницей расстрела стала капризная фройлен, которой взгляд Арона показался непростительно дерзким.

— Так как ты здесь-то оказалась? — обновляет вопрос Максимов. — Тетка, отец… портняжка откуда взялся?
— Не знаю, — пожимает плечами Фрида. — У той тетки дома была целая коробка писем бывших заключенных из лагеря смерти. Все они одинаково просили своих родных позаботиться о той, которая якобы помогала им в последние часы жизни. В одном из таких писем был завернут серебряный медальон и самый близкий адрес, вот туда, то есть сюда я и поехала. Мне нужно было спрятаться.

— Складно врет, — в тишине произносит Сыч. Ему явно надоел уже вечер воспоминаний. — Еще скажи, что платочек сама вышила…
— Заткнись, — роняет ему Максимов. С его словами он где-то согласен, ложь он чувствует, но не может поймать на лжи Фриду и это особенно злит.
— Бабка ее вышивальщицей была, — рычит Максимов, жуя свою папироску.
— Где письмо? — поворачивается он к Наэль.
Девушка, глубоко погрузившаяся в свои мысли, отвлекается.
— Сожгла, — негромко отвечает она, не сразу сообразив, о чем он спрашивает. — Чтобы не убить ненароком ту, которая принесла чужую фальшивку. — Затем поясняет удивленному лицу Максимова и хмыканью Сыча:
— В нем условный знак был. Заглавные буквы складываются в нужное слово на идише. Мы с сестрой когда-то придумали, — Наэль смотрит на Максимова. — Два слова. Просьба с того света — убей её.

0

10

После слов Наэль, Фрида поднимает на нее взгляд, полный суеверного страха вперемешку с удивлением.
— А медальон. Я вообще не знаю чей. Не её, — заканчивает Наэль. — Разумеется, это взволновало меня, а пани Мария неверно истолковала, мне кажется.

Сыч, скучая, закуривает очередную сигарету и по второму кругу начинает разглядывать посуду в серванте.

— И ты ее, значит, приветить решила, — Максимов возвращается к Наэль, — бедную беженку, глупо ворующую чужие письма и даже якобы не знаешь, что именно она подстрелила братца твоего?

— Так вот что вы от меня там сегодня… — Сыч оборачивается от серванта.
В этот раз Максимов не обращает на него внимания, ему веселее следить за мимикой Коновалова, как он сначала криво усмехается, а затем еще жарче смотрит на Фриду.
— Арон… — начинает Максимов и внезапно умолкает, глядя на Наэль, словно та его только что чем-то обрадовала и удивила одновременно. В глазах его прямо растекается жидкое пламя какой-то догадки.
— А у нас теперь есть для Наумова повод, слушай… — если мог бы, он съел бы Наэль сейчас, как сказочный серый волк. Но в том и заключается трагедия жизни, что сказок не бывает — только бутафория плохого бродячего театра.

— Майер Арончик говорят был любимцем некоторых... мужчин. — Максимов внимательно смотрит в глаза Наэль, ищет своими иголочками подтверждения. — хрен его знает, может врут, но как еще мог этот герой любовник добыть разрешения...

— Не слушай его! — неожиданно едва не выкрикивает Фрида Наэль. — Он всё врет!
— Я вру?! — возмущается Максимов. — Все хотели жить и жрать. Не все за это готовы были задницу подставлять, так что можешь считать братца героем, павшим от руки ревнивой бабы.
- Не смогла простить муженьку его извращенных предпочтений? - Максимов нагло ухмыляется Фриде.

- Погоди. Она ж никогда не была в Польше? - роется в памяти Сыч. - Как она могла его грохнуть?

- Не важно! - болтовня надоедает Максимову. - Кто там и кому стрелял по мошонкам. Фрида или эта ее названная родственница фашистка. Пора нам развлечься, пока время есть. Сыч! Ну-ка, давай барышню в опочивальню, а с другой...

Сыча дважды просить не нужно. Он давно ждал команды и заметно оживился, получив ее наконец.
— Слышь, подстилка немецкая! — заготовленной фразой обратился к Фриде и грозя ей наганом. — Давай-ка поднимайся. Твое дело ноги раздвигать, а не лясы тут точить.

Возбужденно бухтя о том, что он первый, Коновалов тоже снимается со своего места и стремится обойти Сыча, но для этого ему сначала нужно обойти стол.

Все еще глядя на Наэль, будто пытаясь ей что-то сказать, Фрида живо поднимается.
— Эй! Смотри, чтоб не сбежала! — ускоряется и Коновалов. Фрида делает большой шаг назад в сторону спальни, где дверной проем занавешен портьерами.
— Сама знает куда! — Коновалов вновь наступает за отступающей в спальню девушкой, чтобы наверняка успеть вперед Сыча. Вот только договорить он не успевает — внезапно уходит под пол. Напоследок он еще пытается ухватиться за края руками, но одновременно с «провалом» звучит выстрел. Словно споткнувшись, Сыч падает прямо на отчаянно хватающегося за ломающиеся края дырки Коновалова и сталкивает его окончательно куда-то вниз. Грохот и голос Коновалова вскоре затихают в подпольной неизвестности. Сыч, не двигаясь, лежит поперек дыры. Пуля попала ему точно в затылок.

Глядя из-за портьер, Фрида видит Наэль — стреляла она, а теперь целится в Максимова. Тот как-то странно удивляется, ухмыляется, начинает вставать, и между бровей у него вдруг появляется отвратительная темная клякса. Он дергается назад, словно эта клякса ударила его, с грохотом падает навзничь.

Кажется, выстрелы стихают так же быстро, как проткнувшая ткань игла уходит на противоположную видимой сторону. Они прошивают ночь и остаются где-то с изнанки — невидимые и больше не слышные.
— Я не хочу знать, что там было. Тебе нужно уходить прямо сейчас, — Наэль не смотрит на Фриду, она сидит у стола, смотрит в камин, догоревший и окрашивающий светящимся жаром полумрак комнаты в ало-оранжевый оттенок. Кажется, она просто знает, что Фрида стоит сейчас в портьерах и слушает. Пистолет в руках Наэль совсем не тот, что она забрала сегодня у Фриды. Она тоже готовилась к встрече…
— Я знаю нужных людей, они выведут тебя на запад, помогут с документами, — её голос звучит глухо, словно она говорит через шерстяной шарф или очень, безумно устала.

Фрида действительно слышит Наэль, но непонятно — слушает ли. Она стоит в портьерах на пороге спальни, перед ней лежит труп Сыча, между ними зияет черная дыра в полу, в которую ушел Коновалов.
В тишине резиной растягивается звук проезжающего по улице автомобиля — тихо, громче, тише. Кажется, что, становясь тише, он глохнет в невидимом, но очень сильном напряжении, заполнившем комнату.

Наэль смотрит на свои руки, на пистолет в своих руках.
— Почему… не сказала мне? — ее голос звучит так тяжело и неровно, словно спотыкается о слова. — Про Арона. Про то, как было на самом деле. Почему, черт побери?!
Она резко поднимает голову и в бешенстве смотрит на Фриду, а Фрида смотрит вниз, на портсигар из чеканного серебра, наполовину придавленный трупом Сыча. Видимо, он выскользнул из кармана, когда Сыч упал замертво.

— Не притворяйся, что не слышишь меня! — злится Наэль. Фрида, кажется, не обращает внимания ни на повышенный голос, ни на раздраженный тон. Она аккуратно обходит труп и наклоняется.
— Хенрих был знаком с твоим братом задолго до войны. Хельга и Хенрих сводные, не родные. Я была для всех них лишь прикрытием, но безумно... не любила, болела Хельгой. Не хотела сделать тебе больно. Прости, я подтвердила для всех и буду подтверждать дальше... — отвечает она, приблизившись и положив портсигар на стол перед Наэль.
- Хельга мстила Арону, Хенрих Хельге, когда сдал ее тебе, я... сегодня отказалась.

— Больно? — Наэль еще выше задирает голову, смотрит в лицо совершенно серьезной и искренней Фриды и начинает хохотать. — Делать? Не хотела? Больно?

— Это бред! Ты больна! Ты хотела сделать меня убийцей?! — кричит Наэль, глядя в бледное и спокойное лицо Фриды огромными глазами. — Скажи! Говори!

— Я не хотела сделать тебе больно, — повторяет девушка твердо.

— Ценой… — голос Наэль срывается, — ты понимаешь?! Твоей жизни!
— Вот именно, — эмоции Фриды не выплескиваются, а переходят в нажим, в глазах разгорается тяжелое пламя. — Моей. И у меня есть выбор, сделать кого-то счастливее, а не убивать.

Голос внезапно обрывается, когда Фрида заносит руку... а затем осторожно, медленно касается ладонью лица Наэль. Её ладонь прохладна и абсолютно спокойна.
— Ты начала бы заново, — тая в шепот, звучит голос. — Ты необычный человек. Я не хотела сделать…
Замолчав, Фрида отрицательно качает головой, неожиданно поворачивается и сметает со стола бокал, из которого пил Максимов. Прошлое разбивается вдребезги вместе с ненавистью. В темноте звон бьющегося хрусталя звучит особенно громко.

Наэль поднимается. В ней нет слов, в ней нет даже определений чувствам, только непонятные инстинкты. Одной рукой держа руку Фриды, второй она выливает оставшийся коньяк. Пустая бутылка ставится на стол подле полного до краев бокала. Наэль смотрит на Фриду.
— Прежней жизни больше нет. Она пуста, — прозрачное стекло опустошенной емкости будто призвано послужить подтверждением ее слов.

Фрида медленно переводит взгляд с лица Наэль на стол.
Подумав, она берет бокал, осторожно подносит его к губам и, глядя Наэль в глаза, делает большой глоток. Ее зрачки становятся шире, кровь отливает от лица…
— С новой жизнью тебя, — когда Наэль забирает наполовину пустой бокал, Фрида резко выдыхает от крепости пережитых эмоций. Обняв Фриду за талию, Наэль допивает коньяк одним глотком, бьет хрусталь об пол… и жар камина стыдливо краснеет, завидуя недоступному ему жару поцелуя двух девушек.

***

— Переобувайся, так до Америки не дойдешь, не сезон еще, — тяжело дыша, произносит Наэль, когда им, наконец, удается разомкнуть губы. С улицы слышится шум приближающегося мотора. Наэль резко поворачивает голову в том направлении, прислушивается — что-то не нравится ей, необъяснимо, на уровне интуиции.
— Хотя, теперь всё! Некогда! — она хватает с вешалки их пальто. Фрида едва успевает найти сапоги. В дверь несколько раз тяжело ударяют.

Замерев на миг, девушки переглядываются.
«Отойди» — жестами показывает Наэль. Где-то внизу на улице слышны голоса и возня, характерная для нескольких человек, спешно выгружающихся из машины. Переобутая на одну ногу Фрида смешно отскакивает в сторону от входной двери и очень вовремя — несколько пуль с грохотом расщепляют старое сухое дерево. Оправдывая прозвище «дур», они разлетаются кто куда. Одна сбивает со стола пустую бутылку, и та со звоном разбивается, вторая бьет с еще большим дребезжанием сервант, а третья — керосиновую лампу. Огонь брызгами расплескивается по комнате. Голоса с улицы откликаются взрывами криков. Что страшнее — попасть в руки гэбистов или сгореть в пламени пожара?

— Ни то, ни другое! — когда Наэль резко дергает искалеченную стрельбой дверь, раздаются еще два выстрела, пули со свистом рикошетят о стены, но вряд ли достигают цели, желаемой окровавленным Коноваловым. Едва держась на ногах, со страшным оскалом на лице, залитый кровью из пробитой головы он по инерции делает шаг назад от представшей перед глазами объятой пламенем квартиры. Одновременно толкнув его в грудь, Фрида и Наэль эту инерцию усиливают — безобразная фигура делает еще шаг назад, оступается и, неловко всплеснув руками, ухает вниз по лестнице, угрожающей гремящей топотом кирзовых сапог.

Схватив Фриду за руку Наэль, увлекает ее за собой куда-то влево в темноту и неразбериху нагромождений сломанных деревянных балок, битого кирпича. Отсветы пожара, словно бесноватые твари, скачут по обломкам былого великолепия и многократно усиливаются эхом хаоса людских криков: — Пожар! Стоять! Бежать!..
Не разбирая дороги, Наэль бежит вперед по этажу разрушенных квартир, Фрида за ней.
— Сейчас рванет! — непонятно теперь, чего больше бояться и от чего быстрее бежать — от погони или фугаса, застрявшего на «крыше» горящей квартиры, Наэль оглядывается на краю.
— Прыгай вниз! — подталкивает она Фриду к краю обрывающегося этажа. — Вон туда! Видишь?
— Я боюсь! — цепляется за руки обезумевшая девушка и вдруг, когда взгляды встречаются, оглушительный взрыв гасит все иные звуки.

0

11

В тишине вечный огонь хранит память о том, чего нельзя забывать, что никогда не должно повторяться, но история учит лишь тому, что никогда и никого ничему не учит.

Стремление к памяти — сохранить опыт, но не обиду или зло.

Стремление к прощению — не слабость и не трусость, а великое мужество.

— ...а их мессия все-таки воскрес. Тогда, — отложив очередную брошюрку, подкинутую в почтовый ящик, Фрида оборачивается к Наэль.
В небольшой мастерской уютно — ткани, шелк, старый камин… Зажав губами несколько игл-булавок, Наэль колдует у манекена с куском голубого атласа, должного стать новым шедевром чьего-то гардероба. Наэль все так же носит брюки и не отпускает длинных волос.

Встряхнув отросшие до плеч золотистые локоны, Фрида переводит взгляд за окно — огромный город за ним приветливо улыбается молодой женщине теплым весенним днем.

— Он воскресает с завидным постоянством, — слышится из-за спины негромкий и всегда чуть озабоченный то ли мыслями, то ли делами родной голос, — а вот вышивка мне нужна уже будет на днях…

Отложив шелк, Фрида легко поднимается со своего места, по-кошачьи проходит к любимой и, поднырнув под руки между ней и манекеном, обнимает, смеясь, глядя, как меняются оттенки эмоций в любимых глазах. Два года назад таким же ранним утром словно родившись заново она смотрела в эти малахитовые завитки и читала в них новую главу их одной теперь на двоих жизни.

— Похоже, мы теперь вечны, — сдается Наэль и обнимает Фриду. - Как то самое чувство.

0

12

критика приветствуется.

0

13

White Light|0011/7a/32/4605-1547587642.jpg написал(а):

критика приветствуется.

Только начала читать.

Маленькое уточнение -

White Light|0011/7a/32/4605-1547587642.jpg написал(а):

Одета девушка в темное крепдешиновое пальто, грубые сапоги, на голове два платка, повязанные один на другой, причем первый глухо находит на лоб и лицо.

С крепдешином неувязка. Это лёгкая, тонкая, шелковая ткань для летних платьев и блузок. Наподобие шифона, но менее прозрачная. Пальто не может быть крепдешиновым.

+1

14

Ada, спасибо)

к сожалению уточнить сейчас загадочную ткань не могу. это факт с фотографии - там пальто, но оно такое как теплое платье - совершенно летний вариант.

+1

15

White Light
Я почитала про одежду 40-х, пишут что женские пальто шились из габардина. Но это не так чтобы дешёвый материал, это тонкая шерстяная ткань из мериносовой пряжи (также использовалась и для пошива платьев). Так что даже не знаю. Хотя, если вещь из довоенных запасов, то очень даже может быть. Тем более на западе, там народ был попродвинутее наших.

+2

16

White Light
добрый вечер,
дочитала сегодня. Сперва раздражали слишком длинные предложения, но я стала читать медленнее - и это было очень здорово, мне понравилось вчитываться. Правда, осталось много вопросов касательно самой истории.
С удовольствием почитала бы еще))

+2

17

Ada
Когда работаешь над образами для героинь на меня вечно сыпется информация со всех сторон. Так эту Фриду мне показала одна бабушка попутчица в поезде. Вернее она показывала эти фотки своей колежанке, а я бессовестно подглядывала и подслушивала.

Судя по фасону (я потом перешерстила интернет) это еще довоенная вещь, а фотка была сделана в описываемое время - апрель 46. Вот с названием ткани неувязка конечно. Крепдшин видимо к ее платью относился. Но я по русски не всегда разговоры бабушек сиогу понять, а тут польский.

Старые польские люди очень интересны)

+2

18

Радость доброго и спасибо :)

Да, есть такой нюанс. У меня на другом сайте даже пометка стоит - открывая этот текст, вы соглашаетесь с его сложностью.
Проще не всегда получается.

А что непонятно?

+1

19

White Light|0011/7a/32/4605-1547634949.jpg написал(а):

А что непонятно?

White Light,
сорри, что вклиниваюсь. И сразу прошу прощения, если мой комментарий вам придется не по душе.
Лично мне при  прочтении было абсолютно не понятно, кто кому кем из героинь приходится. Такое ощущение, что угодила в середину сериала, в самую мешанину взаимоотношений, не успела разобраться, а уже все, выстрелы, все взорвалось и закончилось.
Хорошо, что счастливо, но недоумение осталось.
Возможно, это потому, что вы попытались втиснуть в рассказ то, чего хватило бы минимум на повесть. Плюс сложно написано, да. Сложно и не прозрачно.
Смущает гармонист на улицах города спустя почти год после окончания войны. Сколько можно петь? Это было бы хорошо в 45м, мне кажется. А если это местный сумасшедший, то люди к нему уже должны привыкнуть и не реагировать на него.
Песня "Мы победили, значит,  будем жить! " смущает. Строчка не поющаяся и не образная, просто констатация факта.  Если вдруг есть такая польская песня, то лучше бы ее в оригинале процитировать, чтобы создать ощущение польского все-таки города.
Обилие слова "фасад" в начале тоже не добавляет легкости. О ткани почти летнего пальто вам уже сказали. А в Варшаве в апреле какие погоды обычно стоят? Ибо сочетание "сапоги, почти летнее пальто и два платка" тоже странно смотрится.

В общем, могу сказать, что задумка интересная, но остается ощущение, что читаешь конспект. И фактическому материалу не очень веришь, не погружаешься в обстановку 46 года и европейского города.
А вот идея с половицами, на которые нельзя наступать, и которые таки сработают - это было хорошо, правильно. Отличный прием.

+3

20

White Light|0011/7a/32/4605-1547634949.jpg написал(а):

А что непонятно?

соглашусь с Gray, непонятно как героини связаны между собой, что на самом деле случилось с Фридой, такого рода детали. С удовольствием бы почитала развернутую версию, история хороша, героини вызывают симпатию, а сам текст читается легко, если не торопиться. Спасибо Вам))

+2